Часть 13. Судная ночь

             В женщине, которой уже исполнилось за тридцать лет, было что-то привлекательное для молодого человека. Если взглянуть на любовь юных девушек, можно заметить, что все они полны неисчерпаемых иллюзий. Завладеть сердцем молодой красавицы не составит труда для того, кто в совершенстве владеет коварством обольщения. Они влюбляются необдуманно, волей инстинкта, в отличие от женщины более зрелой, которая поступает так из собственной выгоды. Она сознательно подчиняет себе это чувство, увлекаясь им, тогда как неопытность молодых призвана поддаваться. Куда более интересно добиваться, нежели раскрепощать.               Вот откуда между Надей и Витей возникла такая глубокая привязанность. Молодому человеку ужасно льстило, что он не являлся для этой женщины любопытным открытием, поскольку она сама сделала выбор в его пользу. Дело в том, что зачастую юным особам не с кем сравнить своего первого возлюбленного, в отличие от женщины опытной, прошедшей через определенное количество воздыхателей, и грамотно отсеившей тех, кто не представляет для нее интереса. Она обречена вынашивать тяжкий груз жизненных знаний, по своему опыту имеющая представление, как дорого стоит счастье.                Когда Витя разгадал тайну взрослой женщины, когда он ощутил на себе ту нежность, с которой она отдавалась ему, не требуя ничего взамен, он понял, что в этом состоит истинная природа наслаждения. Заполучить девушку для него было чересчур просто, но эта победа очень скоро переставала приносить ему безмерное удовольствие, тогда как женщину зрелую необходимо было добиваться постоянно. В этом был особый азарт, не сравнимый с тем, когда единожды становишься первым в чьей-то жизни. Витя встречал в своей жизни немало девушек, водившихся у него в любовницах, и они гнушались этого, будто пренебрегая им, но Надя вела себя с ним с таким достоинством, будто он был для нее равным. При этом статус замужней любовницы ставил ее не совсем в удачное положение, и она могла потерять слишком много, чтобы не требовать от этой любви всех ее прекрас и излишеств. Если юные любовницы обличали себя позором, то взрослая женщина разрушала нечто священное ради этой порочной связи, а именно свою семью.               Юность очаровательна, но молодость во многом уступает зрелости по своему однообразию чар, таких как обнаженное тело. Когда на поле боя появляется зрелая женщина помимо наличия у нее неотразимой красоты ее фигуры, в ней есть та манящая пылкость ума, которым она подчиняет себе, тая в себе непомерное число искусных уловок. Как много нерешительности Пчёлкин встречал в молодых девицах, но как быстро проходила она после первой связи. Когда же он познал всю глубину тех терзаний, тревожащих Надю, через которые она проходила ради встречи с ним, это покорило его пресыщенное влюбленностью сердце.               – Если ты думаешь, что мне нравится каждый раз придумывать оправдания, почему ты подвозишь меня в офис, ты, видно, принимаешь меня за фантазёрку, – сказала она ему однажды, когда их совместные визиты зачастили. – В следующий раз сам будешь рассказывать Варе очередную занимательную историю.               И он принимал ее требования, питая к ней истинное уважение, ведь прекрасно понимал, чем она жертвует, и что эти жертвы возлагались ради него. В ней было столько самоуничижения и величия, столько подчинения и власти, способных создать вихрь похлеще того, который смогла вскружить в нем любая другая. Одна предпочитала жаловаться ему, другая утешать, третья утешалась им, но Надя была совершенна в этом, и он сам терялся в догадках, как это у нее получалось. Вскоре он понял, что Надя, сумев примерить на себя тот или иной образ, меняла роли, заведомо зная, когда можно сыграть ту или иную, и в своем несчастье становилась ещё пленительнее, а когда отдавалась ему со всей своей непосредственной живостью и игривостью, то приводила его в такой восторг, после которого он ещё долгое время возвращался мыслями к тому моменту.               То была подлинная страсть, которую порождали сплетения их разрозненных чувств. Ее предусмотрительность уступала его случайности, и наоборот, поэтому понятия силы и слабости, власти и подчинения варьировались, переходя из рук в руки. Именно в том была разница между ней и всеми молодыми девицами, что она шла на все, не уступая ему, а действуя с точки зрения собственной выгоды. Но выгода эта была не столько эгоистична, сколько свободолюбива, и Витя мог упиваться тем, как она наслаждалась, заполучив его, горюя лишь от того, что не мог заполучить ее в том же эквиваленте.               