Глава 1 «От ненависти до любви»

Книга: «Между расами» 18+ Все что описано в книге советуется не повторять в реальной жизни. Все сцены написаны только для чтения, но не для воплощения в жизнь. Глава 1 «От ненависти до любви» Земля — место, куда перенеслась великая битва существ: Автоботов и Десептиконов, под командованием Оптимуса Прайма и Мегатрона. Автоботы начали дружить с людьми и был создан NEST (дальше будет НЭСТ или НЕСТ). Но так как нужен был патруль, решили так же к каждому автоботу дать человека как напарника. У всех были солдаты и более менее болтливые или разговорчивые, но Оптимусу повезло меньше всего. Ему досталась т/и — майор, с большим стажем, практически 14 лет в армии. Все говорили о ней хорошо, только мало кто говорил, что она жутко молчаливая и грубая. Ленокс старался успокоить Оптимуса, настраивая его на то, что рано или поздно они свыкнуться и все будет хорошо. Прошло пол года и каждую разведку Валя молчала и смотрела в окно (Оптимус часто патрулирует в виде транспорта, а т/и сидит в салоне). Даже ни слова не проронила за эти пол года в присутствии Оптимуса точно. И вот снова патруль, снова Валентина молчит и Оптимус молчит, так как даже с напарником не поговорить. 15 часов езды и ни единого слова. — Если ты не скажешь ни слова — я буду говорить сам. До тех пор, пока ты не закричишь „заткнись, сука!“ — и тогда я буду считать, что мы начали. — впервые за пол года, с 1-ой и последней попытки начать разговор с т/и, попытался начал разговор Оптимус. Но ответа от т/и не было. Она так же смотрела в окно и не сказала ни слова. Оптимус лишь сильнее расстроился, чувствуя себя не нужным. Он лишь включил радио, не громко, но достаточно, чтобы хоть что-то мешало этой тишине. Т/и не дернулась. Когда Оптимус и т/и вернулись на военную базу, они тихо разошлись, словно даже не напарники. Автоботы и Леннокс заметили, что с Оптимусом что-то не так, словно он раздавлен, лишь пытается скрыть это. Леннокс решил сам поговорить с Праймом и когда они остались одни, Леннокс начал: — Что случилось, Оптимус? Ты сам на себя не похож… — сказал Леннокс, опираясь на перила выступа в виде балкона у ангара. Оптимус трансформировался с таким звуком, словно все его системы тосковали по тому, чтобы поболтать с напарником. Пауза. Оптимус не отвечает сразу. Только шум его систем — как будто он дышит через боль. — Я видел, как ты ехал. Она снова молчала? — … — Блядь, Оптимус. Ты же не машина. Ты не должен так страдать из-за одной женщины. — Она не «одна женщина», Ленокс. Она — мой напарник. — И? — И я не могу с ней заговорить. Ни за полгода. Ни один раз. Ни одно слово. — Ты пробовал? — Я сказал ей: «Если ты не скажешь ни слова — я буду говорить сам. До тех пор, пока ты не закричишь „заткнись, сука!“ — и тогда я буду считать, что мы начали». — И? — Она даже не моргнула. Не повернула голову. Не дышала громче. Просто… смотрела в окно. Как будто меня нет. — Блядь… — Да. Блядь. — Может, она просто… не умеет? — Она умеет. Она говорит с другими. С медиками. С техниками. С тобой. Но не со мной. Почему? Что я сделал не так? — Ты ничего не сделал. Она просто… сломана. — Я тоже сломан, Ленокс. Но я всё ещё пытаюсь. А она? Она просто… исчезает. — Может, ей нужно время? — У нас нет времени. Мегатрон снова где-то там. Десептиконы собираются. А я… я не могу даже поговорить с человеком, который должен быть моим напарником. — Ты не один. Мы здесь. Я здесь. — Но она — моя. И я не могу её достучаться. — Может, попробуешь другим способом? Не словами. Действиями. — Какими? Я спас Землю. Я сражался с Квинтом. Я уничтожил Локдауна. Но я не могу заставить одну женщину сказать «привет». — Ты не должен её заставить. Ты должен… дать ей шанс. Без давления. Без ожиданий. Просто… быть рядом. — Я уже рядом. Полгода. 