Последний вальс смерти

Воздух в конце июня был густым, сладким от тополиного пуха и ощущения окончания. Одиннадцатый класс, как тяжелый, потрепанный корабль, наконец причалил к берегу под названием «Выпускной». Все экзамены были сданы. Оценки — тайна, которая перестала быть важной. Впереди была только одна ночь — прощальная дискотека в украшенном шариками и гирляндами спортзале. Эдди стоял перед зеркалом в своей комнате, поправляя галстук на новом, довольно сносном костюме, который Клаус настоял купить. Он выглядел старше. Взгляд, который год назад был полон паники или пустоты, теперь был просто спокойным, немного усталым. Он поступил на факультет лингвистики и перевода в университете родного города. «Языки — это системы. Логичные. В них нет места двусмысленностям, если ты знаешь правила», — объяснил он Астеру. Клаус, его опекун и ангел-хранитель, не мог приехать на выпускной — его новая, мрачная и мощная серия картин «Осколки молчания» наконец-то получила признание, и его пригласили на важную биеннале в другом городе. Астер в соседней комнате (он практически жил у Клауса и Эдди последние месяцы) ругался с галстуком на шее. Он поступил в консерваторию, но на факультет звукорежиссуры. «Классику оставим Мэри, а я буду делать из этого басы, от которых стены трястись будут», — заявил он. Их взаимоотношения с рыжеволосой скрипачкой стали ещё ближе. Не пара, но и не совсем друзья. Они стали странным, но прочным дуэтом: она со своей скрипкой в оркестровой яме, он — с гитарой и мощным голосом. Мэри, чьи рыжие волосы теперь были ещё ярче на фоне чёрного выпускного платья, ждала их у входа в школу. Она поступила в ту же консерваторию, но на академическое исполнительское искусство. Её мечта — играть в большом оркестре, и она была на пути к этому. Джон стал более увереннее. Плечи расправлены, взгляд из-под новой стрижки был не робким, а сосредоточенным. Он поступил в школу дизайна. За год он научился не просто прятаться, а преобразовывать свой страх и боль в графику, в линии, в цвет. Тони пришёл один. Он был в строгом костюме, и в его манерах уже угадывалась будущая выдержка врача. Он поступил в медицинский. Его решение было прямым следствием всего пережитого — он хотел научиться исцелять не только тела, но, возможно, когда-нибудь и души. Он поймал взгляд Эдди через толпу и просто кивнул. Эдди кивнул в ответ. Между ними не было дружбы, но было уважительное перемирие, почти профессиональное понимание. Так было проще для обоих. Тревис подъехал на такси, вышел в идеально сидящем костюме. Его белые волосы были безупречно уложены, а хмурый взгляд приобрёл новое качество — ледяную проницательность журналиста-расследователя. Он поступил на факультет журналистики. Эрик считал, что из него получился бы отличный контрразведчик в информационном поле. Тревис видел себя иначе — тем, кто разоблачает грязь и манипуляции, которые сам когда-то практиковал. Его целью были корпорации и власти, а не школьники. Он шёл по коридору, и младшие ученики невольно расступались. Он был мрачен и ни с кем не здоровался. Майкл появился последним. Не на такси, не пешком. Он вышел из-за руля потрёпанного, но яростно блестящего мотоцикла «Harley-Davidson» старой модели, который он, как выяснилось, собирал и реставрировал весь год в гараже у одного знакомого механика. Он не поступил в вуз. Он устроился в автосервис и параллельно учился на мотомеханика. Но это было не просто ремесло. Он открыл в себе талант и страсть к кастомизации — превращению старых железных коней в уникальные, агрессивные произведения искусства на колёсах. Он был в чёрной кожаной куртке поверх рубашки, и на его когда-то модельном лице теперь была не надменность, а сосредоточенная уверенность человека, который наконец-то нашёл своё дело. И вот они все были здесь, в одном помещении, под мигающими дискотечными шарами. Музыка гремела, но казалась лишь фоном для тихого спектакля окончания детства. Астер нашёл Эдди у стола с напитками. — Клауса действительно не будет? — перекрикивая музыку, спросил он. Эдди покачал головой. — Он прислал сообщение. Говорит, выставляет «Осколки» в соседнем городе. Это важнее. Астер хмыкнул. — Ну, мы и сами справимся. — Да, — согласился Эдди. — Справляемся. Они стояли рядом, наблюдая, как Мэри что-то оживлённо рассказывает подругам, как Джон осторожно танцует у края зала, как Тони о чём-то говорит с классным руководителем, как Тревис стоит в тени, наблюдая, а Майкл, отхлебнув газировки, уже поглядывал на выход к своему мотоциклу. Они не были друзьями. Они были осколками одного взрыва, разлетевшимися в разные стороны. Кто-то собрался заново, кто-то заточил свои края, кто-то унёс свои раны с собой. Но сегодня, в эту последнюю школьную ночь, они были просто выпускниками на пороге. У каждого в кармане лежал билет в своё будущее. У Эдди — в мир языков и тишины. У Астера и Мэри — в мир звуков, старых и новых. У Джона — в мир линий и цвета. У Тони — в мир белых халатов и ответственности. У Тревиса — в мир слов-обличителей. У Майкла — в мир рёва двигателей и блеска хрома.