Поэтому, когда Надя усилила между ними барьер, Витя со всей ясностью ощутил, как ему не хватает ее присутствия в жизни. Он решил действовать осторожно, чтобы не упустить момент, но в то же время соблюдая границы дозволенного. Условившись с Кавериным, что тот приставит к Боре своих людей, он добился того, что ему докладывали о каждом его передвижении. И по началу наличия жены не было рядом, но Витя и сам знал причину. Однако вскоре она появилась в его поле зрения, и тогда Вите пришлось действовать ещё более изворотливо, пытаясь добиться случая увидеться с ней. И вот когда случай этот ему подвернулся, он был удивлен подозрительной холодностью и пугающей отстраненностью Нади по отношению к нему. Ещё никогда прежде она не была так хладнокровна, находясь рядом с ним. Казалось, что она боялась его и от того держалась так сдержанно.               – Куда ты меня везешь? – спросила она тем подозрительным тоном, в котором отразилось ее недоверие.               – Домой, ты же сама сказала, – ему трудно было скрыть свое замешательство, вылившееся в раздражение. Он старался вести быстрее, чтобы успеть вернуть машину, и не подставить Надю.               – Мой дом в другой стороне.               – Ты же говорила, что живёшь сейчас у Марины.               – Я вернулась, – машина затормозила, он съехал на обочину, и взглянул на нее. Витя догадывался, но недоумевал, почему она за все это время не оповестила его об этом.               – Ты не сказала мне.               – Ты тоже много чего мне не говоришь, – скороговоркой произнесла она и боязливо отвела взгляд. Витя не понимал причины такого ее поведения вдали от мужа, ведь с ним она ещё могла проявлять осторожность, но здесь, вдали от всех, можно было расслабиться. Он так желал к ней прикоснуться, что протянул руку, коснувшись ее колена, но Надя в очередной раз отстранилась движением, исполненным обожания и ужаса.               – Что с тобой? – спросил он, глядя на нее. Он заметил, что она колебалась, словно пытаясь ему что-то сказать, и вздохнул, чувствуя, что разговор будет долгим.               – Боря мне все рассказал, – в нерешительности произнесла она каким-то поверженным голосом, словно открывала перед ним чужие карты.               Витя попытался понять, о чем могла идти речь, поскольку произнесено это было в тоне обвинения. Она развернулась к нему так, словно хотела броситься в объятия оскорбленного ею человека, искупив все одним лишь взглядом, безмолвно изливая перед ним свои чувства. Необратимые ошибки, а, быть может, даже и преступления зачастую основываются на неправильных суждениях, и этим компрометируют человеческую невиновность. В силу того, что Витя пока не знал, в чем же его обвиняют, он не знал и того, что обвинение это столь зыбко, что Надя уже неведомо для самой себя сделалась его соучастницей.               Дело в том, что Пчёлкину были известны такие вещи о Беке, о которых навряд ли знала его жена, и поскольку он числился в тех же криминальных кругах, то и промышлял похожим ремеслом. Однако он не мог знать наверняка о всей подноготной их супружеской жизни и тех тайнах, которые они разделяли друг с другом. Один раз, когда Надя рассказала ему про Каверина, Витя подумал, что, возможно, с ним она поступает честнее, чем с собственным мужем. Схему, по которой работал Каверин он знал в общих словах, так как Белый сказал ему не беспокоиться об этом. С этой стороны вопросов к нему было много, к Беку ещё больше, но все, что ему оставалось, это соблюдать осторожность.               Бек сам по себе был наделён мнимым достоинством, считаясь только с самим собой. Такие, как он, не разговаривают, а выспрашивают, с ходу задавая вопросы, не разбираясь с излишней любезностью. Стоит задуматься об участи, которая ждёт умную и чувствительную женщину рядом с таким мужем, принадлежащим к породе тех самых людей. Это женщины самоотверженные, но печальные, которым выпало бремя разделять все невзгоды с узурпатором. Самое страшное, если женщина сильная духом настолько исполнится чувством ненависти и отвращения к этому тирану, что найдет выход только лишь в преступлении.               – Хорошо, – произнес Витя, стараясь каким-то образом привести ее к общему знаменателю, – давай по порядку. Что именно он тебе рассказал?               – Ты не догадываешься? – в этот момент ему показалось, что Надя его проверяет. Во взгляде ее пылала надежда, и она то кидалась на него с ней, то заталкивала подальше, разуверяя себя в обратном.               – Я перед тобой безоружен, – он вскинул руки в знак капитуляции, демонстрируя что готов понести любое обвинение, лишь бы избавить себя от мук ожиданий и недомолвок. – Что он наговорил тебе обо мне?               – Что это ты, – бросила она еле слышно, а затем набрала в лёгкие воздуха и произнесла с мертвенно бледным лицом, – ты убил Виталика.               Витя долго смотрел на нее, ожидая ещё как-нибудь слов, разъясняющих обстоятельства, но их не последовало. Он заметил, как Надина рука легла на ручку двери, и только лишь взглянул на дорогу, понимая, к чему все идёт. Он заглушил машину и, положив руки на руль, усмехнулся, пораженный таким поворотом событий.               – Надь, я… Я знаю, что это сейчас прозвучит неубедительно, но я его не убивал.               – Тогда кто? – спросила она спустя несколько долгих мгновений, смерив его сосредоточенным взглядом. – Ты знаешь, кто это сделал?               – Знаю, – кивнул он, не глядя на нее, потому что боялся, что если встретит встревоженный взгляд ее блестящих глаз, он выдаст ей все с потрохами. Проговорится, как дурак, и это прозвучит ещё более неправдоподобно. – Но я не могу тебе сказать.               – Почему? – страх уступил любопытству. – Господи, тогда какого черта? Зачем он свалил все на тебя?               – Не делай вид, что не понимаешь. Это же очевидно, что он пытается меня устранить. Самый лёгкий способ вызвать в тебе недоверие, чтобы ты сама кинула меня.               В этом не было сомнений, ведь ему нужно было сохранить свою честь и авторитет перед своей женой. Выставив ее любовника предателем и убийцей, легко будет списать его со счетов, не прилагая усилий.               – Пчёла, пойми же ты, мутить с его женой все равно, что дразнить быка, – сказал ему однажды Космос, но Пчёлкин был уверен, что сможет его обойти.               Дело в том, что он немного разбирался в женщинах, имея на своем опыте немало похожих примеров, когда эти существа с тонкой душевной организацией предавали самих себя ради избранного ими мужчины. История хранит в себе целую летопись подобных случаев, подтверждая, что ничто не может превзойти привязанность любовницы, разделяющей преступную жизнь своего возлюбленного. Если честная женщина находится в любовной связи с человеком из криминального круга лиц, то тогда, либо она сама встаёт на опасный путь воровства и обмана, либо этот мужчина становится честным человеком.               – Прошу тебя, поклянись, что это не ты, – взмолилась она, развернувшись к нему лицом и протягивая ему руки, словно готовая снять с него обвинения.               – Сама подумай, зачем мне это? Я здесь не при делах, – глядя на нее в упор, произнес Витя, и хотел было сказать ещё в продолжении, но заметил по выражению ее лица, что ей необходимо было время, чтобы обдумать это. Он помолчал.               – Ненавижу его, – прошептала Надя, глядя на свои руки, сложенные на коленях. – Этот подонок пожалеет, что связался со мной. Я ему отомщу, как только он ляжет спать.               – Надя, – Витя взял ее за руку, спуская с небес на землю, и она в слезах посмотрела на него. – Уймись, это не поможет.               – Плевать, – она ударила каблуком в пол, – ничто уже не поможет. Он, сволочь, меня чуть жизни не лишил. Я чуть с ума не сошла. Боже, прости меня. Как я могла на тебя подумать? И я же ведь усомнилась. Нет, я знала, что ты невиновен, но все равно набросилась на тебя.               – Ты запуталась, это нормально, – он потянулся к ней, прижав к себе за голову, и поцеловал в лоб. – Ну-ну, я обо всем позабочусь. Он пожалеет, что напугал тебя.               