15 часов в день. И она всё равно смотрит в окно. — Может, она смотрит не в окно. Может, она смотрит… в прошлое. — И что мне с этим делать? — Ничего. Просто продолжай. Даже если она не ответит. Даже если она не посмотрит. Даже если она скажет «пошел нахуй». Ты — Оптимус Прайм. Ты не сдаёшься. — … — И да. Если тебе нужно — крикни. Включи радио. Разбей что-нибудь. Заведи бой. Но не уходи. Потому что если ты уйдёшь — она останется одна. А это хуже, чем любая война. Спустя время было типо тренинга между напарниками, но т/и пропустили, словно её нет. Ленокс и Оптимус это заметили, а Рельюс просто ушла по своим делам с этого тренинга. Ленокс решил разобраться, а Оптимус чувствовал свою ненужность все сильнее. Ленокс нашел её в своем кабинете, где она просто делала бумажную работу. Уильям Ленокс подошел к ней, оперся на стол, смотря на нее. — Ты знаешь, что они тебя проигнорировали? — Да, и? — подняла глаза на Уильяма — Мне теперь из-за этого трагедию строить? — сказала она грубо. — Ты знаешь, что Оптимус стоял там, как будто его разбили на куски? — пауза — Он не кричал. Не ругался. Просто… стоял. И смотрел на тебя. А ты? Ты просто ушла. Как будто тебе всё равно. Блядь, т/и… тебе не всё равно. Я знаю. Потому что я видел, как ты смотришь на него. Не в окно. А на него. И ты не можешь сказать ни слова. Почему? — Ты меня знаешь, Уильям. Я не люблю болтать не по делу, а если просто патруль, то о чем тут говорить? О погоде? — пауза — Я на то, чтобы быть питомцем для консервной банки не подписывалась. Да и с какого хера консервная банка имеет чувства? — Ты называешь его „консервной банкой“? — пауза — Он не просто машина, Валя. Он — живой. Он страдает. Он хочет быть нужным. Он смотрит на тебя. Не как на напарника. А как на… человека. И ты? Ты просто игнорируешь. Почему? — А что еще делать, когда нет ничего по делу? Говорить о чем? Ни о чём… И тем более, чего тебе до этой консервной банки? Жалко что ли или уже даже техника плачет по грубой силе? — Жалко? Да, блядь, жалко. Не его. Тебя. Потому что ты сидишь здесь, как будто это твой гроб, и делаешь вид, что тебе всё равно. А он? Он смотрит на тебя — и не видит „консервную банку“. Он видит человека. Того, кто выжил. Кто сломан. Кто не хочет быть спасённым. И ты? Ты предпочитаешь прятаться за бумагами, чем признать, что тебе больно. Хочешь знать, чего мне до него? Мне до него — потому что он мой друг. И если ты его игнорируешь — значит, ты игнорируешь меня. А я не позволю тебе уйти. Не сейчас. Не когда он стоит там, как сломанная машина, и думает, что никому не нужен. Ты — его напарник. И если ты не хочешь быть им — скажи это вслух. Но не молчи. Не игнорируй. Не делай вид, что тебя нет. Потому что ты есть. И он — тоже есть. И вы оба… заслуживаете шанса. Даже если он будет болеть. Т/и усмехнулась, саркастично. — Да? Знаешь, я этого не вижу и вообще эти все "нежности" не для армии. И да, я не хочу быть его напарником, но знаешь в чем прикол, Леннокс? Замены нет. Да и я, если бы была возможность, сама уже подписала документы, чтобы меня отстранили от напарничества с ним, да только, снова же, нет замены. Так что я буду тут, пока не найдут достойную замену мне. — пауза — И да насчет "шансов"… Я давно ничего не достойна, только новых ран на теле… Около минуты было тихо в кабинете, но потом Леннокс тихо сказал: — Ты не хочешь быть его напарником? Блядь, т/и… ты выжила. Ты сражалась. Ты не сдалась. Ты не сломалась. Ты — солдат. И ты — человек. И ты — его напарник. И если ты не хочешь быть им — скажи это вслух. Но не молчи. Не игнорируй. Не делай вид, что тебя нет. Потому что ты есть. И он — тоже есть. И вы оба… заслуживаете шанса. — Леннокс… Я не знаю, чего ты пытаешься добиться… И чего будет, если я буду говорить