2.2

Эпизод второй, часть вторая Клеймо. Вот прошёл уже четвёртый день и третий час допроса, но всё без результата. Как сказали врачи, девушка уже могла разговаривать, но не слишком. Ее голос походил более на кривой и хриплы шепот. Несмотря на все запреты, касающиеся её психического здоровья, её не отпускали даже на перерывах. Рейн в допросах не участвовал. Девятнадцатилетняя Виктория смотрела на стол перед собой, волосы её были кое-как перевязаны. На губах ещё оставались синие следы от долгого пребывания в воде. Одежда, в отличии от всего другого, была новой и опрятной — Вейтерс позаботился о том, чтобы девушку привели в порядок. После последних событий, он её больше не встречал: медсестры не подпускали к ней никого постороннего, говоря, что ей нужно больше времени на восстановление. Рейн уже давно наслушался историй о ней, что бродили по всему бюро. Некоторые были чистой выдумкой, плодом воображения, что расцветал среди скучной монотонной работы. Другие, возможно, долей правды, ведь никто не знал кто она, откуда и где хоть какие-то её родные. Даже её имя они узнали с большим трудом. Она хранила молчание. В один из дней позже они всё же увиделись. Девушку выводили из комнаты допроса с очередным провалом, когда Вейтерс направлялся в свой кабинет. Взгляд Виктории всё так же был уткнут в пол, а с двух сторон её придерживали за руки. Рейн остановился на секунду посмотреть, насколько улучшился или ухудшился ее вид. Его брови нахмурились, увидев новые и свежие раны, которых при его обыске не было. Её провели дальше — в место, из которого она не выходила, и куда кроме «посвященных» никого не подпускали. Будто считали угрозой и пытались изолировать от других. Спустя два дня Вейтерс, опершись о ширму двери, стоял в кабинет своего начальника — человека, который когда-то спас ему жизнь, который стал всем для ещё молодого и наивного Рейна. — Отдайте её мне, — повторил уже несколько раз Вейтерс. — Она не в состоянии что-либо рассказать. Вы сами знаете, слишком давите. За всё время вы так и не получили никакой информации от нее. — Мы не можем согласиться на это. По отчётам она ещё не до конца здорова, чтобы мы могли её выписать. Рейн, у нас свои методы разговора с такими людьми. Рано или поздно она всё расскажет. Скрещённые на груди руки Вейтерса сжались в кулаки. Он понимал, какие методы они используют и как это не раз помогало в расследованиях, но здесь другой случай, абсолютно другой. Рейн не знал, виной ли тому то, что именно он её нашёл или слишком тяжёлое состояние, но он не мог оставить её здесь. Он чувствовал, что рано или поздно она не выдержит — будто читал это в её стеклянных глазах. — Уверяю, я позабочусь обо всём. Лучше войти в её доверие. Она еще несколько секунд оставалась в сознании, когда я нашел ее. Она помнит меня. Поэтому отдайте ее мне. Директор невольно поджал губы. Не понятно, был ли он слишком осторожен или была ли это девушка так важна ему, что он вцепился в нее клыками не желая отдавать. А может быть он расскусил наглую ложь о том, что девушка еще оставалась в сознании. Тем не менее, была причина, почему ее здесь держат. Есть повод, по которому она молчит и Рейн его не знал. Возможно, она была золотой добычей, но доказать они этого не могли, поэтому и держали. — Из-за нашего знакомства я доверюсь тебе, Вейтерс. Я дам распоряжение медсёстрам выдать всё, что ей нужно. Уже завтра сможешь забрать её, — тяжело вздохнув, согласился начальник, положив руку на стол. — Только помни, что она, скорее всего, не просто жертва обстоятельств. Будь осторожным. — Я справлюсь. Дверь с грохотом закрылась, Вейтерс ушёл. Начальник продолжал сидеть на своём месте, поглядывая сквозь стеклянные матовые стены кабинета на удаляющийся силуэт. Тихо посмеиваясь, он обернулся к полкам позади него, где хранились документы и ящики с бумагами. Там, внутри одного из них, лежал серебряный крестик — в небольшом футляре, специально ним подобранным. Начальник взял его в руки и включил лампу на своём столе, чтобы лучше разглядеть и прикинуть его стоимость. Поворачивая крестик на тыльную сторону, начальник ощутил резкое покалывание в руке. На месте, которым он держал крест, образовалась свежая рана — небольшая, всего царапина, но уже проступали капли крови. Брови начальника нахмурились. Вытерев капли об штаны, он положил крестик обратно в футляр и закинул его в тумбочку к прочему бытовому мусору.