Надя покачала головой, жалостливо промычав что-то ему в губы, и коснулась их своими губами. Казалось, она знала, что дело их кончено, и пыталась сгладить его намерение, чтобы он отступил от них, лишний раз не испытывая судьбу. Она поощряла его своей нежностью, с трогательной благодарностью осыпая его лицо поцелуями, будто пытаясь задобрить. В благоговейном порыве она пустила в ход весь арсенал своих вкрадчивый ласк, забравшись на кресло и пересев к нему на колени. Витя опустил руку, отодвинув сиденье, и обнял её, овладев ею без малейшего сопротивления. Надя сама потянулась к ремню его серых брюк и ловко расстегнула молнию вслед за ним. Потянувшись к ней под юбку, он обнаружил чулки, взявшись за тонкий край, и испробовал ее горячую кожу под пальцами, пробравшись к ней между ног. Она приподнялась и помогла освободится от ткани белья, пока он, доставая свой член, не имея с собой презервативов, посадил ее сверху. Приоткрыв рот в немом блаженстве, она вздрогнула, тесно прижавшись к нему, и взяла его лицо в свои ладони.               – Я хочу тебя. Быть твоей. Сделай меня счастливой, – повторяла она, окутав его своим молящим взором.               Это возвышенное сладострастие, которым они упивались, становилось образцом их любви – пылкой, страстной, нежной, чувственной. Она была чрезмерна во всем, в их не угасающих надеждах и безропотном отчаянии. Она царила над ними, пресмыкаясь и властвуя, не похожая на те заурядные чувства, которые они испытывали прежде. Все отступало перед этой величественной, заветной страстью, способную не только погубить, но и вдохнуть в них жизнь.               Неужели, думал Витя, она способна была простить ему убийство. Ее уверенность была столь прочна, что она мгновенно отмела все сомнения, поддавшись порыву самозабвенных чувств. Но мысли эти путались тогда, как она нависала над ним, такая желанная, безупречная, страстная. Она стонала его имя, касаясь губами его ушей, и он, толкаясь в нее все сильнее и упорнее, чувствовал на себе тяжесть ее гибкого тела, и наслаждался этим, диковинно сжимая ее в разных местах, словно пытаясь оставить на ней свои отпечатки.               Когда она встала, влага потекла с нее, оставляя пятна на одежде. Но им было все равно, уставшим, раскумаренным, рухнувшим каждый на свое место с полуулыбками, вбирая ртом воздух. Надя скользнула по нему взглядом, наблюдая, как он застегивает на себе брюки, и протянула ладонь, накрыв ею его руку. Он обернулся и заметил, что она теребит край разошедшегося книзу шва.               – Ты порвала платье, – это замечание заставило ее тихонечко усмехнулся, будто в нем было нечто такое соблазнительное, от чего она прикусила губу.               – Я бы хотела, чтобы ты сорвал его с меня прямо здесь, – в голосе ее было столько желания, что устоять перед ней было равносильно тягостному испытанию. Витя вздохнул, затем наклонился, убеждённо взглянув ей в глаза.               – Я куплю тебе новое. Хоть десять таких же, чтобы ты сама потом выбрала, как именно ты хочешь, чтобы я разорвал каждое из них, – он подвинул обратно сидение и потянулся в карман, приоткрыв окно. Надя достала свой портсигар. Они закурили.               Переведя на нее взгляд, Пчёлкин вновь увидел то страждущее выражение, с которым Надя наблюдала за неподвижным пейзажем, покусывая кончик большого пальца. Локоть ее покоился на опущенном окне, и два пальца, выставленных вбок, медленно покручивали между собой сигарету. Некоторых мужчин действительно трогает страдальческий вид женщины, словно их печаль напоминает им о том, что это вечная порука постоянства их любви. Но Витя сердился этому болезненному блеску ее полузакрытых глаз, поскольку знал истинную причину их томительного взгляда. Больше всего его приводило в ярость, что ему придется отвезти эту женщину, которую он беспрекословно обожал и любил, обратно домой, где ее ждал муж и, вероятно, не в самом благостном расположении духа.               – Давай останешься у меня? – спросил он.               – Я должна вернуться, – выпуская дым, с решимостью ответила она, бросив окурок и задвинув окно. – Я попробую поговорить с ним. Если ничего не выйдет, я просто уеду.               – Если он даст тебе уехать, – проговорил он едва слышно. Надя вздернула плечи, шумно запахнув свой плащ. Витя повернул ключ зажигания, но Волга закапризничала, пыхтя и хлюпая, точно на последнем издыхании. Он лукаво взглянул на Надю, которая водила взглядом по приборной панели. – Кажется, нам придется провести здесь ночь.               Она улыбнулась ему, и в этот момент автомобиль подчинился, мотор зарычал, готовый к работе, и Витя, подмигнув ей, вырулил на дорогу.               – Только останови у аптеки около дома. Будет лучше, если никто не увидит нас вместе.               Витя беззвучно кивнул, разворачиваясь. Эта предусмотрительность была ещё одной связующей нитью. Страшные и такие же крепкие узы связывают двух преступников, виновных в убийстве человека, как и двух влюбленных, виновных в их связи. Он и не подозревал, какие мысли в тот момент крутились в голове Нади, как она выставляла себе приговор, перекладывая вину за убийство на собственные руки. За убийство уже случившееся и ещё одно, ещё не законченное. Она составляла стратегию, обдумывала сопутствующие обстоятельства так, словно готовилась к очередному событию торжественно-организационного формата. Взгляд ее был неподвижен, ладони крепко прижаты друг к другу со сцепленными в замок пальцами. Витя не видел ее отстранённости, сосредоточенный на дороге, и лишь тихий голос радио прерывал эту кромешную тишину.               Несмотря на подстрекающее его желание остановить у подъезда, наплевав на границы дозволенного, чтобы показать свое мужество и достоинство, он не нарушал правил приличия. К тому же он чутко относился к любым Надиным просьбам, поэтому остановился ровно на углу, в трёх метрах от аптеки. Надя выглянула из окна на свой дом, видневшийся как скалистые горы, возвышающиеся над суетливым городским пейзажем. Взгляд ее горел каким-то странным огнем, схожим на нечто болезненное, но в то же время опасливое и решительное. Слабый голос прозвучал чуть слышно, так что Вите пришлось нагнуться, чтобы разобрать их смысл.               – Будь осторожен, – промолвила она и, не дав ему форы ответить что-либо на это, вышла из машины.               Это предостережение дамокловым мечом повисло в воздухе. Он подождал, пока она зашла в аптеку, затем вышла, сразу же посмотрев в его сторону. Толика радости засверкала в ее темнеющих глазах, когда она увидела, что он по-прежнему здесь, словно ждал повода вновь увидеть ее. Она улыбнулась ему невеселой улыбкой, в которой крылось столько же горечи, сколько и нежности, мстительности и бесконечного милосердия. Что бы она не задумала, Витя чувствовал, что эта женщина была неотступна перед своими страстями. Подобная страсть таит под собой, между сотней других приманок, острый крючок, пронзающий так глубоко, что задевал за живое.               Когда она исчезла, Витя вернулся, отдал машину таксисту, который курил, прислонившись к стенке. Тот недовольно пробормотал что-то, усаживаясь в кресло, но Витя пропустил это мимо ушей. Он зачем-то снова зашёл в ресторан, запахнув потуже плащ, чтобы обнаружить там Бека, однако среди поредевших гостей за их столом его уже не было. Витя сел в свою машину и поехал домой. На город опускался туман, облачное небо нависло над ним, как зловещее предзнаменование. Он сунул в рот сигарету, неторопливо направляясь к подъезду, но не успел он сделать и двух шагов, как на его плечо легла чья-то тяжёлая рука. 

~~~

             В ту ночь в доме на Котельнической набережной из окна, в котором горел свет, доносилась ругань и брань. Вернувшись домой раньше своего мужа, Надя вздохнула с облегчением, но через пару часов он заявился, ввалившись в дверь в компании каких-то посторонних людей, которых Надя не знала. Они завели его пьяного, когда Надя вышла, накинув халат поверх пижамы, и смотрела за развернувшейся сценой. Боря спроваживал их, высунувшись в подъезд с вытянутой в руке бутылкой водки, на лестничной клетке стоял галдеж, и в этой суматохе трудно было разобрать внятную речь. Затем, когда дверь захлопнулась, Боря, кинув на жену весьма презрительный взгляд, прошел в комнату, не разуваясь, и только там, усевшись в кресло, скинул с себя обувь.               Они повздорили. Надя закатила ему скандал, Боря обвинял ее в распутстве. С четверть часа они не разговаривали, но затем, когда Боря зашёл в спальню, пока Надя готовилась ко сну, он снова накинулся на нее, в этот раз подойдя к ней и взяв за шею, прислоняя к лицу.               – Ну, что скажешь, жёнушка? Тебя видели с ним, – каверзно протянул он.               – С кем? – бросила она ему в лицо.               – Не делай вид, – качая головой, проворчал он, все сильнее сжимая пальцы вокруг нежной кожи, – что не понимаешь, о ком речь. Об этом мерзавце, который каким-то хуем лезет к замужней женщине, и самое интересное, что она, при живом-то муже, садится с ним в машину. Говори, мразь, что у тебя с этим Пчёлкиным?              – Отстань от меня, – Надя оттолкнула его ногой, но Боря со всей свирепостью огрел ее ладонью по лицу. Надя прикрыла горящую щеку, отпрянув к изголовью кровати и судорожно вбирая в себя воздух посмотрела на мужа. – Я всего лишь хотела узнать правду. Он сказал, что не убивал его. Какого черта ты наплел мне эту чушь?               – Ха-а, – рассмеялся он так, что схватился за живот, – а ты ему сразу поверила, да? Дура. Вот, оказывается, какая ты бестолковая дура, Надька. Он же тебе всякого наплетет, лишь бы в трусы залезть. Ну, а ты что? Сразу купилась, а? Блядь такая, – он снова потянулся к ней и на этот раз схватил за волосы, тряся ее за голову и повторяя, как умалишённый. – Отвечай, трахал он тебя или нет? Трахал? Блядина.               – Боря, прошу тебя, – воскликнула она, содрогаясь от боли и страха.               – Просишь? Ты меня просишь, – нагнувшись, плевал он в лицо. Одна из его рук схватила ее за грудь и больно сжала, так что Надя вскрикнула, царапнув его запястье ногтями. Боря будто и не заметил этого, схватив ее за горло и потянув вверх, чтобы встретиться с ней взглядом. – Что такое, а? Ну, Наденька, давай проси. Проси, родная моя, чего молчишь.               – Отпусти меня, – прохрипела она, хватаясь за его крепкую руку, но он неумолимо сжимал все настойчивее, словно хотел переломить ее шею. Затем он резко отбросил ее назад, так что Надя ударилась затылком о деревянное изголовье, и быстро перебралась на другую сторону, соскочив на пол. Горло ее заболело, и она растерла тонкими пальцами пульсирующую боль, стараясь выскользнуть из комнаты. Воспользовавшись моментом, она побежала до кухни и схватила нож, лежавший в раковине. Послышались медленные шаги.               – Брось его, – ровным голосом сказал он, глядя на свою жену, в страхе выставившей вперёд острое лезвие. Она медленно покачала головой, с трудом проглотив вставший в горле ком. Боря вновь усмехнулся, взял стул, стоявший с краю, и сел, загородив собой проход. – Что он тебе сказал?               – Что он невиновен.               – А кто же тогда виновен? – злорадная усмешка скривила его губы. Лицо его омрачил странный взгляд, которым он осмотрел на нее исподлобья. Надя быстрым движением пожала плечами. – Ладно, Надь, садись, слушай.               Он выждал, пока она сядет, но Надя продолжала стоять, направив трясущуюся руку вперёд. Тогда он прибегнул к очередному резкому взгляду, в один миг усадивший ее напротив, но нож она по-прежнему держала при себе, не спуская с него внимательных глаз.               – Я уже рассказывал тебе про его дружков. Есть такой среди них, Саша Белый, слыхала? – он не дожидаясь ее ответа, продолжил. – Так вот этот штрих приревновал свою жену, которая виляла хвостом перед Виталькой. И чтобы они больше не встречались, он решил устранить его, – Надя с ужасом вслушивались в каждое его слово, вспоминая те же подробности, которые ей прежде рассказывала Тамара. – Кликуха у него не просто так. Он же все свои дела на чужие руки ппрекладывает, а сам весь белый-пушистый, не при делах. Ну, чтобы жена не возникала, он поручил это своему корешу. Смекаешь кому? Вите Пчёлкину. А тому же завалить кента труда не составит. Вот он и придушил его.               Дрожащая рука легла на стол, Надя невидящим взглядом смотрела куда-то в темноту коридора, перебирая в голове мысли. Когда Боря встал, она машинально подняла нож, но он, усмехнувшись, пнул ногой стул, который покрутился на ножке и упал на пол, проехавшись под стол. От того, как сильно билось ее сердце, и как сжималась грудь при каждом вздохе, Надя почувствовала боль между ребер, и, раскрыв рот в немом ужасе, замерла, пока боль не стихла, а в квартире не воцарилась тишина. Она поднялась и тихо прошла в гостиную, услышав Борин храп, лицо которого свалилось с подушки, и он в неестественной позе задремал прямо на диване. Надя сделала движение, ударив ладонью по дверному косяку, но Боря даже не всхлипнул, продолжая сопеть в том же ритме.               Стояла глубокая ночь около двух часов, когда Надя тайком пробралась к сейфу и, вспомнив комбинацию цифр, открыла его, вынув оттуда пистолет. Чутко прислушавшись, она услышала, что храп стих, и она застыла на месте, боясь пошевелиться, словно ее приковало к земле. Однако спустя несколько секунд звук храпящего из соседней комнаты мужа возобновился, и Надя, разрешив себе выдохнуть, закрыла дверцу и прошла в спальню, плотно закрыв дверь.               