2.1

Эпизод второй, первая часть "Блеск жемчужины" Дело было девять лет назад. Её окружал кроваво-красный бархат, что навсегда въелся в её голову. Он был везде, начиная от декораций на стенах, заканчивая тонкими дорогими перчатками. Шея уже болела от тяжёлой оправы и нескольких карат драгоценных камней. Ноги немели от туфель на высоком каблуке. А душа болела от осознания того ужаса, который происходил. Или это была боль от свежих ран, что он наносил ей снова и снова, вдавливая в её кожу предназначение — гнетущую покорность, молчание. Спустя несколько лет она уже не ощущала той боли. Сможет ли она ещё ощутить хоть что-то? Лишь дым подобранной из чьего-то кармана сигареты. Каждый день там был пыткой, каждый вздох был пропитан ядом, каждая мысль была высоко поднятым над ней ножом, что холодным лезвием останавливался в миллиметрах от её шеи. Энтони Росс был одним из наёмников. Не любил собрания, лишний шум, а своих жертв убивал тихо, беспристрастно, незаметно. Так же он поступал и с ней. В тёмном месте, без криков, лишнего шума, непрошеных гостей, убивал её всеми возможными способами, как только мог. Пытал, душил, резал, играл. Он был из тех, кто любит всё дорогое — от цветочного шлейфа духов до покрасневших от синяков участков её кожи. Любил всё приятное, нежное, как бархат. Любил её наряжать и заботиться, никого не подпускал. Любил её короткие рыжие волосы, которые сам же и отрезал — криво, беспощадно, нарочно. Самым большим, что он ненавидел, была её душа — окровавленная и разорванная. Каждый раз он был не в себе, каждый раз закрывал её в тёмной комнате, приходя — включал свет во всём доме. Он оставлял её без еды, потом насильно кормил до удушья. Он оставлял её без воды, потом заливал в неё вина. Он любовался ею, а затем избивал до полусмерти. Он целовал каждую её рану, после чего наносил поверх новую. Энтони был избранником «Анархии», тех, кто убивали, вымазывая руки в крови, потом же ими и молясь, держа крест у груди. Анархия была домом для ныне покойной Кейлин Мильтон и стала всем оставшимся для Виктории. За её пребывание там Анархия процветала, богатела и расширялась, она стала кошмаром для всех: полиции, власти, конкурентов. С каждым днём Ритчел всё дольше задерживала дыхание в страхе перед настроением Росса, что с каждым днём наносил всё больше и больше увечий. Виктория смотрела в пол, сжав зубы — она не видела своего будущего за границами этих чёртовых стен. Слёзы уже давно перестали появляться, лишь жалкое подобие горечи. Если и был путь сбежать, то только один — кровавый, по которому её ещё найдут, доберутся до неё в самый неожиданный момент. Все её мысли были только об этом — о страшном содеянии, о грехе, за который Энтони пытал её до конца её дней, капая воском на её запястья. Но Росс был слишком беспечен, знал, на что Виктория способна, иначе не держал бы её у себя. Знал, как она, не щадя, убивает после нескольких мучительных стонов, что приносили удовольствие её жертве. Как трясётся каждый раз её рука от очередного удара кинжалом, что та прячет у себя под роскошным платьем, но так же с точностью попадает в цель, держа в руках ружьё. Видел её неживые глаза и каждую каплю яда в её стакане, которую сам же и подлил, но Виктория уже не поддавалась. Её кидало в жар и дурманило, она видела кого-то перед собой, судорожно прося о прощении, и в то же время была холодной как лёд. Ритчел давно перестала видеть себя в отражении — перед ней была лишь податливая кукла, что раз за разом терпела издевательства от властителя. Анархия ей этого