***

Виктория сидела на кровати, она больше не смотрела в одну точку и судорожно пробегалась глазами по всему, что было в её комнате. Она снова чувствовала себя в опасности, даже когда ее сто раз уверяли, что не причинят вреда. Она не верила ни одному слову, ища предметы, чтобы как можно быстрее сбежать. Её комната была без окон, с тусклым освещением. Около её белоснежно застеленной кровати стояла тумбочка с лампой и медпрепаратами. Среди них были разного рода таблетки, которые прописал ей врач, но Виктория их не ела. Виктория слишком долго прожила ту жизнь в Анархии, зная, какой на вкус, цвет и запах яд. Она пропитывалась им каждый день — и вот, это снова продолжается. За ней тщательно наблюдали: за каждым её шагом, за каждым несказанным словом, за тем, как она спит от переутомления, и за реакциями её тела. Здесь ей были явно не рады. Отвлекла её открывающаяся дверь — медсестра снова вошла в комнату. Вместо того чтобы, как всегда, подойти к кровати девушки и временами насильно запихивать таблетки ей в горло, она начала собирать и складывать её вещи. Её эмоции выдавали то ли злость, то ли равнодушие. Она не смотрела на Викторию, лишь продолжала складывать всё нужное. Тогда в дверь постучали — не дожидаясь ответа, в комнату вошёл молодой мужчина, примерно двадцати пяти лет. Он молча оглядел тусклую комнату, вещи, которые собрала медсестра, и саму девушку. Она совсем не изменилась с момента, когда он впервые её нашёл, и от их последней встречи — она не стала выглядеть лучше, кажется, будто стало ещё хуже. Конечно, почти все её раны зажили, но точно не вследствии медицинского вмешательства. Синяки под глазами — следствие неспанных ночей и посиневшие, пересохшие губы. Руки и ноги были спрятаны за длинными рукавами одежды. Тёмная водолазка и такие же по цвету штаны сочетались с её рыжими волосами под каре и тёмно-зелёными глазами. Тот же абсолютно пустой взгляд, что не изменился с годами. — Я Рейн Вейтерс, следователь и теперь ответственный за расследование твоего дела. С этого момента ты будешь жить под моим наблюдением, — пройдя немного вглубь комнаты, он уловил незнакомый ранее запах, напоминающий горький миндаль. Виктория, сидящая на кровати, ничего не ответила. У неё не было реакции, и на лице не читалось никаких эмоций. Теперь её внимание привлёк вошедший мужчина, назвавшийся Рейном. Его волосы были короткими, доставая до глаз: то ли брюнет, то ли шатен — в тёмной комнате было не разглядеть. Глаза — глубокие, карие. Одет он был в тёмно-зелёную рубашку и чёрные брюки. Стоял с руками, спрятанными в карманах. Высокий, спортивного телосложения. Казалось, на несколько лет старше Виктории. Тон его голоса был немного грубый, но спокойный и уверенный. Он не смотрел на Ритчел с враждой — скорее с неким равнодушием. Она же в ответ не стала ему улыбаться или отвечать. Ритчел не помнила, кто её спас, и даже если бы помнила, не относилась бы к нему с уважением, благодарностью или доверием. — Вижу, смотришь с опаской, — сказал Рейн, забирая пакет с аккуратно сложенными вещами. — У тебя нет никого близкого, кого мы могли найти, поэтому будешь жить со мной. Если не доверяешь мне, тебя будет сопровождать медсестра. Подождав пару минут на ответ и так его не получив, Вейтерс обернулся к двери, сделав несколько шагов. Виктория подорвалась с места, но стразу же остановилась, когда встала с кровати. Рейн отвлекся и лишь мимолетно взглянул на нее из-за плеча. Он не сказал ни слова, зная, что ответа всё равно не последует, но обратился к медсестре, что всё ещё находилась в комнате: — Мы уходим. Ритчел, не евшая нормальную еду довольно долгое время, медленно переставляла ноги. Подойдя к двери, едва не упала, но Рейн придержал её за руку. Рука была тощей и казалась хрупкой в его ладони, но он как можно аккуратнее, чтобы не навредить, поддерживал её. К ней сразу же подбежала медсестра, но Вейтерс остановил её, не дав прикоснуться к девушке. Виктория встала, но отдёрнула руку, оставаясь позади него. Они находились на другом конце корпуса, и Рейн пришёл к ней, когда закончилась его смена. Сквозь окна в коридоре виднелся вечер. Солнце еще не полностью село за горизонт, но хоть что-то в радиусе ста метров уже было не разгледеть. Включеный свет, из нескольких кабинетов ниже, желтым светом осветлял пару метров перед зданием. А где-то там впереди проблескивали фонари машин, за негустыми деревьями. Мужчина, молча шёл впереди по длинному коридору, когда девушка, привыкая к ходьбе, плелась сзади. Немного подождав, пока за окном окончательно потемнеет, Ритчел, начала поправлять свой небрежный вид. Это отвлекло внимание от руки, которая потянулась к игле, спрятанной в одном из швов её штанов.