***

В зале царил предрассветный хаос уставшего веселья. Шары лопались под ногами, гирлянды мигали на последнем издыхании. Большинство уже просто стояли кучками, смеялись хриплыми от крика голосами, делали последние селфи. И тут диджей, поймав общее настроение, поставил медленную композицию — что-то душевное и ностальгическое. На площадке образовался круг. Пары потянулись друг к другу. Астер, до этого дурачившийся с Эдди и парой ребят, замер. Его взгляд нашёл Мэри через толпу. Она стояла с подругами, улыбалась, перебрасываясь репликами, но её глаза тоже искали его. Он не стал церемониться. Просто подошёл, слегка кивнул её подругам, те с ухмылками отступили, и протянул руку. — Ну что, рыжуля? Осмелишься станцевать с царём тяжёлой музыки? Мэри рассмеялась, положила свою ладонь в его, и они растворились в медленно кружащейся толпе пар. Он был неловок в медленных танцах, но она вела его лёгкими, почти незаметными движениями. Её голова едва доставала ему до подбородка. Они не разговаривали. Просто кружились под музыку, которая уже почти не была слышна поверх гула голосов и биения их собственных сердец. В этом движении был весь их год — от неуверенного разговора на лестнице до вот этого простого доверия в объятии на пороге нового мира. Эдди наблюдал за ними из своего угла у колонны. На его лице была не грусть, а тихое, глубокое удовлетворение. Он видел, как пальцы Астера осторожно сомкнулись на талии Мэри, как она что-то прошептала ему на ухо, и он улыбнулся своей редкой, по-настоящему беззаботной улыбкой. Именно в этот момент в кармане Эдди завибрировал телефон. Он отвернулся от танцпола, достал его. На экране горело имя «Клаус». Он принял вызов, прижав трубку к уху и пробираясь к выходу, чтобы было слышнее. — Клаус? Ты где? — На трассе, — голос Клауса звучал устало, но ровно. Вдали слышалось шуршание колёс по асфальту. — Скучный ужин с критиками кончился. Выехал. Буду часа через три. Ты как? Всё ещё на этом своём карнавале? Эдди обернулся, взгляд его скользнул по залу: по танцующим Астеру и Мэри, по Джону, который теперь разговаривал с кем-то из одноклассников, не заикаясь, по одинокой, гордой фигуре Тревиса у стены, по мелькнувшей в дверях кожаной куртке Майкла. — Да, — сказал Эдди, и в его голосе была непривычная, лёгкая теплота. — Никаких драк? Никаких происшествий? — в голосе Клауса зазвучал отцовский, профессиональный подозрительный интерес. — Никаких, — Эдди усмехнулся. — Все слишком устали даже для драк. Танцуют. Прощаются. Клаус выдохнул.— Ну и ладно. Держись там. Скоро буду. — Я... я скоро пойду домой. Астер ещё останется, наверное. — Понятно. Ну, до встречи. И... поздравляю с окончанием. По-настоящему. — Спасибо, дядя. И тебе — с выставкой. Береги себя на дороге. Он положил трубку и ещё раз взглянул на зал. Медленный танец подходил к концу. Астер и Мэри остановились, но он не отпускал её руку, что-то говоря, а она слушала, улыбаясь. Эдди понял, что его время здесь закончилось. Он незаметно прошёл к гардеробу, взял свою куртку и вышел на прохладное, предрассветное крыльцо школы. Воздух был чист и свеж после душного зала. Он не стал ждать такси. Решил пройтись. Школа осталась позади — огромное, тёмное здание, в нескольких окнах которого ещё мигали огни праздника. Он шёл по пустынным улицам своего спального района, и в груди у него не было тяжести, а была лишь лёгкая, усталая пустота после долгой работы. Работы по выживанию. Которая, наконец, была сделана. Он знал, что дома его ждёт пустая, но знакомая квартира, которую он скоро тоже покинет, но сейчас это был его дом. Туда скоро приедет Клаус с дороги. Туда, возможно, позже нагрянет Астер, шумный и счастливый. А пока он шёл один, и в этом одиночестве не было тоски. Была тихая уверенность человека, который прошёл через огонь, выжил и теперь, наконец, может позволить себе просто идти вперёд, слушая, как его собственные шаги отдаются в тишине наступающего утра. Школа кончилась. Детство — тоже. Впереди была жизнь. И она, кажется, только начиналась.