не простила, она пришла за ней ещё тогда, когда услышали запах гари, чёрный дым и лежащее на полу бездыханное тело с кровавым осколком вдребезги разбитого зеркала. Виктория сбежала, снова оставив за собой след. Они нашли её в прошлый раз, силой притащили в это место, ведь принадлежала им. Без спроса поклялись её же кровью пред Господом, заставляя отдать в жертву самое ценное — свою жизнь. Что было её самым большим сокровищем? Чем она могла дорожить в этой жизни? Её независимостью? свободой? какой-то незначимой вещью, что валялась у неё в кармане? Спустя два года она так и не нашла того, что могло бы принести ей приятные воспоминания, что бы разгоняло злые дни, заставляло улыбаться, если она ещё не забыла, как это. Приносило ли ей удовольствие изменение внешности? постоянное чувство опасности, что за ней следят и идут по стопам? Ощущала ли она хоть что-то, когда её преследовала по автостраде машина, а она пыталась скрыться в забытом, диком лесу? Тусклое солнце покрыли облака, когда она остановилась около заброшенного здания, где дорога заканчивалась. Тряслись ли её ноги, видя в нём очертания заброшенного храма? Когда глаза её пробегались по старым очертаниям крестов и гнилых досок? Слышала ли она запах палёной древесины, когда поняла, что её нашли? С какой силой она бежала сквозь лес, не закрывая глаз, когда её сердце вырывалось из груди? Как сильно оно выпрыгнуло, увидев обрыв? Виктория остановилась и смотрела вдаль, тяжело дыша от интенсивного бега. На глазах наворачивались слёзы, а руки бессильно свисали вниз, дрожа. Она больше ничего не чувствовала: ни страха, ни боли, ни рук, ни ног, ни собственных мыслей в голове — лишь звук моря, что билось о камни. Вода казалась ей чем-то далёким, слишком глубоким и понуро-синим. Казалось, что волны ждут её, что вот-вот поднимутся так сильно и заберут в свои объятия, навечно унеся с собой. Отросшие волосы безжалостно развевал ветер в сторону моря — всего несколько шагов до её смерти. Готова ли она отдаться ей? Лишь одно она знала наверняка: Анархия её уничтожит, раскрошит в щепки и так уже раненое тело, убьёт тупым ножом, глядя, как малая капля слезы покатится по её лицу. Не ту жизнь она себе представляла в детстве, не того хотела добиться. Она не хотела убивать. Не хотела пачкать руки кровью — не того желала, но именно это получила. Её жизнь уничтожена. Стоит ли ей дальше за неё бороться? Ритчел обернулась на тихий шелест травы сзади, увидев нож, что направлялся к ней. Из последних сил она увернулась, но удара тупой частью оружия не избежала. За ним последовали еще несколько ударов. Холодное лезвие входило в кожу, заставляя биться в агонии и терять контроль происходящего. Она упала на землю, не имея больше сил даже пошевельнуться. Один неверный шаг мог стоить ей еще нескольких ножевых ранений, что жгучим зудом поедали бы её в солёной воде. Незнакомец, тяжело поднял её схватив за хрупкую шею и, подойдя к обрыву, посмотрел на её лицо. Секунды перед неминуемой смертью Виктории хватило, чтобы в порыве адреналина выхватить из его заднего кармана нож и ударить в бок. Мужчина отпустил её и, придерживая рану, на секунду попятился назад. Девушка поднялась и, не ожидая ни секунды больше, стоя спиной к морю, расправила руки. Сделав шаг назад понеслась в объятия смерти. От чувства, что это конец, она, с закрытыми глазами, наконец-то улыбнулась. Свобода — вот что значит это слово. Мужчина с трудом поднялся на ноги, подходя к краю, глядя за тихим отголоском упавшего тела в воду. Ее шансы выжить были нулевыми.