***

В тот день медсестра как всегда пыталась вколоть ей неизвестное лекарство, от которого начинало тошнить и сильно кружилась голова. Постоянно вертясь и отбиваясь, Виктория заставила медсестру рзозлиться и как всегда потянуться к тумбочке. Пока она отвлеклась, Ритчел выбила шприц у нее из рук, откинув его на несколько метров. — Дрянь, — выругалась медсестра ударяя ту по лицу, заставляя ее голову откинуться в сторону. Виктория опустила лицо внизь, наблюдая за движениями женщины через растрепаные волосы. Та в попыхах пыталась найти упавший шприц с иглой на земле. Поняв, что он куда-то закотился, пулей выбежала из палаты. У Ритчел было всего несколько минут найти его и спрятать, пока к ней не пришли люди с проверкой. Девушка знала куда пришелся удар и в какой стороне искать. Найдя его закотившимся под шкафом, она без колебаний и осторожно, чтобы не уколоться, вытащила иглу из пластикового основания шприца. Пока еще оставалось время быстро спрятала её в подкладку своих штанов — туда, где точно не станут искать.

***

Идя по тому же коридору, Виктория замедлилась, шаги давались все тяжелее, в голове крутилось, а тело уже не слушалось и вскоре упало от бессилия. Вейтерс остановился, обернулся к девушке и громко вздохнул, что-то нашептывая себе под нос. Он не собирался к ней подходить, лишь с расстояния смотрел на неё. Даже если это и были какие-то игры или инсценированная сцена бессилия, Виктория всё равно не смогла бы ему навредить, ведь она оставалась под воздействием препаратов, вызывающих слабость и сонливость. Времени играть с ней в эти игры у него не было, поэтому он, неспеша, подошел к ее лежавшему на полу телу. Немного наклонившись, он в ту же секунду перехватил летящую прямо в его шею руку с иглой. Виктория со всей силы нацелилась в Рейна. Прищурив глаза и поняв, что не сможет сопротивляться, ослабила хватку. Мужчина положил пакет на пол, второй рукой забрал иглу из её ладони и отпустил девушку, давая ей возможность подняться самостоятельно. — Со мной эти игры в обморок не пройдут, — проговорил Вейтерс. Он внимательно рассматривал кончик иглы, пытаясь понять, не был ли он чем-то пропитан. — У медсестры реакция медленнее, чем у меня. — У неё был пистолет, — тихо, с хрипом сказала девушка. Мужчина впервые услышал ее голос. Рейн немного удивился, но не подал виду. По отчётам с её допроса и ежедневному наблюдению, Виктория Ритчел с момента попадания в бюро сказала лишь несколько предложений, из них узнали только ее имя и фамилию. Она не давала показаний, ни о чём не просила медсестёр, даже будучи наедине с собой, она хранила молчание. — Откуда знала, что я без оружия? — попробовал продолжить разговор Рейн. Девушка больше не отвечала — ни в момент, когда он открыл для неё дверцу своей машины, ни по дороге домой, ни по приезду. Как ни странно, она не спала всё это время, игнорируя признаки усталости, но он не спешил уверять, что с ним она в безопасности. Они приехали ближе к десяти вечера, за окном была поздняя осень. Остановились около небольшого одноэтажного дома с