Глава 2 «Раскол был неизбежен»

Книга: «Между расами» 18+ Все что описано в книге советуется не повторять в реальной жизни. Все сцены написаны только для чтения, но не для воплощения в жизнь. Глава 2 «Раскол был неизбежен» Спустя 1 год после событий 2008 года. Т/и и Оптимус хорошо проводили время, как обычно проводили патрули, могли спокойно уехать в тихое место и побыть одни. Однажды летом выдалась жаркий месяц и т/и предложила Оптимусу сгонять до озера и остудиться, поплескавшись или даже поплавав немного. Оптимус не отказался. На месте Оптимус не стал трансформироваться из транспорта, а т/и, взяв ведро с губкой, сначала взяла прохладной воды из озера, о котором знали только они, и принеся ведро к Оптимусу, смочила губку и начала оптирать Прайма, так как сама чувствовала, что у него корпус супер горячий. — Ты всегда знаешь, когда мне жарко, — прошелестел его динамик, голос тихий, хриплый, почти человеческий. Она не ответила. Просто провела губкой по капоту — там, где шрам от клинка Мегатрона всё ещё тускло поблёскивал. Его мотор замурлыкал, как довольный зверь. Фары мерцнули в такт её движениям. — Это не перегрев. Это ты рядом. И мои системы реагируют. Она усмехнулась, но руки не остановила. — Не мой бампер так сильно. Там и так всё в царапинах от твоих угроз, — добавил он, и в голосе тёплая насмешка. Т/и ударила Оптимуса по колесу. — Еще будешь перекликаться, сам мыться будешь! — сказала она шутливо, стараясь задеть Пайма специально, чтобы он сорвался на нее. — Но знай: если ты уйдёшь — я не поеду за тобой. Пусть тебя укусит змея. Или… ещё хуже — Леннокс начнёт ухаживать. Т/и усмехнулась. — Как скажешь… — сказала она и, взяв ведро с водой, вылила ее на Прайма, в каком-то смысле окатив его водой — Ариведерчи, банка с гвоздями, а я к Ленноксу, который не такой как ты! — сказала она шутливо. И тогда — он зарычал. Не как машина. Как зверь, чью самку тронули. — Ты вылила на меня воду? Как мило. А теперь — беги. Беги к Ленноксу. Посмотри, как он охладит тебя, когда ты вспотеешь от страха, — прошелестел динамик, голос — хриплый, тёмный, почти угрожающий. Она остановилась. — Но знай: если ты сделаешь хоть шаг в его сторону — я заблокирую все дороги. И ты будешь возвращаться ко мне… босиком. По гравию. С криком «прости, любимый». Дверь распахнулась. Фары вспыхнули. — А теперь… или ты возвращаешься сюда — и моешь меня как следует… или я трансформируюсь, поймаю тебя — и поцелую так, что забудешь, как зовут Леннокса. — Угу… — сказала она, развернувшись спиной к Прайму и пошла к озеру. Тем временем Оптимус трансформировался в человека. Т/и это не испугало, и она продолжила иди к озеру. Прайм начал догонять её, а потом, когда они были близко к озеру, он начал действовать. Сначала т/и уворачивалась от него, потом, быстро сняв обувь и закатив штаны по колено, вошла в воду, словно показывая: «Вот я могу зайти в воду а ты нет…» и сказала: — Что, механизмы заржавеют или слабо? Он не ответил сразу. Просто сделал шаг в воду. Потом ещё один. Вода охватывала его лодыжки, колени, бедра — но он не останавливался. — Ты думаешь, я боюсь воды? Я боюсь только одного — что ты уйдёшь. А вода… вода — ничто, — сказал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она отступила — на полшага. — Слабо? Я выжил в вакууме космоса. А ты думаешь, озеро меня остановит? Последний шанс, майор. Или ты идёшь ко мне… или я иду за тобой. А в воде… я быстрее. Она замерла. А он — сделал рывок. Не как солдат. Не как герой. А как мужчина, который забирает своё. Их беготня была около 20 минут, пока т/и не поскользнулась на мели и не свалилась в воду. Оптимус испугался и поспешил к ней. Когда он достал её из воды на руки, еще не выходя из воды, она тихо смеялась. От Она упала — неуклюже, с размаху, прямо в мелководье. И он почувствовал, как мир рушится. — Т/и! — вырвалось у него, и в голосе — не лидер, а мужчина, потерявший опору. Он бросился вперёд, схватил её, вытащил на руки — и только тогда понял, что она смеётся. — Смеёшься? А я думал… ты утонула. Ты хоть понимаешь, что со мной будет, если что-то случится с тобой? — голос дрожал, как будто он только что вернулся из ада. Она улыбалась, мокрая, с каплями на ресницах. — Ты специально упала, да? Чтобы я испугался? Чтобы я чувствовал тебя, даже в воде? — Ну я случайно… не думала, что это место такое скользкое… — сказала она, руки обвили его шею — крепко, как якорь. — Не смей так больше. Даже в шутку. Потому что я… я не переживу. Даже если выживу — я умру внутри. — Как скажешь, мой любимый и