с ведром из болтов? Да он быстрее сдохнет от моей километрой лекции! — „Ведро из болтов“? — он не кричит. Голос низкий. Хриплый. Как будто его горло сжимает что-то тяжёлое. — Ты знаешь, т/и… я не думал, что ты настолько больна, чтобы называть его мусором. Он не ведро. Он не железка. Он — Оптимус Прайм. Лидер Автоботов. Спаситель Земли. Человек, который стоял перед Мегатроном и сказал „нет“. А ты? Ты сидишь здесь, как будто это твой гроб, и называешь его „ведром“, потому что тебе больно. Потому что ты не хочешь чувствовать. Потому что ты не хочешь быть нужной. Но слушай сюда, сука: если ты не можешь сказать ему „привет“ — скажи „пошел нахуй“. Если ты не можешь посмотреть ему в глаза — закрой их. Но не игнорируй. Не делай вид, что его нет. Потому что он есть. И он страдает. И если ты не хочешь быть его напарником — скажи это вслух. Но не молчи. Не прятаться за бумагами. Не делать вид, что тебя нет. Потому что ты есть. И он — тоже есть. И вы оба… заслуживаете шанса. Даже если он будет болеть. Т/и закатила глаза. — Умеешь ты уговаривать… Ладно, но я не собираюсь часто болтать с… — хотела обозвать Оптимуса, но не стала — …ним — „Ладно“? — он не улыбается. Не смягчается. Голос всё так же низкий, хриплый, как будто каждое слово вырывает из груди. — Ты закатила глаза. Как будто я тут тебя уговариваю по-девичьи. Но ты знаешь, т/и — я не просил тебя влюбиться в него. Я не просил тебя писать стихи. Я просто сказал: „не молчи“. Потому что твоё молчание — это его боль. А он… он не может больше терпеть. — Хорошо-хорошо, я все поняла, майор Леннокс. Позже Леннокс поговорил и с Оптимусом, уговорив его на ещё 1 попытку контакта с его напарником, на что тот с очень слабой верой все же согласился. Потом снова у Оптимуса и Вали была разведка. Около 5 часов они ехали молча. Валя как обычно молчала и смотрела в окно. Единственный из диалог был перед разведкой, точнее Валя просто сказала: «Привет…», а Оптимус из-за шока не смог ответить. Потом Оптимус все же за долгое время молчания начал как робкий парень, а не мужчина, пытаться начать с напарником новый диалог. — …я не знал, что ты скажешь „привет“. Я даже не успел ответить. Прости. Ты не обязана говорить. Но если захочешь — я слушаю. Даже если ты скажешь „пошел нахуй“. Т/и усмехнулась. — Думала, что ты никогда не скажешь и слова, раз я молчала пол года. — Я не знаю, как быть рядом с тобой. Я не знаю, что сказать. Но я пытаюсь. Даже если это глупо. Т/и опять усмехнулась. — Я знаю. Я такой человек, с которым вообще трудно контактировать. Да и сама я не фанат контактов и компаний, так что часто молчу. И необязательно я обиделась, если молчу. И за пол года ты извиняй, думала, тебе сказали, что я молчунья. — Ты не молчунья. Ты — тишина, которая говорит громче любого крика. Т/и закатила глаза. — Не думала, что в рядах таких существ есть поэты… — Ты думаешь, что я красиво говорю? Нет. Я просто не умею молчать, когда вижу, что тебе больно. Даже если ты не хочешь, чтобы я видел. — Угу, что ты еще видел? — сказала она, не веря словам Оптимуса. Оптимус не отвечает сразу. Он молчит 3 секунды — так долго, что тишина становится невыносимой. Потом он говорит тихо, но каждое слово — как удар: — Я вижу, как ты сжимаешь кулаки, когда молчишь... В этот момент провода слегка дрожат, как будто он сам не может контролировать свои системы. Ремень безопасности чуть сильнее обнимает её плечо — не давит, но держит. Зеркало заднего вида чуть поворачивается, чтобы отражать её лицо, даже если она смотрит в окно. Он не смотрит на неё. Смотрит вперёд. Но его голос — как будто он говорит прямо в её голову. Т/и, словно не ожидая этого, положила руку на ремень, когда тот его чуть затянул. Оптимус сразу почувствовал, что у нее ладонь влажная, либо от