гаражом. Соседей у него, на удивление, не было — лишь небольшой лес позади и, по отголоскам лягушек, недалеко находилось небольшое озеро. Дом был убран, ничего лишнего, ничего разбросанного, в коричневых тонах. Рейн большую часть времени проводил на работе, дом в это время оставался пустым. Виктория заметила, что у него не было расставленных личных вещей: ни одной рамки с фотографиями, отложенной книги, кружки, журналов, растений. Дом был заполнен мебелью и картинами, но всё было не его — будто он вот-вот собирался отсюда съезжать или только недавно заселился. Во дворе — надёжно спрятанная камера под крышей. В комнатах — камеры на карнизах со светлыми шторами. Она продолжит находиться под круглосуточным наблюдением. — Они не работают. В этом доме нечего грабить, — сказал Рейн, уходя в одну из комнат с её вещами. — Если захочешь убежать отсюда — убегай сейчас. Возвращаясь, он указал на комнату, в которой только что был, сказав, что теперь она принадлежит Виктории, и коротко описал планировку дома. Закончив рассказ, направился в свою комнату недалеко от гостиной, бросив напоследок, что завтра вернётся поздно. Виктория легко кивнула и, ещё раз оглядев дом, пошла в свою комнату. Двери были дубовые, в тон остальному интерьеру и мебели. Внутри — свежезастеленная кровать, рядом небольшой ночной столик с лампой и пакет с вещами, собранными медсестрой. Прямо напротив дверей располагалось окно, выходящее в лес. С другой стороны стоял шкаф — пустой, как будто ждал своего первого жильца. Она подошла к кровати и включила лампу: её мягкий свет лёг на холодную простыню. Виктория с интересом провела пальцами по тёмно-синим узорам. Аккуратно откинув одеяло и подушки, слегка примяв матрас, она оглядела углы комнаты, включая такие же тёмно-синие шторы. Проверила всё: разъёмы розеток, пространство под кроватью и за ней, карниз, подоконник. Последней осталась маленькая полка с несколькими книгами — похожая на ту, что она видела в гостиной. Книги были вытерты от пыли, аккуратно сложены, глубоких багровых оттенков. Не отводя от них взгляда, Виктория вернулась к кровати и медленно села. Казалось, на секунду её отпустило — мягкий матрас прогнулся под её весом так естественно, будто ждал её много лет. Она не помнила, когда в последний раз спала в ухоженном доме, в чистой постели, на настоящей мягкой кровати. Бетонная койка в медпункте, где она провела больше недели, была не худшим вариантом: не будь там подозрительной медсестры, она бы точно проспала пару дней подряд, беззаботно валяясь в тишине, питаясь таблетками и ржавой водой. Затем обернулась к пакету — тому самому, что всё время был в руках Вейтерса. Внутри лежала сменная одежда, несколько пачек таблеток, которые Рейн не забрал, предоставляя Виктории возможность самой решать, чем себя травить, а также упакованые шприцы и ампулы. Лекарств было немного — ровно столько, чтобы иметь повод снова приблизиться к девушке и якобы заботливо передать нужные препараты. Переодеваться на ещё грязное тело она не стала, но лечь на мягкое одеяло — слишком уж хотелось.