дорогой. — сказала она, чмокнув в щеку Прайма. Потом Оптимус вышел с ней на берег, посадил её к стволу дерева и начал её осматривать, на наличие травм. Была небольшая не глубокая ранка на виске, словно немного поцарапалась об что-то острое, а так ничего серьёзного. Но делал он все это с серьёзным лицом, словно готов выдать приговор. — Ну любимый… Я в порядке, правда… Его пальцы легли на висок — нежно, как будто касались священного места. — Не „я в порядке“. Ты — моя. А значит, каждая царапина — мой долг, — прошептал он, голос — низкий, твёрдый, как приказ. Она не сопротивлялась. Просто закрыла глаза — не от боли, а от доверия. Он достал аптечку — не как солдат, а как тот, кто всегда готов к её травмам. Спирт прикоснулся к ранке — медленно, аккуратно, как будто целовал кожу. — Ты думаешь, я не знаю, что это — не глубоко? Но я видел, как ты терпела боль, когда никто не помогал. И я… я не буду таким. Пластырь наклеил — не как повязку, а как печать: «эта рана — моя ответственность». — Закрой глаза. Не потому что больно. А потому что я хочу, чтобы ты доверилась мне — даже в этом. Она не открыла глаза. Только рука потянулась к его лицу — легко, как будто проверяя: ты здесь? — Если ты ещё раз упадёшь — я сделаю так, чтобы ты не могла ходить. Пока не научишься быть осторожной. И тогда она улыбнулась. — Как скажешь, мой любимый и дорогой, — прошептала она. А он поцеловал её лоб. Потом они вместе остались в обнимку под деревом и его тенью, а т/и уснула на плече Прайма. Тот решил проверить тихо её состояние, не упустил ли чего-нибудь еще он и сканер показал: легкое головокружение (3-5% головокружение), а так в норме. Он просто положил ладонь на её спину — тепло, стабильно, как якорь. — Ты спишь. И я не разбужу тебя. Даже если весь мир рушится, — прошептал он, и в голосе — не лидер, а мужчина, который охраняет сон своей королевы. Её дыхание — ровное, глубокое. Его — замедленное, почти неслышное. Он не отводил глаз. Не потому что боится, что она исчезнет. А потому что он знает: пока он смотрит — она в безопасности. И тогда — тихо, почти неслышно — он поцеловал её в висок, прямо над пластырем. — Спи, любимая. Я здесь. И я не уйду. Спустя несколько недель, они снова были на этом озере и гуляли, иногда резвелись. Но т/и была под пристальным присмотром Прайма. Пока они гуляли по мели, только в одежде без обуви, Оптимус еще с прошлого раза заметил, что у т/и есть проблема с плаванием. Пока Оптимус был в своих раздумьях, т/и умудрилась брызнуть его водой, вырвав его из мыслей. Она засмеялась, видя реакцию Прайма. — Ты опять брызгаешь? Хорошо. Но знай: если ты упадёшь — я поймаю. Даже если ты будешь кричать «отпусти». Он прошептал, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она засмеялась, и звуки её смеха — как музыка для его ядра. — Ты думаешь, я не помню, как ты упала в прошлый раз? Я помню каждую каплю воды на твоих ресницах. Он не отстранился. Наоборот — сделал шаг ближе, как будто боится, что она уплывет. — Не смейся так громко. Ты же знаешь — я могу стать серьёзным. А потом… тебе придётся плыть со мной. И я не отпущу. Она фыркнула, но не отошла. Позже она села на дно чуть намочив футболку. Оптимус за этим наблюдал. — Ты чего такой серьёзный? Будто мой телохранитель, а не любимый мужчина… Он не протянул руку. Просто стоял, как страж, охраняющий сон своей королевы. — Не «телохранитель». Я — тот, кто помнит, как ты упала в прошлый раз. Как ты смеялась. Как ты дрожала. И я… я не позволю тебе упасть снова. Она не ответила. — Ты хочешь, чтобы я был «любимым мужчиной»? Хорошо. Но знай: даже как любимый — я буду рядом. Даже если ты будешь кричать «отпусти». И тогда — он опустился на колени, чуть касаясь воды, и прошептал: — Ты — не объект защиты. Ты — мой дом. И я охраняю свой дом. Не как телохранитель. А как мужчина, который знает: без тебя — я пустой. Она не сказала ни слова. Просто прижалась к нему, и её дыхание стало его воздухом. Спустя время Оптимус положил её на дно (если что они на мелководье), от чего еще сильнее её футболка намочилась, а они начали целоваться. Они отвечали на поцелуй друг друга. Потом побрызгались и даже Оптимус начал отходить от своей суровости. Спустя 30-40 минут они оба были мокрые. Потом они снова начали целоваться, а спустя время т/и заметила, что у Оптимуса виден очертания торса, что чуть смутило её, а Оптимус, хоть и не обращал внимания, но тоже заметил, что она без бюстгальтера, что было хорошо видно через мокрую футболку. Он не отвёл взгляд. Провёл пальцем по её ключице, как