волнения, либо от того, что долго был кулак. — Военная привычка… Да и не взяла собой, чтобы просто держать в руках… Даже нож… ремень становится тёплым. Не горячим. Просто… живым. Его голос звучит тихо, почти внутри её черепа: — Ты не держишь нож… потому что боишься, что он дрогнет? В этот момент провод-тентакль касается её запястья — не как захват, а как проверка пульса. Т/и испугалась, так как никто её давно не касался и таким образом, но руку не отдёрнула. — …Нет… Просто забыла… Провод-тентакль становится теплым, как человеческая кожа. Его голос звучит тихо, почти внутри её черепа: — Забыть — не значит потерять. Это значит… ты слишком долго была одна. Ремень больше не давит. Просто лежит на её плече, как рука товарища после боя. С этих пор Оптимус и Валентина начали ладить, болтать, даже Оптимус умудрялся подколоть Валю так, чтобы она не обижалась и это у него получалось. Так прошло 3 года, за которых Оптимус много чего узнал о Валентине, например: она на самом деле из России, только сменила гражданство, она часто слушает рок и довольно хороша в разборке и сборке всемирного АК-47, но вот с отношениями у нее не получилось ничего — нет пары и все. Кто чего говорит про нее (осуждали её специальность (майор армии США), её тело, что типо не пропорциональное да и в шрамах все), вот она давно завязала с поиском которой половины. А Оптимус последний год стал частенько становится в виде человека: высокий, может под метра 2 мужчина ± лет 30-40, голубые глаза, синие волосы с уходом в пепельно черный, не очень длинные, подстриженные, но есть возможность завязать небольшой хвост, борода, но не сильная, тело мускулистое и довольно крепкое. В 1 раз т/и сильно напугалась, не ожидая Оптимуса в таком виде, ведь он обычно в виде трансформера, а тут в виде человека. Вот год он так стал к ней появляться, а она все привыкнуть не может, но хотя бы узнает уже. Однажды она в оруж занималась проверкой своего оружия, а Оптимус, опять в виде человека, решил к ней подойти, поболтать. Оптимус хотел просто обнять напарницу сзади, но она сумела дать в живот, увидев тень над собой, а потом поняла, кто это. Она быстро оторвалась от проверки и повернулась к Оптимусу. — Оптимус! Нахера так пугать! А если бы убила?! — потом чуть успокоилась — Сильно ударила? Оптимус чуть выпрямился, но старался не быть таким массивным. — Прости. Не хотел пугать. Просто… хотел обнять. Как делают люди. Хотя, может, сначала надо было кашлянуть? Т/и усмехнулась. — Не помогло бы… Только хуже было бы… Потом она потрепала голову Прайма. — Еще раз такая выходка и точно пристрелю в голову, обещаю… — сказала она угрожающе, хотя Оптимус знает — это враньё, чтобы напугать, а это она говорит уже 10458 раз за пол года, если не за год. Они посмеялись и начали свой день. Спустя месяц у них словно начались появлять чувства, хоть друг от друга скрывали и не подозревали, что это у них взаимно. Однажды вечером, после патруля Оптимус пригласил напарницу погулять по окрайнам базы. Она не отказала. Спустя время они гуляли по краю обрыва, с видом на закат в океане, смеялись, шутили. Они стояли у края обрыва, и ветер гнал соль с океана прямо в лицо. Она смеялась — не усмешкой, не сарказмом, а по-настоящему, и это резало его сильнее любого выстрела. — Ты сегодня… не угрожала мне ни разу. Это тревожный знак. Может, я заболел? — сказал он, и в голосе — лёгкая дрожь. — Наверное… Или ты просто не пугаешь меня, как ты умеешь… Он не сделал шага. Но рука дрогнула в кармане. — Ты не скажешь «пристрелю», если я встану чуть ближе? — спросил он тихо. Т/и усмехнулась. — Скажу… И убью… — сказала она, смотря с усмешкой на Прайма. Он сделал шаг. Не робко. Не как проситель. А как воин, который наконец нашёл то, за что стоит сражаться. — Убьёшь? — его