***

Квартира была погружена в предрассветную синеву. Эдди сидел на полу в гостиной, прислонившись к дивану, с гитарой на коленях. Инструмент был недорогим, но хорошим, полным тёплого звука — подарок Клауса на последний день рождения. «Каждому лингвисту нужно свое слово, а каждому выжившему — свой голос», — сказал тогда Клаус, вручая футляр. Эдди не стал известным музыкантом, но научился выводить несколько меланхоличных переборов. Это помогало думать. Или не думать. Он перебирал струны и смотрел в окно, где чёрное небо уже начинало светлеть до свинцово-серого. Прошло уже больше четырёх часов с того звонка. «Буду часа через три», — сказал Клаус. Но Клаус иногда засыпал на заправках, если уставал. Или задерживался, чтобы сделать набросок рассвета. Эдди не волновался. Просто ждал. Гитара в его руках была тёплой, живой. Он вспоминал, как Клаус учил его завязывать струну. Он наблюдал за тем, как его большие, неуклюжие пальцы совершали ювелирную работу. он вспоминал, как он ворчал: «Ты тянешь, как будто пытаешься вытащить смысл из стихотворения. Расслабься. Дай звуку быть». Звук был. Тихий, печальный, одинокий. Он заполнял пустоту квартиры, где каждый предмет напоминал о дяде: запылённая палитра на книжном шкафу, банка с кистями на подоконнике, недопитая чашка холодного чая у компьютера. И вдруг тишину разорвал визгливый, настойчивый звонок мобильного. Эдди вздрогнул, палец сорвался со струны, издав фальшивый, болезненный звук. Экран телефона, лежавшего рядом на ковре, светился: «Клаус». Облегчение, острое и сладкое, волной накатило на него. «Наверное, просит встретить, или что-то забыл», — подумал он, смахнув внезапно навернувшиеся слезы усталости и ожидания. Он взял трубку. — Клаус, ты где? Уснул? — спросил он, не скрывая лёгкого упрёка. Но в ответ был не знакомый усталый басок, а чужой, официальный, слишком спокойный мужской голос: — Алло. Это полиция. С кем я говорю? Мир вокруг Эдди не замер, не остановился. Он, наоборот, резко ускорился, завертелся, исказился. Он видел свои пальцы, всё ещё сжимающие гриф гитары, видел серый свет в окне, но звуки доносились как из-под толстого слоя воды. — Это... Эдди Пейдж, — выдавил он из себя. — Это телефон моего дяди. — Эдди, — голос стал ещё более осторожным, почти нежным, и от этого стало в тысячу раз страшнее. — Мне очень жаль. Ваш дядя, Клаус Пейдж, попал в серьёзную аварию на трассе... Дальше были слова. Много слов. «Скользкая дорога». «Фура». «Не успел вырулить». «Мгновенно». «Не страдал». Но они не складывались в смысл. Они были просто набором страшных, леденящих звуков, которые били по его сознанию, как молотки. Эдди опустил руку, и аппарат мягко упал на ковёр. Чужой голос ещё что-то говорил оттуда, из далёкого, чудовищного мира, в котором Клаус... Больше не существовал. Он сидел на полу, обняв гитару, как единственное, что осталось от земли под ногами. Он не кричал. Не плакал. Он просто сидел и смотрел в окно, где серый свет постепенно размывал контуры ночи. Но для него свет больше не наступал. Он только что получил свой самый страшный урок взросления: мир может отнять всё в одно мгновение. Даже того, кто стал твоей стеной, твоим домом, твоим тихим спасителем. Гитара в его руках была холодной. Дерево, металл, пластик. Не тёплый голос. Не смешок в мастерской. Не рука на плече. Просто вещь. Где-то в городе Астер, наверное, провожал Мэри. Где-то Тони, возможно, уже спал. Где-то Майкл и Тревис строили свои новые жизни. А он сидел здесь, один, в квартире, которая вдруг перестала быть домом и превратилась в склеп с воспоминаниями, и слушал, как тишина после того звонка становилась самой громкой, самой невыносимой вещью на свете.

***

Солнце взошло, как ни в чём не бывало. Оно заливало комнаты настойчивым, почти оскорбительным светом, в котором плясала пыль. Эдди всё ещё сидел на полу в гостиной. Поза была прежней, только гитара лежала рядом, как ненужный кусок дерева. Телефон затих. Он не знал, сколько прошло времени. Пять минут? Пять часов? Его мозг отказывался думать. Он лишь фиксировал бессмысленные детали: трещинка в паркете, сколько шагов до телефона, как меняется свет на стене. Мысль «Клауса нет» была не мыслью, а огромной, чёрной, бездонной дырой, приближаться к краю которой было страшнее смерти. Он просто смотрел в эту дыру, не в силах осмыслить её размеры. Потом снова зазвонил телефон. Не тот, упавший, а стационарный, на кухне. Пронзительный, механический звук врезался в тишину. Эдди вздрогнул, как от удара током. Звонок не умолкал. Десять гудков. Пятнадцать. «Надо ответить. Кто-то должен ответить. Клаус не ответит» — этот обрывок мысли, холодный и ясный, пронзил оцепенение. Он поднялся. Ноги были ватными. Эдди дошёл до кухни, поднял трубку. — Алло? — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Эдди! Чёрт возьми, где ты?! — в трубке вырвался голос Астера, полный тревоги и сбивчивого облегчения. — Я сто раз звонил на мобильный! Я проводил Мэри и решил заехать к тебе, дверь открыта, а тебя нет, я уже думал... Что случилось? Ты как? Эдди молчал. Он смотрел на стену, где висела картина Клауса — абстракция в синих и серых тонах, которую тот назвал «Штиль перед...». Он так и не договорил, перед чем. — Эдди, ты меня слышишь?! — Клаус, — прошептал Эдди в трубку. — Клауса... нет. На той стороне повисла тишина. Потом голос Астера, уже другой, приглушённый, осторожный: — Что... что ты имеешь в виду, «нет»? Он не вернулся? — Он... разбился. На трассе. — Эдди произнёс это, и слова, наконец, обрели чудовищную, реальную форму. Они вышли из него, как ледяные осколки. — Полиция звонила. Наверное.. час назад. Он... мёртв. Он услышал, как на том конце Астер задыхается, как падает трубка. И потом Астер снова заговорил. Уже собранный, жёсткий, как сталь: — Не двигайся. Сиди там. Я буду через десять минут. Эдди положил трубку. Он вернулся в гостиную, сел на диван и уставился на гитару. Через некоторое время дверь распахнулась. Астер был бледен как полотно, на его лице читался ужас, смешанный с дикой решимостью. Увидев Эдди, он сразу подошёл, опустился перед ним на колени, схватил его холодные руки. — Эдди, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Я здесь. Эдди медленно перевёл на него взгляд. Узнал. Кивнул. И это был всё его ответ. Потом приехали люди в форме. И снова пришлось говорить, подписывать что-то. Эдди делал это механически, глядя сквозь них. Астер вёл все переговоры, его голос был низким и твёрдым. Он спрашивал о деталях, о том, куда... куда нужно ехать. Оформлять. Идентифицировать. В какой-то момент Эдди встал и пошёл в мастерскую. Дверь была приоткрыта. Там всё было как всегда: незаконченная картина на мольберте, запах краски и скипидара, пыль на палитре. На табурете лежал смятый, заляпанный краской фартук Клауса. Эдди взял его, прижал к лицу. Пахло им. Настоящим, живым. И только тогда, вдохнув этот знакомый, дорогой запах в пустоту, где больше никогда не будет его владельца, Эдди наконец разрыдался. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом, как ребёнок, потерявшийся в самом страшном лесу. Астер стоял в дверях, не решаясь подойти. Он просто стоял на страже, пропуская эту боль, давая ей выйти. День только начинался. Самый длинный и самый чёрный день в жизни. Впереди была бумажная волокита, похороны, пустая квартира, взрослая жизнь без единственного по-настоящему родного человека. Но пока он стоял в мастерской, обняв грязный фартук, а его друг стоял у двери, беря на себя весь ужас мира снаружи, был хоть какой-то намёк на то, что в этом вакууме потери он не задохнётся. Не сразу. Не сегодня. Потому что Астер сдержал своё главное обещание: «Я никуда не уйду». Даже когда мир рухнул самым жестоким и окончательным образом.