***

Викторию всю ночь мучили кошмары. Она бежала, падала, не успевала подняться и снова оказывалась на земле, марая руки о сырую землю и утреннюю росу. Её будто преследовала собственная тень с ножом в руках. Ритчел останавливалась, пытаясь рассмотреть свои ладони, — и тут же снова оказывалась в гостиной своего дома, с тем же ножом, который когда-то отдала ей любимая тётушка, и с теми же стеклянными глазами, наблюдающими за происходящим. И вот она снова просыпается. Потом ещё раз. И ещё. На лбу выступил холодный пот, а сама она не замечала, как ворочалась с боку на бок уже несколько часов. Казалось, у неё жар — тело ломало лихорадкой. Лежать больше было невозможно: мышцы ныли, но эта боль уже не отличалась от другой, той, что преследовала её всегда. Опираясь на косяк двери, еле стоя на ногах, Виктория прошла по небольшому коридору к кухне, не включая свет. К счастью, луна была на её стороне: через широкое окно она разглядела стоящий на краю стола графин с водой — наверняка оставленный её нынешним соседом по дому. Сделав осторожные шаги, Виктория не стала сразу наливать воду: лишь взяв графин, поднесла к лицу, принюхиваясь и слегка встряхивая, наблюдая, как вода перекатывается волнами. Лёгкий ветерок колыхнул занавески. Только тогда она посмотрела в поисках стакана — но резкая боль не дала ей сделать и шага. Графин выскользнул из пальцев, ударился о плитку и разлетелся на куски. Сама Виктория упала бы следом, если бы чья-то сильная рука не удержала её. Вейтерс не дал ей встретиться с холодным полом. Отодвинув стул ногой, он усадил девушку, коснувшись её лба — она буквально горела. Полусонный Рейн открыл шкафчик в углу кухни, рылся там несколько секунд и достал таблетки. Перешагивая осколки, набрал в стакан воды. Виктория была слишком одурманена, чтобы понимать, что происходит. Холодная рука, касающаяся её щеки в попытке заставить проглотить неизвестные медикаменты, на мгновение привела её в чувство. Ритчел перехватила его запястье, впиваясь ногтями так сильно, как могла. Хватка Вейтерса ослабла, но он не отпустил. — Ты горишь. Пьёшь таблетки здесь — или травишься и подыхаешь в нашей больнице, — сказал он, не позволяя ей отвернуться. В глазах всё плыло, и она не могла сказать, кто перед ней стоит. Но этот голос она помнила. Сопротивляться сил уже не было, хоть она и держалась за его руку мёртвой хваткой — чистый выброс адреналина. — Я сама, — Виктория подняла на него свои зелёные глаза. Не стоит ему доверять. Никому не стоит. Смирившись, что хуже уже не будет, Ритчел забрала пилюли с его ладони и дрожащей рукой потянулась к стакану на столе. Проглотить их было больно, но через десяток минут она уже проваливалась в сон, разваливаясь в кресле. На руке Вейтерса остались красные полукруги от её ногтей. Его карие глаза ещё несколько минут наблюдали за ней. Он считывал дыхание, движения век, прикоснувшись к шее — проверял пульс. Сердце билось едва уловимо, дыхание было тихим но рваным. Тело, как всегда, покалывало, но неприятные ощущения будто постепенно отступали. Перед глазами всё было туманным, но расплывчатый мир становился чётче с каждой секундой. Над ней уже был тёмно-коричневый потолок — непривычный, но будто знакомый по оттенкам. Зелёные глаза сместились к окну: на дворе темнело, а осень во всю красовалась багрянцем, смешиваясь с хвойными деревьями. Оперевшись на ладони, девушка попыталась встать. Рядом стоял ночной столик и вещи из больницы, которые так никто и не разобрал. Несколько минут Виктория прислушивалась к себе, смотря в пол. Потом взглянула на одежду: всё так же, как и в тот день, когда она сюда попала. Подтянув широкие штаны к колену, она увидела, что свежие раны почти затянулись — как и синяки от малейшего удара. Виктория медленно провела пальцами по рубцам и старым шрамам, опускаясь ниже — к лодыжке, где был самый старый след: терновый венец. На секунду её пробил ледяной ужас — животный, первобытный. Этот шрам напоминал: её всё ещё ищут. Не забудут. Не простят. Она хотела исчезнуть. Навсегда. Ощутить безопасность, легкость, вдохнуть полной грудью. Бежать не от страха, а просто потому что может. Плакать не от безысходности, а от облегчения. Смотреть