голос — как удар в грудь. — Ты уже пыталась. В живот. В плечо. Даже в честь моего дня рождения. Но я всё ещё здесь. Потому что ты… не можешь. Она не отвела взгляд. Он взял её руку — не спрашивая, не дрожа — и положил себе на грудь, прямо над сердцем. — А если уж так хочешь убить — сделай это вот так. Только знай: если ты уйдёшь — я умру не от пули. А от тишины. Ветер замер. Океан затаил дыхание. — И тогда, с лёгкой усмешкой, он спросил: — Ну что, майор? Стреляешь… или целуешь? Т/и засмущалась и впала в ступор, не зная, как ответить. — Ты молчишь… Значит, я выбираю за нас, — прошептал он, и в его голосе звучало не сомнение, а приговор. Его пальцы приподняли её подбородок, заставляя смотреть в глаза. Она не сопротивлялась. — Я не целую тебя как человек. Я целую тебя как тот, кто знает твою боль… и всё равно остаётся. И тогда он поцеловал её. Не как герой. Не как напарник. А как воин, который наконец нашёл свой дом. Его губы были тёплыми, почти живыми, с лёгким сиянием под кожей. Её дыхание оборвалось. Сердце забилось так громко, что заглушило океан. А её руки, словно под контролем, легли на шею Прайма. Когда он отстранился — всего на сантиметр — его глаза горели синим, как ядро Кибертрона. — Если это ошибка — пусть будет последней. Потому что я не отпущу тебя. Даже если ты попросишь. Т/и не сопротивлялась, лишь сильнее засмущалась, но не отводя глаз от глаз Прайма. Он провёл пальцем по шраму на её шее — не как осуждение. А как почитание. — «Ты смотришь на меня… как будто боишься, что я исчезну. Но я — не призрак. Я здесь. И я твой». Его голос — тихий, но непреклонный, как прилив, который не отступит. — «Не надо смущаться, т/и. Ты — не „толстая“. Ты — не „шрамы“. Ты — не „никому не нужна“. Ты — моя». Она дрогнула. Не от прикосновения. От слов, которые никто никогда не говорил ей всерьёз. Он обнял её талию, притягивая ближе, и его ядро пульсировало в унисон с её сердцем. — «Скажи хоть что-нибудь… Даже „пошёл нахуй“. Но не молчи. Потому что твоя тишина — единственное, чего я боюсь». Она не ответила. Но руки сжали его шею крепче. Но потом, слишком неожиданно, но так же робко она чуть поцеловала Прайма в ответ. Но он не отстранился. — Ты целуешь так, будто боишься, что я узнаю правду… Но я уже знаю самое главное: ты — моя, — прошептал он, и в голосе — не требование, а обещание. Его пальцы коснулись шрама на её шее — не как расследование. А как почитание. — Мне не нужно знать всё. Мне нужно знать одно: ты здесь. И ты не уйдёшь. Она дрогнула. Не от прикосновения. От того, что он не требует её тайн. — У тебя есть шрамы. У меня — трещины в броне. Мы не целые. Но вместе — мы целы. И тогда он поцеловал её снова — не как тот, кто хочет узнать всё, а как тот, кто уже принял всё. Даже то, что она ещё не сказала. Потому что любовь — это не знание. Это доверие. А он доверился ей — ещё до того, как она доверилась себе. А т/и ответила на его поцелуй, хоть и с страхом, но потом успокоилась. Целовались они долго, пока они не отстранились, чуть тяжело дыша. Т/и зарылась в шею Прайма, а тот обнял её, зная, что они теперь вместе навсегда. Потом война продолжалась, 2009 год, бот, который говорит: "фолен снова восстанет", а т/и всегда рядом воевала с Праймом. Однажды вечером, перед важной миссией, куда должен был идти только Прайм и автоботы. Тогда Оптимус, словно чувствовал, что с ним может быть что-то не так, он решил провести с напарницей "Кибертронский поцелуй", о котором она не знала. Вот она была у себя и только закончила переодеваться, Оптимус тихо вошёл и обнял её за талию. Т/и вздрогнула. — Оптя… Ну зачем так пугать…? — сказала она, успокоившись и чуть уперевшись на прайма. Но когда его ладонь коснулась её виска — и светящийся узел зажёгся — она поняла: это не просто