Сердце ее бешено колотилось, она потушила свет и оставила настольную лампу, ощущая металлический холод в ее повлажневших ладонях. Было время, когда Боря забавы ради учил ее целиться и стрелять по мишеням. Надя извлекла для себя немного пользы из тех уроков и теперь вспоминала их, проверяя патронник на наличие пуль. Оружие было заряжено, и она просидела в глубокой задумчивости несколько долгих минут, сжимая пальцы и направляя ладонь точно туда, где стоял цветочный горшок. Руки ее дрожали и она никак не могла сосредоточиться, прищуривая то один глаз, то другой.               Измученная сомнениями, страхом и раскаянием Надя залилась горькими слезами, не понимая, что ей дальше делать. На скуле начал образовываться синяк, но она не могла его видеть, лишь ощущала боль под пальцами, когда приходилась ими по лицу. Она чувствовала отвращение к самой себе за оскорбительную холодность к мужу, за отступничество своего сердца, отягощенное мучительным сознанием своей нелюбви к нему. Она перестала уважать себя, она проклинала замужество и впервые в жизни задумалась о том, что, может быть, за все эти грехи она заслуживает смерти.               – Он не мог этого сделать, – горячими от слез губами прошептала она, сгорбившись от отчаяния и разжав пальцы. Железная рукоять соскользнула на покрывало. Перед глазами ее стоял образ Вити, который так искренне заявлял ей о своей невиновности, что она не могла в нем усомниться. Теперь же, обуреваемая тучными мыслями, которые Боря зародил в ней зерном недоверия, она вздыхала и с горестью проглатывала слезы, упиваясь болью в своем сердце от совершенного неведения и беспомощности.               Подойдя к окну, она затворила его, чтобы уличный шум не мешал ей прислушиваться к тишине квартиры. Взгляд ее вновь остановился на лежавшем на кровати оружии. Она стиснула зубы, снова взяв его в руки, и простояла так минуты две с опущенной вниз головой и заряженным пистолетом в руках. Лицо ее было омрачено крайней задумчивостью, брови с напряжённым усилием все кучнее двигались к переносице в отличие от неподвижности ее тела, которое, окаменев в нерешительности, приросло к полу.               Ей начало казаться, что пистолет становится тяжелее с каждой секундой, и, не выдержав его веса, она прижала его дулом к груди, к той области, где с беспокойством билось сердце. Дернувшись всем телом, она ещё крепче сжала кулак вокруг рукояти и приподняла указательный палец. Рука ее затряслась, глаза наполнились слезами, и, теряя четкость, она вдруг как-то ослабла, небрежно шагнув в сторону, словно теряя твердость в ногах, и в тот момент пистолет выпал у нее из рук, с глухим стуком опустившись на пол. Надя, схватившись рукой за стоявшую рядом тумбочку, испуганно огляделась. В доме по-прежнему было тихо. С ожесточением оттолкнув от тебя оружие, Надя пнула его ногой, затем вышла в коридор, но, заметив, что муж ее спал крепким сном, невзирая на шум в ее комнате, разозлилась и вернулась в спальню, нагнувшись и подняв пистолет с пола.               Войдя в гостиную, она подняла руки, сжимая направленное на Борю оружие. Прицелившись, она поняла, что в комнате было слишком темно, и она могла промахнуться. Затем она вздрогнула, осознав, что делает, что кровь окажется по всему дивану, подушкам и стенам, и отступила, простонав от неутолимого горя. Сердце ее бесновалось от того, что его чуть не продырявили насквозь, и от того вдруг наполнилось таким отчаянием и жестокостью, что Надя не заметила, как бросилась к шкафу, надела на себя джинсы и куртку, сунула пистолет во внутренний карман и прошмыгнула за дверь.               Возможно, она ещё не протрезвела до конца, но пьяной ощущала себя не от той малой дозы алкоголя, которую вобрала в себя ещё в ресторане, а от сбитых, перемешанных между собою чувств, роившихся в ее голове, точно пчелы в улье. Она села за руль своей машины и, не раздумывая помчалась к Витиному дому. Смутно припоминая дорогу, она всё-таки нашла путь, проверила пистолет, вышла и поднялась на этаж. Звонок. Два. Дверь не открыли. Надя постучала, выждала пару минут и прильнула к двери. Тишина невольно навязала ей страшные мысли. Она вышла во двор и огляделась, только спустя пару минут отыскав в темноте его машину.               Вернувшись, она схватила телефон и набрала его номер, но спустя бесчисленное количество времени поняла, что что-то не так. Он не мог бесследно исчезнуть без своей машины и при этом не отвечая на ее звонок. Уже на обратной дороге Надя позвонила снова, но в очередной раз ответа не последовало. Выбора у нее не было, все люди спали, заявляться к кому-то вот так посреди ночи было сумасшествием. Она остановилась у своего дома и просидела в машине с четверть часа, пока не начала мёрзнуть, а голова ее не пошла кругом. Тогда она поднялась по ступеням, держа руку под курткой, пригрев на своей груди смертельное оружие, с которым впервые обращались так нерешительно, но тем не менее Надя держалась за него так крепко, будто в нем было единственное ее спасение.               – Где Витя? – вошла она в дом, включая свет и толкая Борю в свисающее с дивана колено.               – Какой он тебе Витя? – хрипящим голосом произнес он, приоткрыв один глаз и собираясь развернуться, чтобы спать дальше, но Надя направила на него пистолет.               – Говори, скотина, что ты с ним сделал? – открыв оба глаза и глядя на нее в упор, Боря медленно поднялся и сел на диване, потянувшись в спине, словно ему было безразлично направленное в его сторону оружие. Он что-то смекнул в своей голове, затем снова поглядел на Надю и поднялся на ноги.               – Показал, что случается с теми, кто спит с чужими женами.               Обезумев от ярости, Надя бросилась на него с кулаками, не рассчитав, что Боря превосходил ее силой в любом состоянии. Но эта женщина в порыве своего гнева, застлавшего ее разум, с мучительным возгласом вцепилась острыми пальцами в его грудь. Кисти ее уподобились негнущейся стали, и в какой-то момент она с такой силой надавила ему на кадык, что вполне могла раздробить его, если бы он не откинул ее, ударив в живот. Заметив пистолет, брошенный у ножки дивана, Боря поднял его, глянув на согнувшуюся пополам жену, с содроганием ронявшую слезы на ковер, и положил на стол.               – Хватит жевать сопли, встань и иди спать, – сказал он низким голосом, похожим на львиный рык. Было похоже, что ему было лень затевать ссору, судя по тому, как он потирал лицо в манере людей, переживающих похмелье. – Завтра поговорим.               Надя в каком-то полузабытьи подтянула к себе ноги и ползком добралась до стены, опершись на нее спиной. Держась за живот, она подняла изувеченный взгляд своих глаз и, тяжело дыша открытым ртом, проговорила.              – Нам не о чем разговаривать. Я ухожу.               – Далеко? – медленно моргнул он, взяв со стола сигареты.               – Навсегда, – она закашлялась, чувствуя, как пересохло в горле и от этого оно заболело ещё сильнее.               – М-м, – кивнул Боря, с равнодушным видом выпуская дым. – И куда ты пойдешь, не придумала? Ебырь твой там зажмурился, поди, уже. А больше ты никому не сдалась.               – Я ничего не чувствую! – воскликнула она, что есть мочи. – По отношению к тебе. Больше нет.               – Ах, не чувствуешь. Ну-ка иди сюда, паскуда такая, – стремительным шагом он пересёк комнату, оказавшись возле нее, схватил ее за голову, прижав щекой к стене, и начал вдавливать, виском ударяя о ее поверхность. – Теперь чувствуешь? Чего молчишь, отвечай, стерва драная.               Страх уступил место боли, а боль привела за собой гнев, с которым она упрямо молчала, содрогаясь от подступающей тошноты. Голова у нее закружилась, внутри сдавило чувство тревоги от осознания, что он может убить ее, и Надя со всей силы сопротивлялась, пытаясь отползти в сторону. В какой-то момент она воскликнула с таким отчаянием, встретившись с его налитыми кровью глазами своими заплаканными и от того ставшими ещё ярче глазами, что он, будто испугавшись себя в ее взгляде, на мгновение замер, продолжая удерживать ее в своих руках.               – Что ж ты, сука, мне всю жизнь испоганила, – произнес Боря, и Надя, удивившись горечи его голоса, ещё больше прогневалась на него за воспрянувшее чувство вины, и от того по щекам ее потекли слезы.               Она плакала от беспомощности. Плакала, потому что ей мерещился образ Вити, лежавшего в сырой земле с огнестрельными ранами или свернутой шеей. Плакала от того, что она не верила ни ему, ни собственному мужу, плакала от незнания, лжи и растерянности. Она плакала, потому что любила его, Витю, и не знала как спасти ни его, ни себя. Ей было стыдно, что, возможно, она полюбила человека, который предал ее, и не могла изменить своим чувствам. И все, что она могла сделать в той ситуации, в которой она оказалась, это сидеть на полу, прижавшись к стене, и тихо страдать по каждой крупице горя, охватывающего ее с каждой секундой все сильнее по мере того, как Боря отдалялся от нее все дальше.