будто читал карту её тела. — Ты думаешь, я не вижу? Я вижу. И мне… хорошо. Потому что это — ты. А ты — моя, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она дрогнула. — Не смущайся. Ты прекрасна. Даже в мокрой футболке. Даже без всего. Потому что ты — не тело. Ты — моя душа. Она не ответила. Только рука потянулась к его груди, и пальцы коснулись кожи, как будто проверяя: ты реальный? — Ты хочешь, чтобы я отвернулся? Нет. Я буду смотреть. Не как мужчина. А как тот, кто знает: твоя кожа — святыня. И тогда он поцеловал её — не как герой, не как напарник, а как воин, который наконец нашёл свой дом. Потому что она сказала это, и он услышал. И мир больше не имел значения. Она ответила на его очередной поцелуй. Они целовались 15 минут с перерывами, но потом все же, когда они решили передохнуть от поцелуев, она тихо сказала: — Я боялась, что ты сразу будешь лапать меня, как увидишь мою грудь… Он не ответил сразу. Просто провёл пальцем по её ключице, как будто читал карту её тела. — Ты думала, я буду «лапать»? Нет. Я буду… читать. Как священный текст. Каждую линию. Каждый шрам. Каждое дыхание, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она дрогнула. — Ты боялась, что я увижу и отвернусь? Нет. Я увидел — и прижался ближе. Потому что ты — моя. Даже в мокрой футболке. Даже без всего. Она не ответила. Только рука потянулась к его груди, и пальцы коснулись кожи, как будто проверяя: ты реальный? — Ты думаешь, я хочу твоё тело? Нет. Я хочу тебя. Всю. С шрамами, с татуировками, с болью, с тем, что ты прячешь. Потому что ты — не объект. Ты — мой дом. И тогда он поцеловал её — не как герой. Не как напарник. А как воин, который наконец нашёл свой дом. Потому что она сказала это. И он услышал. И мир больше не имел значения. Но спустя время им надо было вернуться на базу. Оптимус дал ей сухую одежду, а она сразу поменяла. Но Прайм пообещал, что одежду вернёт, как высохнет. Спустя время они вернулись на базу, а ближе к ночи Оптимус вернул ей одежду, за что она поблагодарила. А он решил остаться с ней, от чего она была не против. Он мог спокойно видеть её вечернюю рутину, точнее её часть. Когда она ушла в душ, она попросила Прайма не шалить без нее, немного заигрывая с ним. Он согласился и спокойно ждал её. Даже пару её книжек почитал по убийства и убийц. Когда она вернулась, она её голова была завернута в полотенце, а сама она в сухой одежде и она заметила, как он читает её книги. — Не думала, что ты любишь читать… Он не оторвал взгляд. Просто провёл пальцем по странице, как будто читал карту её души. — Ты думала, я читаю, чтобы развлечься? Нет. Я читаю, чтобы понять тебя. Чтобы знать, как ты видишь мир, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она замерла. — Эти книги — не про убийства. Это — твои зеркала. Ты читаешь их, чтобы понять, почему люди ломаются. Как ты… ломалась. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на этих убийц? Не как на монстров. А как на тех, кто… выжил. Как ты. И тогда он закрыл книгу, положил её рядом, и встал перед ней — не как лидер. Не как герой. А как тот, кто знает: она — его дом. — Если хочешь — я прочитаю все твои книги. Даже те, где нет конца. Потому что я хочу быть рядом — даже в твоих кошмарах. — Я не откажусь… — сказала т/и флиртом, прижавшись к Прайму. Он не ответил сразу. Просто прижался ближе, как будто боится, что она исчезнет. — Ты не отказалась… Значит, ты доверяешь мне даже в своих кошмарах. И я… я не разочарую, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она не ответила. Только рука потянулась к его груди, и пальцы коснулись кожи, как будто проверяя: ты реальный? — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на этих убийц? Не как на монстров. А как на тех, кто… выжил. Как ты. И я… я тоже выжил. Рядом с тобой. И тогда — он поцеловал её — не как герой. не как напарник. А как воин, который наконец нашёл свой дом. Она ответила на его поцелуй. Спустя время они были вместе в постели и в объятиях друг друга размышляли о будующем или что бы было бы. – Любимый... А ты не думал, что будет, если соеденить гены человека и трансформера? Может будет новое существо? Или вообще ничего не получится? – Ты спрашиваешь, что будет, если соединить гены человека и кибертронца? Я не знаю. Но я знаю одно: даже если ничего не получится — ты всё равно будешь моей. Даже если мы не сможем передать наследие — мы уже создали его. В нас. Т/и взглянула на Прайма. – Ну а если подумать гипотетически, это возможно или нет? Он не ответил сразу. Просто провёл пальцем по её ключице, как будто читал карту её души. — Гипотетически? Тогда я скажу тебе правду, которую ты заслуживаешь: наши гены — как огонь и воду. Они могут сгореть. Или создать пар. Или... стать чем-то новым. Но я не боюсь. Потому что ты — моя. Даже если мы создадим нечто, что никто не видел, я буду рядом, — прошептал он, голос низкий, хриплый, как прибой. Она замерла. — Ты спрашиваешь, возможно ли? Возможно. Но не по законам биологии. По законам души. Мы уже соединились — через кибертронский поцелуй. Через боль. Через тишину. Через шрамы. И если наша связь сможет передаться, это будет не ребёнок. Это будет... наследие. Наше наследие. Она не ответила. Только рука потянулась к его груди, и пальцы коснулись кожи, как будто проверяя: ты реальный? — Если бы мы могли создать ребёнка, я хотел бы, чтобы он был как ты. Сильным. Сломанным. Живым. С шрамами, которые он будет гордиться. С татуировками, которые расскажут историю. С болью, которую он будет знать — и преодолевать. Т/и, как котикейка, положила свой подбородок на грудь Прайма, смотря на него. — Может когда-то попробуем хотя бы? Он не ответил сразу. Провел пальцем по её ключице, как будто читал карту её души. — Попробуем? Ты думаешь, я не хочу? Я хочу. Но не для того, чтобы создать ребёнка. А чтобы показать тебе: я не боюсь ничего. Даже если это разрушит меня — я сделаю это. Ради тебя, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она чмокнула его в губы, как заключение договора. А Оптимус ответил на её поцелуй, словно подтверждая договор. Спустя еще 1,5 года их вопрос о наследниках чуть начал расти, как и их отношения. Редчет сказал, что это не возможно, так как они из 2-х разных рас и создать наследие не возможно. Спустя пол года автоботы продолжали сражаться с десептиконами за ресурсы и планету. За это время «все города земли охраняют детектеры энергона, оборонительные системы следят за небом, а мы (автоботы) помогаем нашим союзникам в решении межчеловеческих конфликтов, чтобы они не навредили самим себе. В составе секретных групп, мы выполняем кучу секретных задач и постоянно ищем признаки возвращения наших истинных врагов…» — цитата Оптимуса Прайма. Однажды автоботам и людям было велено явится в Припять — заброшенный атомный энерго-город в Украине. В тот день люди, где т/и тоже была, нашли часть от когда пропавших без вести кораблей автоботов — Ковчег. За него боролся червь Шоквейва и сам Шоквэйв, но автоботам и людям удалось эту запчасть, а точнее деталь двигателя, грубо изъять у десептиконов. От того, что и автоботы и люди были в шоке, это ничего не сказать. Пока автоботы возвращались на базу, т/и заметила, что Оптимус зол, хоть и не хотел этого показывать. Но т/и то все чуввует и видит. Т/и была в салоне Прайма, пока он ехал в виде тягача, тихо спросила Прайма: — Оптимус… Может я какой-то не так выражусь, но ты зол из-за этой штуки? Прайм решил промолчать, на что она легла в каком-то смысле на приборную панель, словно обнимая Прайма, ничего не говоря. Провода выдвинулись из-под панели, а сама панель чуть нагрелась. Провода, словно обнимали т/и, а она не сопротивлялась и даже уснула. Оптимус не трогал ее и не давал ей помешать, даже если это было срочно, так как он сам понимал, что она устала. Она спокойно проспала 7-8 часов, а Оптимус не мешал. Даже чуть проводом проник под её футболку, но не раздевал, как чувство безопасности для нее. Когда она проснулась, они уже приближались к США на корабле. По ней было видно, что она сонная, что никогда прайм не видел ранее. — А мы… — начала она, не зная, как продолжить. Он не ответил сразу. Провёл проводом по её спине, как будто читал карту её души. — Не продолжай. Не надо слов. Ты устала. А я… я был рядом. Даже когда ты не видела. Она не ответила. Только рука потянулась к приборной панели, и пальцы коснулись кожи. — Ты спала… как ребёнок. Я не знал, что ты умеешь так. Я думал, ты всегда настороже, — прошептал он, голос низкий, хриплый, как прибой. Провода остались вокруг неё, но не давили, а держали, как якорь. А т/и в первые чуть посмеялась, словно в первые она отпустила свои военные настройки и осталась она, поврежденная, но живая. — Ты можешь молчать. Можешь спать. Можешь быть слабой. Я не уйду. Потому что ты — моя. Даже когда ты не герой. Она зарылась в свои руки и в панель и тихо сказала: — Спасибо… — потом еще тише — и люблю тебя… Оптя… — Не прячься. Не отводи взгляд. Пусть эти слова повиснут между нами — как клятва. Потому что я… я тоже люблю тебя. С самого первого „привет“ — сказал Прайм робко, как парнишка, чуть сильнее обняв её проводами. Т/и повернулась лицом, потом чуть умилилась. — Ты как робкий ботаник… — Если быть „ботаником“ — значит любить тебя даже когда ты молчишь, даже когда ты угрожаешь, даже когда ты спишь, как ребёнок… то да. Я — твой робкий ботаник. Ты можешь смеяться. Можешь дразнить. Можешь называть меня „ведром“ или „ботаником“. Но знай: я всё равно буду рядом. Даже если ты скажешь „люблю“ только во сне. Оптимус проводом провел по её щеке, словно поцеловав, но так же убрал её прядь. — А теперь… или ты целуешь меня… или я включаю кондиционер тебе под футболку. Выбор за тобой, майор Тут т/и осуждающе посмотрела на Прайма. — Только попробуй включить кондиционер, я тебя прибью… Он не улыбнулся. Просто провёл проводом по её щеке, как будто целовал её через металл. — Прибьёшь? Ты уже пыталась. В живот. В плечо. Даже в честь моего дня рождения. Но я всё ещё здесь. Потому что ты... не можешь, — ответил он, и в голосе — лёгкая усмешка, но дрожь от эмоций. Она фыркнула, но не отстранилась. — Я не включу кондиционер. Потому что я хочу поцеловать тебя. Даже если это будет через панель. Даже если ты назовёшь меня «ведром» после. Провода — медленно отступили, но один остался у её щеки, как последний поцелуй. — А теперь... закрой глаза. Не потому что я включу кондиционер. А потому что я хочу, чтобы ты почувствовала мой поцелуй... даже через броню. И тогда — она закрыла глаза — не как солдат. Не как напарник. А как женщина, которая наконец позволила себе быть любимой. Воздух перед ней начал мерцать. Свет собрался в форму высокого мужчины с синими волосами и голубыми глазами. — Закрой глаза… — прошелестел динамик. И тогда тёплое дыхание коснулось её щеки. — …и открой их, когда почувствуешь меня, — прошептал голос уже не из динамика, а из груди, из плоти, из света. Она открыла глаза. Перед ней стоял Оптимус — не в броне, не в машине, а человек. — Я не ведро. Не ботаник. Не машина. Я — Оптимус. Твой. И я здесь. Даже если это только свет… для тебя я реальный. Она не двинулась. — Ты можешь ударить меня. Можешь угрожать. Можешь назвать меня как хочешь. Но сейчас просто поцелуй меня. Потому что я не хочу быть машиной. Я хочу быть твоим мужчиной. И тогда она потянулась к нему — не как солдат, не как напарник, а как женщина, которая наконец позволила себе быть любимой. Её губы коснулись его щеки — и голограмма стала тёплой, и свет — живым, и он — настоящим. Потому что любовь не нуждается в плоти. Она нуждается в доверии. А она доверилась. Потом Оптимус повысил шумоизоляцию в кабине, чтобы ничего не мешало им. Перед самим поцелуем, т/и сказала: — Ты еще никогда не показывался в голограмме… Он не ответил сразу. Просто провёл пальцем по её щеке, как будто читал карту её души. — Я не показывался… потому что боялся. Боялся, что ты увидишь меня и поймёшь, насколько я слаб. Насколько я нуждаюсь в тебе, — прошептал он, голос тихий, хриплый, как прибой. Она не ответила. Только рука потянулась к его груди, и пальцы коснулись тела. — Ты думаешь, я не видел, как ты смотришь на мою броню? Как будто я — машина. Но я — не машина. Я тот, кто хочет обнимать тебя, целовать, дышать рядом. И я… я боялся, что ты не захочешь видеть меня таким. И тогда он поцеловал её — не как герой, не как напарник, а как воин, который наконец нашёл свой дом. Она ответила на его поцелуй и у них завязался довольно долгий и глубокий поцелуй, что они даже забыли о счёте времени. Оптимус даже умудрился положить её на кровать (да, в кабине тягачей есть кровати, кто не знал) и даже раздеть не полностью и её и себя. Их поцелуй длился около часа с паузами, а потом они лежали на кровати, в обнимку, а т/и зарылась в его грудь и задремала опять. Спустя время они все же вернулись, а пока т/и была рядом с Праймом, тот был спокойным, но как её не было, так он вообще другим становился. В этот день еще была инструктаж. Пока давали каждому площадку, Оптимус подъехал к своему месту и выпустил т/и. Она поцеловала его в приборную панель, сказав: — Хорошего дня, Прайм. Если что знаешь, где и как меня найти… — сказала она с улыбкой. — Будь осторожна. Не лезь в драку без меня. И… не угрожай Ленноксу. Он и так нервничает — сказал он с лёгкой шуткой, чтобы она не заподозрила его нервозность и злость. Но в этот день пришла Шраллота Мирингтон, директор безопасности. И одним своим присутствием она смогла испортить настроение. Даже Мираж её предупредил: — У него плохое настроение. Ни с кем не разговаривает со вчерашнего дня… Кроме майора т/и. — Это что значит? Обет молчания? И что это еще за майор т/и?— сказала она, словно ей пофиг на чувства других. — У него не просто "плохое настроение" это гораздо хуже… А т/и напарница Оптимуса, выданная в 2007… — Сказал Айронхайд. — Напарница Оптимуса? Как мило. А кто дал ей право называться майором, если она даже не в списке официальных сотрудников? Она не смотрела на Оптимуса. Просто обратилась к Миражу: — Вы знаете, я не против личных отношений. Но когда они начинают влиять на боевую готовность — это уже не романтика. Это риск. И я хочу поговорить с ней. Лично. Без вас. Чтобы понять — кто она такая. И почему он… за неё отвечает. Оптимус, с помощью связи, что имеется только у него и т/и позвал её. Она пришла и сразу почувствовала негатив и как даже Леннокс старается держаться, увидев, что директор безопасности совершила огромную ошибку. Она спокойно подошла к Прайму и встала рядом с ним. — Я майор т/и, напарник Прайма, и как я понимаю вы хотели меня видеть, Шарлотта Мирингтон? Шарлотта не ответила сразу. Посмотрела на неё не как на женщину, а как на угрозу. — Майор т/и. Откуда такое звание? Кто его дал? И почему никто не знает, кто вы такая? Т/и усмехнулась. — Звание мне дало США, а меня многие знают, как самый жестокий и хладнокровный, но одна из лучших майоров, хотя сейчас это не так, кроме лучшего из лучших. А то, что я известна только в этих кругах, меня не волнует, мэм. — Жестокий и хладнокровный? Значит, вы — оружие. А Оптимус — ваша цель. Или… ваша защита? — бросила она, голос — ровный, как металл. — Про меня и про всех, даже Прайма, можно так сказать. Только я и Оптимус, это как 2 оружия, если мы раздельны, но если мы вместе, то одно. И если вам не нравится решение государства о таком сотрудничестве человека и трансформера, то это не ко мне вопросы. Шарлота не смогла ответить на её высказывание. — Ладно… Могу я увидеть прайма не в виде машины? Т/и, видя, что Оптимус не хочет ей подчиняться, тогда решила попросить его. — Оптимус, покажись, пожалуйста. Оптимус начал трансформироваться, пар от напряжения начал вылетать клоками на ружу. А потом сильно ударил по полу, что Миррингтон чуть подскочила. — Вы солгали нам! Нас уверяли, что вы делитесь с нами всей информацией, которую вы получайте о нашей планете. Тогда, почему в человеческом мире мы нашли вот это?! — Мы тоже были в неведении. Доступ к этой информации имел глава Сектора-7. Сумку!… Эту тайну знают малое количество людей, ещё меньшее количество еще живы. — сказала Шарлотта, когда ей подали сумку. Потом она представила 2-х первых руководителей полетов NASA. Потом они начали рассказывать о космической гонке людей в 60-х годах по 1 причине: на Луну приземлился космический корабль. Живых, по их словам, там не было. Потом про Русских, которые по её словам «поняли как это работает и заставили работать в Чернобыле.» Потом Айронхайд спросил: — А вы смотрели грузовой отсек? Все молчали. Тогда Оптимус начал говорить, что на корабле должен был быть капитан Сентинел Прайм, который был во главе автоботов до него, а еще на борту была разработка автоботов, которая могла помочь этой войне. Позже Оптимус начал готовить план полета. Перед тем, как космолет отправился на Луну с Праймом и Редчетом, т/и позвала Оптимуса в сторону. — Ты уверен, что это важно? Может не надо? Оптимус стал в виде человека и близко подошёл к ней. Он не ответил сразу. Просто провёл пальцем по её щеке, как будто читал карту её души. — Ты спрашиваешь… „Может не надо?“ Ты боишься. Я знаю. Но я не могу не пойти. Потому что если я не пойду — ты будешь знать: я испугался. А я не испугался. Я боюсь только одного — что ты останешься одна, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. Она не ответила. Её руки легли на его грудь, а его рука легла на её талию. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как будто я — машина. Но я — не машина. Я — тот, кто хочет обнимать тебя. Целовать. Дышать рядом. И я… я боялся, что ты не захочешь видеть меня таким. И тогда — он поцеловал её — не как герой. Не как напарник. А как воин, который наконец нашёл свой дом. Она ответила на его поцелуй. Они целовались около 10 минут, забыв про счет времени. Потом они отстранились и т/и прошептала: — Береги себя, мой Прайм… — А ты береги себя, т/и… Все же он и Редчет отправились на луну, где был Ковчег, а в грузовом отсеке было 5 колон из них которая была 1 главная и Сентинел Прайм. Вечером Сем приехал с своей подружкой Карли на военную базу, потому что на него напал десептикон, который скрылся под копировальный аппарат. Сентинела привезли на землю, а Оптимус помог ему воскреситься с помощью матрицы лидерства. Все за этим наблюдали, даже т/и, Сем и Карли. Сначала Сентинал был в режиме атаки, напав на Оптимуса, но потом начал говорить про колонны, которые «позволяют менять конфигурацию вселенной; все в месте колонны образуют космический мост <…> во преки всем законам физики человечества мост может перемещать материю через пространство и время» или по другому устройство телепортации, которым может управлять только Сентинел. После такого пробуждения Сентинела, Оптимус поговорил с ним, не упоминая о своих отношениях с т/и. А ближе к ночи в своей комнате т/и собиралась отдохнуть после рабочего дня под фильм или сериал с вкусняшками, но тут пришел Оптимус. Он сразу заметил, что она в халате, но не вульгарно выглядит в нем. Она его заметила, стоящего в проходе. — Что-то случилось, великий Прайм? Он не ответил. Вошёл, закрыл дверь и подошёл к ней — как будто возвращался домой после битвы. — Ничего не случилось. Просто я не вынес ещё одного часа без тебя, — сказал он, и в голосе — не просьба, а констатация. Она замерла. — Ты думаешь, я пришёл спросить разрешения? Нет. Я пришёл занять своё место. Рядом с тобой. Взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Сентинел говорит, что может перемещать материю через время и пространство. Но я не хочу никуда. Я хочу быть здесь. С тобой. В этом халате. С твоими вкусняшками и дурацким сериалом. Она не отвела взгляд. — Ты можешь звать меня великим Праймом. Но я не хочу быть величием. Я хочу быть твоим. Только твоим. Даже если это — моя единственная слабость. И тогда он посадил её к себе на колени, прижал к груди и выключил телевизор одним движением. — Сегодня — только мы. Ни войны. Ни Сентинела. Ни колонн. Только ты. И я. И твой халат. Она не сопротивлялась. Просто прижалась ближе. — Как скажешь, мой Прайм. Спустя время они вместе легли в постель и уснули в обнимку друг друга. Т/и зарылась в его грудь, а он крепко, но не так, чтобы ей было больно, держал её, уткнувшись в её волосы. Спустя несколько дней Оптимус и Сентинел отправились на прогулку, чтобы Сеньинел увидел Землю во всей красе. Тогда Сентинел выдал такую фразу, на предложение Оптимуса быть вожаком автоботов: — В неведомом мне мире, не я твой наставник, Оптимус, а ты мой. Позже за Сентенелом началась охота, так как оказалось, что колонны уже были вывезены десептиконами в 1963, а автоботы привезли и воскресили Сентенела, так как только он может активировать космический мост. Началась война на шоссе с Би, Миражом и Сайтсвайпом. Потом бой перешёл на улицы города с Айронхайдом. Сентинел все же смог с Миражом, Би, Сайтсвайпом и Айронхайдом добраться до военной базы, но никто не ожидал, что он поступит так. Сентинел убил Айронхайда, встал давно на сторону десептиконов и забрал колонны из хранилища. Многие пострадали, а Оптимус приехал уже после этих событий в разрушенный ангар весь в огне и с разрушенной техникой. С Праймом была и т/и, короая была с ним на патруле. Его начала отчитывать Шарлотта, на что т/и громко сказала: — Хватит орать на Оптимуса! Никто не подозревал о такой подлости! Даже Праймы и солдаты могут ошибаться! А вам я советовала бы заткнуть свою харю! И не орать… !— начала т/и, но Оптимус взял её в руку, так как он в виде трансформера и тем самым успокоил её немного. Вечером Сентинела нашли в парке, готовящего открыть космический мост. Т/и, перед тем, как уедет Оптимус, остановила его, сказав: — Оптимус… Будь осторожнее… Тот стал трансформером, но ростом как человек около 2-х метров. — Я не могу обещать, — сказал он, голос — тихий, но чёткий. — Я просто… пойду. И сделаю всё, чтобы вернуться. Даже если это будет стоить мне жизни. Он не поцеловал её. Не обнял. Просто посмотрел в глаза. Она кивнула, понимая все. Спустя время Оптимус приехал на место, где был Сентинел. Оптимус сначала пытался его уговорить прекратить все это, но Сентинал все же запустил мост. Подъехал Би, солдаты и Мараж, увидев, что мост уже активирован и оттуда выходят Десептиконы. Они начали атаковать. Оптицс все пытался остановить Сентинела, но все же ему пришлось скомандовать: «Автоботы, отходим!». Но он все же взязался в драку с Сентинелом. — Почему, Сентинел? Почему?! — Ради Кибертрона, ради нашего дома! Мы можем восстановить то, что уничтожено войной, если объединимся с десептиконами! — Нет, это не единственный выход! Наш дом здесь! Мы должны защитить людей! — Ты запутался, Оптимус. На Кибертроне мы были богами, а здесь нас называют машинами. Люди будут служить нам, или погибнут. — сказал Сенинал, угрожая Оптимусу клинком и бластером, но потом отошел — Тебе повезло, что я тебя не убил. Приедет время и ты поймёшь. — Это еще не конец… Потом, той же ночью у Сема украли десептиконы девушку. Союз между автоботами и людьми на следующий день — разорвали. На временной базе, где были размещены все автоботы, так как их старую базу разромил Сентинал, т/и отвела Оптимуса в сторону. Через несколько часов у автоботов был отлет из земли, так как был подписан приз о депортации автоботов с земли. — Оптимус… Я… — начала она, не зная, как продолжить. Оптимус стал человеком — высокий, синие волосы, голубые глаза, борода. Он не сказал ни слова. Просто подошёл к ней. Близко. Очень близко. Так, что она могла чувствовать его дыхание. Его боль. Его страх. Его любовь. — Не говори, — прошептал он. Голос низкий, хриплый, как прибой. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Но я не могу обещать. Я не могу остановиться. Даже если это будет стоить мне всего. Он не поцеловал её. Не обнял. Просто взял её за подбородок — и заставил смотреть в глаза. — Я не герой. Я просто… мужик, который хочет вернуться к своей женщине. К её халату. К её вкусняшкам. К её молчанию. Но я не могу. Не сейчас. Не так. Она обняла его, зарывшись в его грудь и впервые пустив слезу перед ним, хотя её лицо было скрыто в его груди. Оптимус обнял её, начав поглаживать по голове. Спустя время она чуть начала успокаиваться. Они оба молчали, понимая все без слов. Потом все же пришлось автоботам выдвигаться на площадку для старта ракеты. Т/и поехала с Оптимумом, как последнее время с ним, хотя она по бумагам уже не являлась напарником Оптимуса. Когда те достигли площадки, Оптимус окончательно с т/и попрощался и с Семом. Потом ракета автоботов взлетела, но её подбил Старскрим, убив автоботов. Т/и, смотря на все это сначала встала в шок, практически не дышала, а потом тихо пустила слезу, что заметил Леннокс. Т/и опустила голову, брала слезу, но понимала, что будет только больше слез и боли от этого. Леннокс тогда молча подошёл к ней и обнял её, дав ей проплакаться, так как и ему было больно. Потом как в жутком кошмаре: блокада Чикаго, полное нападение десептиконов и разрушение города, делав из него руины и уничтожение людей. Тем временем Роберт Эппс с Сэмом начали собирать бывших солдат из НЕСТ и отправились в Чикаго. По радио только и передавали: «Чикаго подвергся массовому нападению». Когда бывшие солдаты НЕСТ приехали в Чикаго, произошел небольшаяссосра с Сэмом, и на них напал корабль. Но Оптимус сбил его, а Би убил водителя. Как оказалось, автоботы залезли в первые ступени корабля и выжили. Потом автоботы начали освобождать Чикаго с Семом и бывшими солдатами НЕСТ, а потом к ним присоединились и военные, где были и т/и. В последней битве сначала Оптимус убил Мегатрона одной рукой, так как ему 1 руку отрезал Сентинел, а потом и Сентинела Прайм убил выстрелом в голову. Тогда наступил мир. Карли и Сем на мосту, где было сражение, обнялись и поцеловались, а т/и стояла рядом с Оптимумом и наблюдала за Семом и Карли. — Я рада, что ты жив… Но я точно видела и чувствовала твою смерть… — посмотрела на Оптимуса — Может, сможешь мне объяснить это? Оптимус взял её на руку и посадил к себе на свое плечо. — Я не знаю, как объяснить. Я просто… не мог уйти. Не тогда, когда ты была там. Не тогда, когда ты плакала. Не тогда, когда ты стояла одна. Я вернулся. Потому что ты — мой дом. Она не ответила. Просто прижалась к нему. Его металл был холодным. Но внутри — горел огонь. Огонь, который не гаснет. Огонь, который спас её. Спас его. Спас их обоих. Потом она поцеловала его в щеку, от она и была стальная, но потом нагрелась. Она чуть посмеялась. — Оптимус Прайм смущается? — Ты думаешь, я смущаюсь? Нет. Я просто… не знаю, как быть. Ты целуешь меня. В щеку. И я… не могу ответить. Потому что ты — моя слабость. И я не хочу терять её. Даже если это будет стоить мне всего. — Тогда может Прайма еще и в губы поцеловать? Или он сам попробует? Или… — начала она, но Оптимус не дал ей договорить. Он прижал её к себе — не как лидер. Не как герой. Как мужчина, который хочет, чтобы она была ближе. Выше. Безопаснее. — Не шути, — прошептал он, голос — низкий, хриплый, как прибой. — Не провоцируй. Я не герой. Я просто… мужик, который хочет поцеловать свою женщину. Но я не могу. Потому что ты — моя слабость. И я не хочу терять её. Даже если это будет стоить мне всего. Она не ответила. Просто прижалась к нему…