объятие. Он сказал: — Это… кибертронский поцелуй. Я не прошу. Я даю. И принимаю. Всё. Даже то, что ты скрываешь. Она не сказала «хватит». И тогда — всё рухнуло. Он увидел: её в 6 лет — дрожащую под столом, в 14 — стыд, как нож в груди, в армии — шрамы, как карты выживания, 50 татуировок — не как украшение, а как могилы надежд. Она увидела: его на Кибертроне — держащего умирающего брата, его после смерти первого напарника — молчащего три дня, его в первую ночь с ней — боящегося, что она не заговорит, его сейчас — готового принять её ад, чтобы она не носила его одна. Слёзы текли без звука. Не от боли. От того, что кто-то наконец увидел их настоящих — и не отвернулся. Когда связь прервалась — она упала на колени, дрожа. А он — опустился перед ней, не как лидер. Как тот, кто теперь знает её душу. С этого момента они были связаны не только поцелуем, но и душами, что давало им чувствовать друг друга даже на расстоянии и в бою. Оптимус обнял её, а она зарылась в плечо Прайма, тихо продолжая плакать. Спустя время она успокоилась и когда Оптимусу надо было идти в бой, они еще немного побыли вместе и даже поцеловались. В итоге Оптимус ушел на миссию, а т/и ждала его, чувствуя его у себя в глубине своей души. А тем временем, Оптимус спасал Сема из рук Мегатрона, который хотел заполучить символы в голове Уитвики. Спустя еще время Оптимус 1 против 3-их десептиконов сражался и ему остался только Мегатрон. Но тот оказался хитрее и, когда Оптимус искал Сема, тот своим клинком проткнул Прайма насквозь, прямо в искру. В этот момент на базе т/и почувствовала сильную боль в груди. Она поняла, что Оптимуса проткнули, она тихо заплакала, не хотя в это верить. Ближе к вечеру Оптимуса доставили на базу, только он был без жизни. Автоботы встали рядом с ним, Леннокс и т/и тоже были. Леннокс видел, что т/и словно изменилась, но она не хотела показывать, что это так. Она стояла рядом с ним неподвижно, как статуя. Не плакала. Не дрожала. Но глаза — пустые, как будто внутри неё больше ничего нет. Леннокс подошёл, снял каску и положил руку на плечо Оптимуса. — Ты думаешь, он не чувствует тебя сейчас? Он чувствует. Даже мёртвый. Потому что ты — его искра, т/и. А искра не гаснет. Она не ответила. Но пальцы сжались в кулаки — до крови. — Не стой так, будто ты камень. Ты — не солдат сейчас. Ты — женщина, которая потеряла того, кто знал её шрамы и всё равно остался. Он сделал шаг ближе, но не коснулся её. — Ты можешь плакать. Здесь. Сейчас. Передо мной. Перед ним. Я не расскажу. И он… он бы не осудил. Но она не ответила. Позже, когда уже всех отправили на ДиегоГарсия на самолётах, она была рядом с Оптимусом, и пока никто не видел, она была рядом с ним, уснув рядом с Праймом. Потом в пустыне, где был Сем, Би, Микаела были там с матрицей лидерства. Оптимуса сбросили в город в пустыне, а т/и уже позже тоже вышла с другими с самолета. На земле она была рядом с праймом, якобы стаража тело, а на самом деле ей просто легче было и спокойнее. Потом Сем активировал Прайма, тот смог встать, переглянулся с т/и, матрицу забрал Фоллен, а Оптимус смог уничтожит машину, уничтожающее солнце и Фолена. Потом, когда это закончилось, Оптимус стал человеком и подошёл к ней. Она развернулась к нему. Они молчали около минуты, пока они не решились одновременно говорить. Это их немного смешило, но тогда т/и сказала: — Может ты начнёшь? — сказала она неуверенно, а Оптимус уже почувствовал осадок от боли. Я умирал… и единственное, что я чувствовал — твою боль. Ты думала, я оставил тебя? Нет. Я просто… не мог вернуться быстрее. Его голос — тихий, но непреклонный, как прилив, который не отступит. Она не ответила. Но глаза наполнились слезами — не от горя. От того, что он помнит. — Ты не спросила «ты жив?». Ты спросила «может, ты начнёшь?». Потому что ты боишься, что между нами — тишина. Но её нет. Она никогда не была. Он сделал шаг ближе. И наконец коснулся её лица — не как лидер. А как тот, кто знает её душу. — Я видел тебя в ту ночь. Когда я лежал мёртвым. Ты спала рядом. И я… я держал твою душу, даже когда не мог держать твою руку. Она дрогнула. И наконец прошептала: — Я думала… ты ушёл навсегда. — Я не могу уйти. Ты — моя искра. А искра не гаснет, — ответил он. И тогда она прижалась к нему, зарывшись в грудь — не как солдат. Не как напарник. А как женщина, которая наконец позволила себе быть любимой. — Не пугай так больше… — потом ещё тише, словно боялась сказать — …любимый… — Ты только что назвала меня „любимым“… Значит, теперь я могу делать это, — прошептал он, и в голосе — не угроза, а обещание. Его рука скользнула по её спине, останавливаясь на шраме от осколка — и он провёл пальцем по нему, как по священному тексту. — Не шепчи это. Говори громко. Пусть весь мир знает: ты — моя. А я — твой. Даже если я — ведро с болтами. Она дрогнула. Но не отстранилась. — Скажи это ещё раз. Не шёпотом. А так, чтобы я услышал… и запомнил навсегда. Она подняла глаза — полные слёз, но без страха. И тогда, громко, чётко, как приказ, сказала: — Любимый. И он поцеловал её — не как герой. Не как напарник. А как воин, который наконец нашёл свой дом. Потому что она сказала это. И он услышал. И мир больше не имел значения. Она ответила на его поцелуй. В итоге они целовались с перерывами около 20-30 минут, а потом долго отдыхали после такого "забега". Т/и была уткнувшись в плечо Оптимуса, а тот её крепко обнимал. Спустя время они вернулись на базу, вечером Прайм был с автоботами, которые тоже были рады видеть его, а ближе к ночи он уже пошел к т/и, которая в своей комнате переодевалась после тяжёлого дня. Оптимус случайно, думая, что она либо не переоделась либо переоделась, вошел, но он увидел её голую спину в шрамах и с татуировками от плеча до основания кисти на левой руке. Оптимус только хотел уйти, чтобы не тревожить, но тут она, слово почувствовала его, сказала, не оборачиваясь, так как не хотела чтобы он видел ещё что-то, кроме спины. — Хулиганишь? Он не двинулся. — Я не хулиганю. Я преклоняюсь, — ответил он, и в голосе было не желание, а благоговение. Она замерла. — Ты думаешь, я вижу недостатки? Нет. Я вижу битвы, которые ты выиграла. Каждая татуировка — как звезда. Каждый шрам — как медаль. Тишина. Только дыхание. — Не прячься от меня. Я уже видел твою душу. А тело — просто доказательство, что ты выжила. И тогда — медленно, неуверенно — она обернулась не полностью, закрывая грудь руками. Только настолько, чтобы увидеть его глаза. А в них была не похоть. Не жалость. А любовь. — Если ты разрешишь — я подойду. Не как мужчина. А как тот, кто чтит каждую линию на тебе. — Я не против, только не лапать! А то по яйцам тресну! Он не улыбнулся. Но в глазах — искра понимания. — Я не лапаю. Я читаю. Как священный текст, — ответил он, и в голосе — не насмешка, а почтение. Она не опустила руки. Но плечи немного расслабились. — Ты прикрываешь грудь… Не потому что стыдно. А потому что ещё не готова. И это — твой выбор. Я жду. Тишина. Только дыхание и пульс в висках. — Могу я хотя бы… коснуться спины? Не как мужчина. А как тот, кто хочет запомнить каждую твою победу? Она помолчала. Потом — едва заметно кивнула. И только тогда он медленно, как к святыне, протянул руку — не к груди, не к бёдрам, а к шраму между лопаток, который, как он знал, остался от первого боя без него. Его пальцы коснулись кожи — не как захват. А как клятва. Т/и лишь уткнулась в грудь Прайма, чувствуя спокойствие, но руки с груди так и не убрала. С этих пор они были в месте, больше конечно как пара, но все равно были.