***

Виктория видела кровь на своих руках уже много раз. Этот отпечаток навсегда остался в её подсознании. Будь то кровь её родителей, тёти, врагов Анархии, её собственная. Она видела смерть воочию, она играет с ней, борется за победу, жалко пытается у неё выиграть. Она следует за ней по пятам, преследует, дышит ей в спину, тянет за шею, душит, перекрывая дыхание. Только так можно оправдать её вечно холодное тело — в нём нет свежей циркулирующей крови. Всё, что можно, с неё уже забрали силой: начиная от жизни, продолжая чувствами, заканчивая тем, что ей по праву. Виктория ходила по барам не для того, чтобы напиться и забыться, Ритчел ходила по тёмным переулкам не для того, чтобы научиться драться. Виктория работала не для того, чтобы заработать себе на жизнь. Виктория существовала не для того, чтобы прожить мирную и тихую жизнь. Виктория не должна была стать тем, кем она есть. Убийцей. Тело медленно плыло по быстрому течению реки, покрываясь волнами, что накрывали лицо бедной девушки. Она не знала, где она и вообще жива ли. Тело её щипало от боли полученных ран. Небо было всё так же окутано серыми облаками, что с каждой минутой всё быстрее пролетали над ней. Иногда показывались небольшие лучи солнца, будто последние нити надежды, но все они избегали её. Где-то вдалеке слышались голоса птиц — чаек или ворон, было почти не разобрать из-за волн, бьющихся об камни. Они не могли подлететь прямо к солнцу, чтобы получить его тепло. Где-то дальше, возможно, был город, где полно машин, что сигналили в надежде пробиться сквозь пробку, спеша на работу. Но и они не могли дотронуться до тех ясных, тёплых лучей надежды. Солнце не хотело отдавать себя им — оно пряталось, гасло, уничтожалось. Лишь немногим оно улыбается, немногим дарит своё внимание. Виктория всё ещё не очнулась от долгого сна. Что же ей снилось? Видела ли она эти сны? Запомнит ли она их? Приходил ли к ней кто-то? На её лице проскакивали лишь секунды спазмов — возможно, от кошмара. Где на её глазах отобрали всё, где стены её родного дома покрылись кровью вместе с деревянной рамкой, поставленной на столе её родителей. Стекло рамки было разбито, и, вытаскивая оттуда фотографию, Виктория поранила пальцы. Опустевшими глазами она смотрела на родителей — лица, которые уже практически не помнила. Лишь серебряные часы отца, что держал её за плечо, и блестящие серёжки мамы, что, возможно, улыбалась той же блестящей улыбкой. В надежде увидеть их лица ещё раз она провела раненой рукой по фотографии, но чуда не случилось. Остались только мазки от свежей крови, которые Виктория пыталась вытереть. Мазки лишь стали больше, зачеркивая их лица. Или снился ей сон искалеченного тела в отражении зеркала, где её окутывал мрак, смерть и тихий ужас её существования. Как она держала нож, добивая саму себя по уже не раз открытым и не зажившим ранам. Как её хрупкую, почти падающую с ног девушку заставляли закапывать в лесу умершие тела. Как она, почти живая, опираясь на найденную сухую ветвь, искала выход из этой заросли, бродя по кругу. За неё никто никогда не ручался, никто не учил, не принимал, не помогал. Те же родители были постоянно заняты и постоянно пропадали из её жизни. У неё не было никого. Абсолютно никого. Даже самой себя. И вот её почти мёртвое тело выбросило на берег, будто кто-то толкнул её вперёд. Попятившись, она упала на песок и камни, царапая колени. Оценив добычу, её оставили дальше помирать под солнцем, без воды и еды. Будто какую-то незначительную вещь — брошенную в грязь куклу, кость, оставленную на растерзание бездомным псам. Она уже ничего не ощущала, ничего не видела и не могла что-либо сделать. У неё уже не было сил. Лучше уж было умереть там, где её никто не увидит, не вспомнит, не найдёт. Но Виктория точно знала: они её не оставят — ни живой, ни мёртвой. Как и не оставят дальше проживать спокойную жизнь её самого близкого друга из всех существующих. Рейн Вейтерс был тем, кто нашёл её. Что ж — это стоило ему его беззаботной жизни. Израненную и еле дышащую девушку спасли — кто-то не оставил её, не обрёк на страдания в одиночестве. Но если бы Виктория могла в этот момент говорить, он бы явно не послушался её слов. Ему выпала большая удача, что не пришёл на пару часов позже — иначе, думаю, её тело уже бы заклевали птицы. Чудо, что девушка осталась живой, пускай и без сознания. Вейтерс, будучи на тот момент одним из детективов в агентстве, сразу же потянулся к телефону, когда увидел мирно лежащий серебряный крест на её груди. Долго над этим не раздумывая, он всё же позвонил своим, сообщив о найденном теле. Сбросив трубку, он продолжал сидеть около неё, делая всё возможное, чему его учили как будущего медика. Жаль, что он всё же не послушался своих родителей.