на мир с восхищением. Прожить жизнь иначе. Но запертая в петле своей судьбы, она не имела шанса. Ей не светит ни-че-го. Из тумана её выдернул тихий шорох у двери — как оказалось, она даже не была закрыта. В проёме стоял Вейтерс: тёмные брюки, тёмно-синий свитер, пальто на плечах. Его лицо выглядело уставшим, а синяки под глазами — следами долгих бессонных ночей. Оперевшись о дверной косяк и скрестив руки, он тихо ждал, когда Виктория заметит его. — Проснулась? Виктория, обернувшись лицом к парню, еле заметно кивнула, пряча оголённые шрамы под теми же широкими штанами. Парень, приняв ответ, больше ничего не сказав и попутно снимая пальто со своих плеч, направился в сторону кухни. Провожая его взглядом, девушка вздохнула, убирая непослушные кудри со своего лица. Он вернулся, держа в руке аптечку, но не спешил входить в комнату сразу же — внимательно смотрел на Ритчел, будто проверяя её реакцию. Не заметив сопротивления или хотя бы страха, он перешагнул порог и неспешно подошёл к кровати, положив аптечку по другую сторону от места, где она сидела. Виктория наблюдала за его действиями: аккуратными, размеренными, оценивающими. Следила за тем, как он смотрит, какие слова подбирает. Как и он следил за её дыханием, тембром голоса, направлением взгляда. Он не дал ей умереть уже второй раз, всегда оказываясь рядом в нужный момент — будто надеялся на её расположение. — Твои раны нужно обработать, — проговорил Рейн, выискивая что-то в аптечке. — Нет необходимости, — хрипло ответила Ритчел. Вейтерс пропустил её слова мимо ушей. Он видел, что Виктория нуждается в медицинской помощи: она едва могла держаться на ногах. Видел и понимал всю ситуацию, но не спешил с вопросами — если она может говорить, то рано или поздно расскажет. Намочив ватный кусок спиртом, он терпеливо ждал, держа его в руке. — Я не доверяю тебе настолько, чтобы дать тебе сделать это самой. — Наши взгляды совпадают, Рейн Вейтерс, — уверенно произнесла она его имя, не отводя от него глаз. — Ты не просыпалась около трёх дней. Тебя накрыла лихорадка, — начал Рейн с другой стороны разговора. — Сегодня утром твоё состояние немного улучшилось, поэтому я съездил по своим делам. Он сделал паузу, когда девушка едва заметно улыбнулась — совсем чуть-чуть, краешком губ. — За время, пока меня не было на работе, я узнал, что мой начальник умер. Никаких улик убийства, серьёзных повреждений или заболеваний у него не нашли, — проговаривал он смотря на девушку прямо, не отводя глаза. — Я разбирал вещи в его кибинете и нашел вот это. Всё ещё держа вату в одной руке, второй он потянулся к карману. Виктория заметно напряглась и даже дёрнулась, пока не увидела серебряный блеск. На длинной цепочке висела вся её жизнь, весь её смысл — всё, что у неё было. Ее глаза округлились, стали хищно-кошачьими, впиваясь в очертания крестика и не сводя с него взгляда, покачиваясь в такт его движению. — У меня много вопросов к тебе: как ты здесь оказалась, с кем связана, какую опасность несёшь за собой. Но пока что это единственная вещь, которую я могу предложить взамен на содействие. — Ты отдашь мне его только если я позволю обработать свои раны? — спросила Виктория неосознано прикрывая руками невидимые под тканью шрамы. — У меня нет желания навредить тебе. — Ещё как есть. Несмотря на скрытые и довольно подлые подозрения девушки, Рейн держался уверенно: говорил ровно, дышал спокойно, смотрел прямо. В одной руке у него была вата, во второй — на двух пальцах свисала серебряная цепочка. Виктория, опираясь на другую руку, протянула первую в его сторону — всего на треть пути, не приближаясь слишком сильно. Ткань на рукаве поднялась, и под ней показались такие же старые рубцы. Доли секунды хватило, чтобы она успела спрятать их обратно, но и этого было достаточно, чтобы парень их заметил. Он не удивился — видел их ещё тогда, когда они встретились во второй раз. Тогда он так же заметил, как сильно держали хрупкие женские руки двое охранников. Тяжело вздохнув, Рейн наклонился к ней и аккуратно уложил крестик в её ладонь, не дотрагиваясь до сухой кожи. Зелёные глаза Ритчел внимательно следили за происходящим. Крестик был её собственностью — тем, что всегда возвращалось к ней, кем бы он ни оказался взят. Кусок металла, несущий на себе капли крови, её гибель и её же спасение. Сжав ладонь и закрыв глаза, она прошептала себе под нос что-то неразборчивое. Если бы не лёгкое подрагивание губ, Рейн бы и не заметил. Спустя несколько секунд она посмотрела на сжатую ладонь и надела крестик на шею, поправив его в районе груди. Вейтерс всё это время молчал, наблюдая. Когда Виктория снова взглянула на него, он подвинулся ближе к середине кровати. Она начала с рук. Свет падал так, что её лицо скрывалось в тени за распущенными волосами, и Рейн не мог увидеть её реакцию. Закатив ткань почти до плеч, она оголила изуродованную кожу, усыпанную хаотичными порезами. Какие-то были старыми, чудом зажившими; какие-то — свежими, воспалёнными. Были и недавно вскрытые шрамы, покрытые коркой. Рейн отметил про себя, что все они были сделаны вручную — тонкие, ровные, почти хирургические. Ни случайных ушибов, ни ссадин. Снова смочив вату спиртом, он аккуратно коснулся её запястья, притягивая руку ближе под коричневатый свет лампы. Осторожно проходясь по каждому ранению, он не заметил даже намёка на реакцию боли: ни дрожания, ни шипения, ни слов. Карие глаза не отрывались от процесса, оценивающе изучая каждое движение. Вдруг девушка нарушила молчание: — Когда похороны? Несколько минут Рейн молчал, заканчивая работу. Потянувшись за бинтом, он невзначай бросил: — Они уже прошли. Девушка не ответила. От скуки она посмотрела в окно — верхушки деревьев покачивал тихий ветер. Было около одиннадцати вечера, и хоть Виктория проспала почти три дня, ее всё равно клонило в сон. Закончив с руками, Вейтерс сменил вату, пока Виктория подворачивала штаны. Порезы на ногах оказались ничуть не лучше — местами даже хуже. Его взгляд задержался на одном из них. «Терновый венец», обхватывающий ногу. Кожа вокруг была посиневшей и потрескавшейся. Ритчел заметила его взгляд и, отведя взгляд к окну, почти шепотом сказала: — Клеймо. Рейн снова потянулся к аптечке, достал мазь с запахом сухих трав, а затем аккуратно обмотал её ногу бинтом. Волосы падали ему на глаза, но он почти не отрывался, чтобы их поправить. Закончив, он сложил всё обратно, давая девушке возможность наконец выдохнуть от неприятных ощущений, которые каждый раз пробирали её до озноба. Это была самая малая плата за крестик. Рейн уже собирался уходить, но у двери остановился: — Завтра я собираюсь съездить на кладбище — навестить умершего. Если хочешь, можешь поехать со мной. Не дожидаясь ответа, парень скрылся в коридоре, закрыв дверь. В нём было что-то иное, отличавшее его от всех людей, встречавшихся Виктории. То ли дело в карих глазах, то ли в спокойствии — она не знала. Посмотрев на перевязанные руки, она взглянула и на крестик. Преданность. То, что спасёт её. За окном ветер не стихал — казалось, даже усилился. Ливень бил по земле всё сильнее, гром гремел, а молнии подсвечивали ночное небо.

***

Когда-то она видела сон — очень старый сон. Она стояла среди тёмного, холодного, туманного леса. Она была там не одна: в нескольких метрах за ней стояла девушка. Внешность Виктория не помнила — только крестик в её руках. Тогда она отчётливо слышала её слова в своей голове. Каждое слово отзывалось эхом со всех сторон и врезалось в память. — Бог праведен, Он стоит за правдой, и правдой является. Он повелевает солнцу восходить над злыми и над добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Он — Отец всего живого и мёртвого; Он является всем и ничем. В Нём — жизнь, и жизнь была светом человека. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. И не поддашься искушению ты, когда примешь помощь Его, ведь Господь един — властный над всем и вся. Прими Его — и увидишь закаты и восходы. Уверуй — и увидишь всё доброе и злое. Поддайся — и увидишь Царство Его: вечную утопию. Виктория не могла ответить. Перед её глазами всё потемнело, голову пронзила резкая боль. Упав на колени, она не могла подняться, зажимая виски. Отовсюду звучали колокола, пел хор. В туманном пространстве мерцали свечи, красные стены, позолота… и странный голос: «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине».