Часть 4

      Кейд. 16 лет       Утром Кейд занимался в спортзале.       Ничего особенного. Штанга, скамья, запах пота, въевшийся в стены так глубоко, что проще было снести здание, чем открыть окно. Он поднял вес тринадцать раз, хотя после десятого левая рука начала дрожать, а после двенадцатого тело предложило прекратить этот идиотизм и заняться чем-нибудь полезным. Например, полежать. Кейд отказался. Телу слишком долго позволяли принимать решения, и результаты до сих пор украшали кожу.       Когда-то его можно было согнуть пополам одним ударом в живот. Рэй именно так и делал. Бил, ждал, пока Кейд начнет ловить ртом воздух, а потом медленно садился рядом и объяснял правила поведения. Очень доходчиво. После третьего объяснения Кейд блевал, после пятого перестал считать, после седьмого понял: тело нельзя оставлять слабым, потому что люди удивительно быстро принимают чужую беспомощность за приглашение.       Теперь приглашение отозвали.       Кейд поставил штангу, сел и провел ладонями по мокрому лицу. Под серой футболкой твердели плечи, на руках проступали жилы, мышцы болели правильно и глубоко. Ему нравилась эта боль. Она не унижала, не заставляла прятаться, не пахла сигаретами Рэя. Ее можно было прекратить самому. Еще один подход или достаточно? Достаточно. Значит, еще один.       Не для Энн.       Мысль появилась раньше, чем он успел ее запретить, и Кейд недовольно посмотрел на зеркало. Энн здесь вообще ни при чем. Он тренировался для себя, ради здоровья и прочей дряни, которую говорил инструктор, пока разглядывал собственные руки. То, что Кейд иногда представлял ее взгляд, ничего не значило. Человек имеет право представлять что угодно. Утопление Нико, смерть Рэя, Энн возле окна, Энн на лестнице, Энн с книгой, Энн, которая наконец подняла глаза и поняла, что Кейд больше не тот мальчик у мусорных баков.       Главное не уточнять, ради чего именно он хотел стать сильным.       Защищать.       От кого?       От всех.       Кто просил?       Никто.       Отлично поговорили.       Он натянул чистую футболку, проглотил таблетки, выданные перед завтраком, и отправился в главный зал, где должна была состояться лекция о вреде наркотиков.       Таблетки застряли в горле. Пришлось несколько раз сглотнуть слюну, пока горькая крошка не отлипла от языка. Врачи называли это стабилизацией. Кейд называл это возможностью размазать мысли ровным слоем, чтобы ни одна не выглядела достаточно важной. Сегодня слой вышел тонким. Энн пробивалась сквозь него без особых усилий.       Она появилась у входа в зал с подносом и книгой под мышкой. Волосы собраны кое-как, шнурки толстовки затянуты неровно, рукав испачкан чернилами. Правый. Кейд запомнил, хотя совершенно не собирался. Также он не собирался замечать, что она взяла чай без сахара и яблоко, которое, вероятнее всего, потом переложит в карман. Вчера она съела только йогурт. Позавчера долго стояла возле весов в медицинском кабинете, вышла бледной и до вечера ничего не брала в столовой. Сегодня яблоко хорошим знаком.       Для кого?       Для пищеварения Энн.       При чем здесь ты?       Кейд начинал уставать от собственной головы. Удивительно болтливая дрянь для органа, который врачи регулярно пытались успокоить химией.       Нико сидел возле нужного стула и давился смехом. Рядом хихикала его очередная девица. Кейд не знал имени. На прошлой неделе была другая, а запоминать расходный материал не имело смысла. Девица достала маленький флакон, отвернула крышку и вылила на сиденье красную краску. Нико размазал ее пластиковой ложкой, добавив особенно жирное пятно ближе к краю.       Кейд понял шутку не сразу.       Потом посмотрел на Энн, на ее светлые брюки и снова на красную краску.       Ах вот оно что.       Месячные.       Нико исполнилось шестнадцать, но наиболее развитая часть его организма по-прежнему помещалась где-то между расстегнутой ширинкой и сборником шуток для двенадцатилетних. Кейд даже испытал гордость. Еще пара лет, и мальчик узнает слово «влагалище», а к совершеннолетию, если очень повезет, поймет, откуда появляются дети. Главное не торопить развитие. Хрупкая вещь.       Энн шла к столу.       Можно переставить стул.       Кейд остался на лестнице.       Можно окликнуть ее.       Он молчал.       Можно подойти к преподавателю.       Только этого не хватало. Еще немного, и он начнет спасать котят, помогать старушкам переходить дорогу и улыбаться на групповой терапии.       Энн подходила ближе. Она ничего не замечала. Нико уже прикусил губу, сдерживая смех, а его девица прикрыла рот ладонью.       Кейд представил красное пятно на брюках. Энн сначала не поймет. Потом услышит смех, оглянется и попытается закрыться книгой. Тара кинется на Нико, воспитатели растащат их, кто-нибудь обязательно скажет, что это всего лишь шутка, а Энн кивнет, потому что она всегда кивала, когда взрослые просили потерпеть чужую мерзость ради общего спокойствия.       Нет.       Почему?       Потому что нет.       Она не твоя.       Кейд медленно сошел с первой ступеньки.       Не твоя девочка. Не твоя забота. Не твоя ласточка. Вообще никакая не твоя.       Еще одна ступенька.       Именно поэтому Нико мог делать с ней что хотел. Свободный человек, свободный выбор, свободное унижение перед половиной интерната. Кейд обязательно уважит ее самостоятельность. Сразу после того, как сломает ублюдку челюсть.       Он спустился в зал.       Энн оставалось несколько шагов до стула, когда Нико заметил его за спиной. Медленно обернулся, оценил мокрые волосы, шрамы и руки, которые Кейд пока держал свободно. Улыбнулся. Зубы ровные. Целые.       Ненадолго.       — Эй, Рид, — сказал Нико. — У тебя нет билета на шоу. Проваливай, пока я…       Кейд ударил первым.       Кулак вошел Нико под ребра. Не красиво и не особенно зрелищно: запястье отозвалось тупой болью, костяшки зацепили ткань рубашки, зато воздух вышел из чужих легких сразу, весь, с влажным хрипом и каплей слюны, повисшей на нижней губе. Нико согнулся. Человеческая гордость вообще удивительно зависела от кислорода. Еще секунду назад перед Кейдом стоял хозяин холла, шоу и девицы с флаконом; теперь тот же хозяин хватал ртом пустоту и пытался понять, куда подевались слова.       Достаточно.       Краска осталась на стуле. Энн не села. Шутка закончилась, не начавшись.       Можно было отойти.       Кейд не отошел.       Причина имелась. Разумеется. У Кейда всегда находилась причина, обычно хорошая, убедительная и появляющаяся сразу после того, как он делал что-нибудь непоправимое. Сейчас Нико мог выпрямиться. Мог полезть в драку. Мог завтра налить краску еще раз. Мог вообще продолжить существовать с прежним количеством зубов и ошибочно решить, что один удар являлся предупреждением.       Предупреждать Кейд не собирался.       Он ударил слева.       Голова Нико дернулась. Под костяшками что-то сдвинулось, но не сломалось, и это почему-то разозлило сильнее. Недоделанная работа. Кейд терпеть не мог недоделанную работу. Она напоминала о невыученном уроке, незакрытой двери, человеке, которого отпустили после первой просьбы, а потом удивились, когда он вернулся. Рэй всегда возвращался. Иногда через день. Иногда через час. Один раз вышел покурить, а Кейд, лежавший возле батареи, решил, что все закончилось, даже позволил себе разжать пальцы. Рэй вернулся раньше, чем кровь под носом успела высохнуть.       Никогда не верь первому окончанию.       Кейд ударил еще раз.       Теперь хрустнуло.       Нико качнулся, выпустил изо рта густую красную слюну и попытался схватиться за край стола. Пальцы скользнули по пластику. Девица рядом завизжала. До этого она смеялась, теперь визжала; широкий эмоциональный диапазон, Нико выбрал талантливую.       Кейд мог остановиться.       Он уже слышал шаги воспитательницы, скрип отодвигаемых стульев, чей-то голос возле лестницы. Видел красную краску. Видел Энн, замершую у входа. Все вернулось на место, кроме него самого.       Внутри стало тихо.       Кейд посмотрел вниз.       Не надо.       Нико попробовал отступить.       Не трогай ногу.       Носок повернулся внутрь.       Кейд ударил сбоку.       Колено хрустнуло громче челюсти. Нико рухнул на пол и закричал, прижав обе руки к лицу, хотя болеть теперь должно было сразу в двух местах и телу предстояло самостоятельно решить, какое из них достойно ладоней. Кейд бы посоветовал колено. Челюсть можно не трогать, она и без посторонней помощи висела под неправильным углом. Очень хрупкая вещь. Развитие Нико все-таки поторопили.       На этом следовало закончить.       На этом все и закончилось бы, если бы лежащий на полу человек не поднял глаза.       Рэй.       Нет.       Нико.       Кейд видел светлые волосы, мятную жвачку возле щеки, кровь на подбородке. У Рэя волосы были темнее, изо рта пахло сигаретами, а на большом пальце желтело пятно от табака. Ничего общего. Совершенно разные ублюдки. Голова знала. Руки не особенно интересовались.       Кейд шагнул вперед.       Кто-то схватил его за плечо. Он дернулся, сбросил ладонь и успел ударить Нико носком ботинка в бок. Не сильно. Почти ласково. Так пинают застрявшую дверь, прежде чем понять, что она заперта. Нико свернулся, захлебнулся криком и начал кашлять. На полу появилась слюна, тонкая нить крови и несколько капель красной краски, принесенных чьей-то подошвой от стула. Все смешалось. Очень удобно. Потом сотрудники смогут собирать образцы и определять, где шутка, а где последствия воспитательного процесса.       Охранник обхватил Кейда поперек груди. Второй заломил руку за спину.       — Хватит!       Поздно.       Кейд рванулся вперед, но теперь тело, которое он так старательно переделывал, работало против него. Чем сильнее напрягались плечи, тем выше выворачивали запястье. Боль прошла от пальцев до локтя. Хорошая. Понятная. Ее можно было терпеть. Кейд уперся подошвами в пол, потянул за собой обоих мужчин и увидел Энн.       Она стояла в нескольких шагах.       Поднос прижат к животу. Книга все еще под мышкой. Чай расплескался в блюдце, яблоко съехало к краю тарелки, но Энн не замечала. Смотрела на Кейда широко раскрытыми глазами, и в них не было ни одного из тех выражений, которые он успел придумать за последние годы. Ни благодарности. Ни узнавания. Ни даже обычной жалости, которую она раздавала всем подряд, будто внутри находился неисчерпаемый запас и только Кейду отпускали по рецепту.       Страх.       Она боялась его.       Нет. Не его. Драки. Крови. Крика. Нико на полу. Любой испугается.       Его.       Кейд перестал вырываться.       Получилось глупо. Два года он хотел, чтобы Энн посмотрела внимательнее. Не скользнула взглядом по шрамам, не придержала дверь, не сказала спасибо яблоку, а увидела именно его. Целиком. Дождался. Теперь можно было поздравить. Ласточка смотрела так внимательно, что забыла моргать.       Следовало точнее формулировать желания.       Поверни голову.       Кейд посмотрел на стул с красной краской, потом снова на Энн. Повернись. Увидь. Там причина. Небольшая, липкая, совершенно идиотская причина, ради которой Нико теперь придется пить обед через трубку и учиться ходить заново. Если Энн увидит краску, все не станет нормальным, но хотя бы приобретет начало. Сейчас для нее начало находилось в Кейде. Он подошел. Он ударил. Он продолжил.       Повернись же.       Энн не повернулась.       Один из охранников потянул Кейда назад. Подошвы скользнули по полу. Он мог сказать. Два слова. «Красная краска». Или три: «Он хотел тебя…» Испачкать? Унизить? Заставить половину интерната смеяться над пятном между ног? Последнее прозвучало бы отвратительно, а Кейд внезапно решил, что не хочет произносить это при ней. Нежность проснулась очень вовремя. Нико лежал со сломанной челюстью, зато девичьи уши следовало беречь от некрасивых подробностей.       — Кейд! — воспитательница встала между ним и Энн. — Успокойся.       Он посмотрел на ее затылок.       Успокойся.       Какое полезное слово. Надо было сказать раньше. Рэю, когда тот тушил сигарету о кожу. Нико, когда размазывал краску. Энн, когда она голодала, курила и натягивала рукава до пальцев. Всем становилось гораздо легче, если человеку вовремя предлагали успокоиться. Странно, что врачи вообще выписывали лекарства. Можно было написать это слово на таблетке и выдавать по утрам.       Кейд расслабил руки.       Охранники не поверили. Правильно. Он бы тоже себе не поверил. Запястье продолжали держать вывернутым, пальцы онемели, футболка собралась под чужим кулаком возле горла. Воспитательница что-то говорила Энн, закрывая обзор. Появился медик. Девица Нико плакала так, словно именно она только что обнаружила краску на своих брюках, и пыталась объяснить сразу всем, что Кейд ненормальный.       Наконец-то компетентное заключение.       Кейда повели к лестнице.       Он обернулся один раз. Преподаватель уже придерживала Энн за локоть, медик склонился над Нико, вокруг собрались люди. Красный стул стоял нетронутым. Теперь его видели все. Кто-то показывал на краску. Энн медленно повернула голову.       Увидела.       Потом снова посмотрела на Кейда.       Страх никуда не исчез.       Ну и ладно.       Нет, не ладно.       Он отвернулся.       До изолятора было два коридора, лестница и тяжелая дверь в служебном блоке. Кейд прошел весь путь молча. Сотрудник справа дышал слишком громко, левый пах луком и дешевым дезодорантом, запястье ныло, на костяшках подсыхала кровь. Теперь уже неясно, чья. Своя смешалась с кровью Нико, и это раздражало. Кейд предпочитал порядок даже в жидкостях организма.       Перед камерой его обыскали. Попросили снять обувь, вывернуть карманы, поднять футболку. Один охранник рассматривал шрамы дольше необходимого. Кейд позволил. Если взрослому мужчине больше нечем заняться вечером, чужое несчастье вполне годилось для развлечения.       — Две недели, — сказал дежурный, просматривая бумагу. — До решения комиссии.       Четырнадцать дней.       Энн ходила в столовую три раза в день. По вторникам задерживалась после химии. В четверг брала книги в библиотеке. По пятницам Тара вытаскивала ее во двор курить. Четырнадцать дней означали сорок два приема пищи, два посещения библиотеки, четыре урока химии и неизвестное количество сигарет, которые никто не посчитает за него.       — Понял?       — Нет.       Дежурный поднял глаза.       Кейд посмотрел на бумагу.       — Комиссия может решить быстрее?       — Это сейчас тебя волнует?       Нет. Его волновало, поест ли Энн вечером, узнает ли про краску и перестанет ли отступать, когда снова увидит. Комиссия просто стояла между ним и ответами.       — Да.       — В камеру.       Кейд вошел.       За спиной закрылась дверь. Первый замок щелкнул глухо, второй немного выше, после чего шаги удалились по коридору. Под потолком горела красная точка камеры. Узкое окно показывало полоску серого неба. На полу лежал голый матрас, в углу стояло ведро, возле двери оставили бумажный стакан с водой.       Четырнадцать дней.       Кейд сел на матрас и посмотрел на разбитые костяшки.       Энн наконец его заметила.       Повезло?

***

      Первую ночь он не спал.       Матрас был ни при чем. Кейд спал и на полу, и под лестницей, и однажды в кладовой на мешках с каким-то порошком, после чего три дня чесался и получил от Рэя по лицу за то, что «развел в доме блох». Блох не нашли. Извинений тоже. Матрас в изоляторе оказался вполне приличным: тонкий, жесткий, с продавленной серединой и бурым пятном возле шва, происхождение которого лучше не выяснять перед сном. Мешала тишина.       Не обычная. В обычной тишине кто-нибудь кашлял за стеной, хлопала дверь, скрипела кровать, Тара ругалась в коридоре, а Энн проходила мимо комнаты в определенное время. Эту тишину очистили от людей. Остались вентиляция, вода в трубах и дыхание Кейда, неожиданно громкое и навязчивое. Он попробовал дышать реже. Организм не оценил и через минуту потребовал вернуть кислород, словно весь день не наблюдал, к чему приводят чужие требования.       Кейд лег на спину.       Закрыл глаза.       Увидел Энн.       Открыл.       Потолок.       Снова закрыл.       Энн.       Прекрасно. Можно было не жаловаться на отсутствие компании.       В первый раз она стояла с подносом и смотрела на кровь. Во второй уже сидела на красном стуле, хотя этого не произошло. Краска проступала сквозь светлые брюки, люди смеялись, Энн закрывалась книгой, а Кейд оставался на лестнице и не двигался. В третьем варианте он подходил раньше, молча переставлял стул, и она садилась на чистый. Не замечала его. Конечно. Благородный поступок был выполнен настолько хорошо, что главный герой не получил даже взгляда.       Мерзкий сон.       Кейд выбрал драку.       Потом разозлился на себя, перевернулся к стене и прижал ладонь к лицу. Выбрал. Будто события разложили перед ним на столе, а рядом положили меню: предупреждение, жалоба воспитателю, один удар, три удара, сломанное колено. Кейд внимательно изучил цены и заказал последнее с напитком. На самом деле времени не было. Нико смеялся, Энн шла, тело сработало.       Тело не виновато.       Кейд почти поверил.       Очень хотелось. Если виновато тело, достаточно еще сильнее его переделать. Натренировать остановку. Выучить правильное количество ударов. Один под ребра, второй не нужен. Или нужен, но слабее. Колено вообще убрать из программы. Удобная система. Психологи любят системы, особенно те, в которых не приходится признавать, что человек прекрасно понимал происходящее и все равно продолжал.       Он понимал.       После первого удара.       После второго.       Перед коленом.       Значит, тело можно оставить в покое.       Виноват Кейд.       Вот и разобрались.       Облегчения не наступило. Странно. Правда обычно должна освобождать, так писали в книжках, которые лежали в кабинете психолога между пособием о контроле гнева и искусственным цветком, покрытым настоящей пылью. Возможно, освобождение задерживалось. Нужно подождать от трех до пяти рабочих дней.       Кейд перевернулся на другой бок.       Что Энн делала сейчас?       Спала.       Не спала.       Плакала.       Смешно. С чего ей плакать? Нико не ее родственник, брюки остались чистыми, Кейда заперли. В мире Энн восстановился порядок. Она должна чувствовать себя прекрасно.       Боится, что он вернется.       Он вернется.       Не к ней.       К ней.       Не подходи.       Не подойду.       Утром принесли таблетки. Две белые, одна голубая, вода в бумажном стаканчике. Медсестра остановилась у двери и ждала, пока Кейд высыплет их на язык.       — Глотай.       Он проглотил.       Точнее, сделал движение горлом. Таблетки остались за щекой, размокая и горча. Медсестра велела открыть рот. Кейд открыл, поднял язык, повернул голову. Она посмотрела невнимательно. Люди обычно видели то, что заранее собирались увидеть: закрытого трудного подростка, испуганную тихую девочку, веселую шутку с краской. Очень экономило время.       Когда окошко закрылось, Кейд выплюнул таблетки в ладонь. Голубая уже потеряла край, белые слиплись. Он положил их под матрас и прополоскал рот. Привкус остался. Стабильность вообще обладала удивительно мерзким вкусом.       На следующий день он сделал то же самое.       И еще раз.       К пятому утру под матрасом лежала маленькая разноцветная колония. Таблетки крошились, оставляли пыль, прилипали к ткани. Кейд пересчитал. Десять белых, пять голубых. Достаточно, чтобы сделать спокойнее пятерых Кейдов или одного особенно нервного слона. Можно было принять все сразу и проспать остаток наказания.       Энн приснится.       Он не стал.       Без лекарств мысли обострились. Сначала это даже понравилось. Исчезла вата между звуком и реакцией, цвета стали чище, время ускорилось. Кейд слышал, как дежурный достает ключи в дальнем конце коридора, различал шаги трех сотрудников и научился определять, кто несет еду, по тому, как поднос задевал пуговицы формы. Голова работала великолепно.       Тело снова начало жаловаться. На шестой день задрожали пальцы. На седьмой свело икру. Ночью футболка прилипла к спине, хотя в камере было холодно, желудок сжимался и отпускал, сердце несколько раз сбивалось с ритма, а потом пыталось наверстать пропущенное. Кейд лежал, зажав ладонь под мышкой, и считал удары.       Сто двадцать четыре.       Сто двадцать пять.       Пауза.       Сто двадцать шесть.       Если умрет, Энн никогда не узнает про краску.       Очень веская причина не умирать. Врачи могли записать в карту.       Он сел, прижался затылком к стене и сделал несколько медленных вдохов. Под потолком мигала красная точка. Кто-то наблюдал. Прекрасно. Пусть потом сообщит мистеру Риду, что сын пережил отмену препаратов без посторонней помощи, ведра льда и оплаченной клиники. Отец любил самостоятельность, если она не мешала семейной репутации.       Кейд поднялся и начал ходить от стены к двери.       Три шага.       Разворот.       Три обратно.       Камера была короткой. Через час расстояние увеличилось. Не в действительности, конечно. Просто мозг, оставшийся без химического поводка, решил развлечься и растянул пространство. Дверь отодвигалась, потолок опускался, стены дышали вместе с Кейдом. Он понимал, что этого не происходит.       Значит, все нормально.       Понимание считалось главным отличием психоза от усталости.       Наверное.       На восьмой день он заговорил с Энн.       — Ты должна была посмотреть на стул раньше.       Она сидела возле двери, обняв колени, и молчала.       Разумеется, никакой Энн там не было. Кейд видел пустой пол, царапину на бетоне и собственную тень. Просто разговаривать с царапиной оказалось еще глупее.       — Я мог сказать.       Энн не спорила. Удобная собеседница. Настоящая обязательно спросила бы, почему не сказал. Пришлось ответить за нее.       — Не успел.       Ложь.       — Не захотел.       Грубовато.       — Хотел, чтобы он больше не повторил.       Зачем колено?       Кейд нахмурился.       — Ты задаешь слишком много вопросов.       Никого.       Он подошел к двери и несколько секунд смотрел вниз, ожидая, что воображаемая Энн исчезнет. Она исчезла. Стало хуже.       На девятый день Кейд решил, что после освобождения подойдет к ней. Никаких длинных объяснений. Они вообще предназначались для виноватых, а Кейд признавал только превышение необходимой силы. Чуть-чуть. Совсем немного, примерно на одну челюсть и одно колено.       Он скажет:       «На стуле была краска».       Энн ответит:       «Я знаю».       Потом?       Спасибо.       Нет. Она не поблагодарит. И правильно.       Зачем ты это сделал?       Потому что Нико ублюдок.       Из-за меня?       Нет.       Да.       Замолчи.       Разговор всякий раз заканчивался раньше, чем начинался. Кейд менял слова, порядок, выражение лица. Пробовал смотреть прямо, потом в сторону. Репетировал спокойствие. Шрамы улыбались независимо от выбранной интонации, поэтому особенно искреннее раскаяние превращало его в человека, который извиняется и одновременно радуется чужому несчастью.       Собственно, так и было.       На десятый день он отказался от разговора и решил оставить Энн в покое. Полностью. Не подходить, не говорить, не смотреть слишком долго. Просто находиться рядом и следить, чтобы больше никто не ставил перед ней испачканные стулья, не трогал, не обижал, не заставлял плакать, не улыбался слишком фамильярно и вообще по возможности не существовал ближе чем в нескольких метрах.       Разумно.       Защищать ее тайно.       Кто просил?       Снова ты.       Голова не уставала. Кейд уставал, голова продолжала. Она перечисляла опасности, вспоминала лица, строила расписания. Энн нельзя оставлять без присмотра в столовой. В библиотеке безопаснее, но дальние стеллажи не просматриваются от входа. Тара полезна, хотя действует шумно и может сама втянуть Энн в неприятности. Воспитателям доверять нельзя. Они заметили краску только после того, как Нико перестал закрывать рот.       Значит, Кейд будет следить.       Не преследовать.       Следить.       Разница существовала. Где-то. Он обязательно найдет позже.       На двенадцатый день принесли чистую одежду. Кейд понял, что освобождение близко, и впервые посмотрел на себя в металлическое зеркало над раковиной. Лицо осунулось, под глазами легли синяки, губа зажила неровно. Волосы отросли и торчали возле ушей. Энн не понравится.       Она и до этого не проявляла восторга.       Можно хотя бы не ухудшать.       Кейд умылся холодной водой, пригладил волосы, надел чистую футболку и сел ждать. Осталось два дня. Сорок восемь часов. Две ночи. Шесть ее приемов пищи. Если Энн вообще ела.       Мысль зацепилась.       В день драки на подносе был чай и яблоко. Поела ли она потом? Взяла другой поднос? Или отнесла все обратно и до вечера жила на чае? Тара должна была проследить. Для этого ее временно назначили полезной.       Тара не знала о назначении, но это не освобождало от обязанностей.       На четырнадцатый день замок открылся после обеда. Кейд встал раньше, чем дверь успела отойти от стены. Дежурный протянул бумаги, объяснил правила, сообщил о дополнительных встречах с психологом и запрете приближаться к Нико.       — Нико вернулся?       — Из больницы? Вчера.       — Ходит?       Дежурный посмотрел внимательнее.       — Тебе запрещено к нему подходить.       — Я понял.       — Тогда зачем спрашиваешь?       Чтобы знать качество работы.       Кейд промолчал.       Нико ходил на костылях. Челюсть зафиксирована. Значит, обе задачи выполнены, повторение шутки временно невозможно. Хороший результат. Излишний, безнравственный, отвратительный, но хороший. Кейд подписал бумаги.       На свободу его выпустили в два часа семнадцать минут.       Энн обычно приходила в столовую около двух двадцати.       Совпадение.       Кейд направился туда.       Он вошел раньше нее и остановился возле стены. Столы, окна, очередь у стойки. Красный стул исчез. Наверное, краску не отмыли и мебель отправили на склад, где она будет доживать среди сломанных шкафов и других вещественных доказательств качественного воспитания.       В две двадцать две появилась Энн.       Опоздала на две минуты.       Кейд почувствовал ее раньше, чем увидел. Голоса не стихли, никто не повернулся, воздух остался прежним, однако тело напряглось, словно ему сообщили отдельно. Энн вошла вместе с Тарой, прижимая книги к груди. Серые круги под глазами стали темнее. Толстовка та же, только шнурки теперь затянуты одинаково. Она взяла поднос. Чай. Булка. Йогурт.       Кейд следил, как она идет к столу.       Ни одного яблока.       Почему?       Не захотела.       Не было.       Боится красного?       Яблоки не красные внутри.       Замолчи.       Энн села спиной к стене. Проверила стул прежде, чем опуститься. Кейд застыл.       Она сделала это быстро. Провела ладонью по сиденью, посмотрела, чистая ли, и только после села. Тара ничего не заметила или сделала вид. Для всех обычное движение. Для Кейда новая привычка, которой раньше не существовало.       Он защитил.       Он научил ее бояться стульев.       Почти одно и то же, если очень плохо различать слова.       Энн подняла глаза и увидела его.       Булка остановилась возле рта.       Кейд не двигался. Дал ей время. Одну секунду, две, три. Она не отвернулась сразу. Смотрела, а он пытался понять, чего больше: страха, любопытства или желания убедиться, что расстояние между ними достаточное.       Подойти.       Нет.       Объяснить.       Не сейчас.       Улыбнуться.       Даже не думай.       Он слегка наклонил голову.       Энн опустила булку. Тара проследила за ее взглядом и обернулась. Лицо подруги стало жестким. Кейд мысленно напомнил, что временных сотрудников охраны не спрашивают о мнении, затем выбрал стол у противоположного окна и сел так, чтобы видеть Энн в отражении.       Не смотреть.       Он открыл учебник.       Следить.       Гораздо лучше.       Энн откусила кусочек булки.       Кейд перевернул страницу, не прочитав заголовка.       Она жевала долго. Тара говорила. Энн иногда кивала, один раз улыбнулась, потом снова проверила сиденье ладонью, словно краска могла появиться под ней во время обеда.       Кейд сжал край книги.       Нико виноват.       Конечно.       Кейд всего лишь обеспечил запоминающуюся демонстрацию.       Зато теперь никто не повторит.       И Энн не забудет.       Его.       Последняя мысль оказалась настолько мерзкой и приятной, что Кейд несколько секунд сидел неподвижно, позволяя ей разойтись внутри теплой дрожью. Потом закрыл глаза.       Вот оно.       Не только защита.Он хотел, чтобы она помнила.

***

      После Нико за Кейдом начали наблюдать внимательнее.       До Нико тоже наблюдали, конечно, просто не так пристально. Еще бы. Он дя хорошо, на занятиях молчал, принимал таблетки и не пытался выйти через окно.       Скучный псих.       Таких сотрудники любили: угроза существует на бумаге, доплату за нее получают настоящую, а бегать ни за кем не требуется.       Хотя теперь требовалось.       Психолог вызывал дважды в неделю. На первой встрече спросил, жалеет ли Кейд о случившемся. Кейд подумал о Нико на костылях, Энн, проверяющей стул ладонью, и решил уточнить:       — О чем именно?       Психолог снял очки. Значит, ответ уже не понравился.       — О том, что ты сделал.       Слишком широко. Кейд сделал много: тренировался, не съел завтрак, пропустил таблетку, сломал человеку челюсть, напугал Энн. О последнем жалел. О колене иногда. Челюсть по-прежнему казалась разумным вложением в общественную безопасность.       — Да.       — Ты даже не спросил, что я имею в виду.       — Вы хотели услышать «да».       Психолог долго смотрел на него, затем записал что-то в карту. Кейд попытался прочитать перевернутый текст. «Недостаток эмпатии». Несправедливо. Эмпатии у него хватало. Он прекрасно понимал, что чувствовал Нико, когда кость сдвинулась под кожей. Боль, страх, унижение, потерю контроля. Кейд просто не считал эти чувства достаточной причиной остановиться. Совсем другая проблема. Следовало бы писать точнее.       На следующей встрече ему показывали карточки с лицами.       — Что чувствует этот человек?       — Страх.       — А этот?       — Злость.       — Здесь?       Кейд наклонился ближе. Женщина на карточке слегка отвела голову, верхняя губа поднята, взгляд направлен вниз.       — Отвращение.       — Тревогу.       — Отвращение.       — Почему ты так решил?       Потому что Энн смотрела почти так же.       — По лицу.       Психолог снова записал. Кейд перестал исправлять. Если взрослому человеку приятнее считать отвращение тревогой, это его личное терапевтическое достижение.       Преподаватели тоже старались. Проверяли комнату, заглядывали в тетради, следили, куда он идет после занятий. Кейд позволял. В его тетрадях находились формулы, конспекты и несколько намеренно допущенных ошибок, чтобы те не начинали задавать вопросы. Ничего подозрительного. Расписание Энн он держал в голове.       Понедельник: литература до двенадцати сорока, обед примерно в два двадцать, затем библиотека.       Вторник: химия, после которой она задерживалась возле лаборатории и задавала вопросы преподавателю.       Среда: снова литература.       Четверг: библиотека дольше обычного.       Пятница: Тара вытаскивала ее на задний двор, где Энн делала вид, что ей не скучно.       Суббота менялась. Кейд не любил субботу.       Плохой день. Никакой структуры, Энн могла появиться где угодно, задержаться в комнате, уйти с Тарой, сесть в дальнем углу двора. Приходилось искать, а поиски выглядели навязчиво даже для него самого. Поэтому по субботам Кейд не искал. Просто несколько раз случайно проходил мимо библиотеки, столовой, курительного двора и лестницы у ее комнаты.       Иногда случайность занимала весь день.       После отказа от таблеток память стала почти болезненной. Кейд замечал мелочи не потому, что хотел, а потому что они сами лезли в голову и отказывались уходить. Энн сменила ручку. Черная вместо синей. На левом рукаве появилась новая нитка. Волосы чаще оставались распущенными, когда она плохо спала. В хорошие дни она пила чай маленькими глотками, в плохие держала чашку обеими руками, пока напиток не остывал. Если Тара шутила, Энн сначала опускала голову и только потом улыбалась, словно даже радость требовалось прятать.       Еда исчезала странно.       Кейд следил.       Не за Энн. За едой.       Очень важное уточнение.       На тарелке двигалось пюре, котлета распадалась на мелкие части, овощи переселялись с одного края на другой. Энн работала вилкой усерднее любого голодного человека и почти ничего не проглатывала. Иногда после столовой уходила в туалет. Возвращалась бледная, с мокрыми губами и запахом мяты.       Кейд понял.       Сначала разозлился.       Потом испугался.       Затем снова разозлился, потому что страх требовал действий, а действия означали разговор. Можно сообщить врачу. Врач начнет следить. Энн поймет, что кто-то заметил. Станет осторожнее. Можно сказать Таре. Тара устроит допрос, возможно, прямо в столовой, опрокинет тарелку кому-нибудь на голову и окончательно испортит маскировку. Можно подойти самому.              Нет.       Почему?       Она боится.       Пусть боится и ест.       Прекрасная забота, Кейд. Напугать человека до нормального пищеварения. Медицинские журналы будут в восторге.       Он выбрал яблоки.       Первое оставил на подоконнике возле кабинета химии. Энн прошла мимо. Младшая девочка забрала через двадцать минут.       Второе положил возле ее места в библиотеке. Энн заметила, огляделась и не тронула. Вечером яблоко исчезло. Возможно, убрала библиотекарь.       Третье Кейд вымыл особенно тщательно. Смешно. Будто предыдущие неудачи происходили из-за микробов, а не потому, что нормальные люди не едят предметы, оставленные неизвестным преследователем. Он вытер кожуру салфеткой, положил фрукт на тетрадь Энн и ушел за дальний стеллаж.       Она пришла через семь минут.       Села. Открыла книгу. Увидела яблоко.       Кейд наблюдал через просвет между полками. Энн нахмурилась, посмотрела по сторонам, коснулась кожуры одним пальцем. Потом убрала руку и начала читать.       Возьми.       Она перевернула страницу.       Возьми.       Подчеркнула строчку.       Кейд сжал корешок чужой книги так сильно, что картон хрустнул.       Энн вздохнула, положила яблоко в сумку и застегнула молнию.       Тепло разошлось от груди к шее. Кейд прикрыл глаза. Она приняла. Не знала от кого, могла решить, что фрукт оставила Тара, библиотекарь или один из особенно заботливых тараканов, но это не имело значения. Яблоко находилось у нее. Скоро окажется внутри.       Не думай так.       Почему?       Звучит отвратительно.       Пища вообще оказывается внутри. Биология.       Кейд вышел из библиотеки раньше, чем голова успела развить тему.       Вечером он нашел под столом огрызок.       Тот самый или другой? Цвет совпадал. Размер тоже. На кожуре возле хвостика оставался маленький след зубов. Кейд поднял, завернул в салфетку и унес в комнату.       На следующий день огрызок начал темнеть.       Через два появился сладковатый запах.       На третий Кейд понял, что хранить гниющий фрукт под кроватью не романтично, а санитарно опасно. Пришлось выбросить. Семечки он предварительно вытащил, вымыл и высушил.       Никакой одержимости.       Интерес к ботанике.       Преподаватель химии однажды сказал, что Кейд слишком много анализирует простые условия, поэтому совершает ошибки там, где остальные отвечают сразу. Кейд узнал об этом случайно, услышав разговор возле учительской. Слишком умный. Неплохая формулировка. Гораздо приятнее «нестабильного», «агрессивного» и отцовского «неудобного».       Ум помогал. Запоминал расписание и находил места, откуда можно наблюдать незаметно.       Ум объяснял, почему волосы Энн, оставшиеся на спинке библиотечного кресла, следовало поднять и убрать в карман. Волосы могли попасть в книгу, на одежду другого человека, в мусор. Кейд спас их от бессмысленной гибели.       Один длинный каштановый волос.       Потом второй.       Третий оказался короче и светлее. Возможно, не ее. Кейд все равно сохранил. Проверять происхождение было бы странно, а он старался держаться в разумных пределах.       В деревянной шкатулке лежала зачетная книжка Энн, которую она потеряла год назад. Именно потеряла. Кейд просто нашел и не вернул. Возвращение вызвало бы вопросы, вопросы привели бы к разговору, а разговор мог напугать. Получалось, что кража совершена ради ее душевного спокойствия.       Логика безупречна.       На одной странице оставался бледный отпечаток пальца. Кейд иногда проводил по нему подушечкой большого пальца. Линии не ощущались, бумага оставалась бумагой, но голова дорисовывала кожу. Однажды он прижал страницу к губам.       Просто проверить запах.       Потом коснулся языком.       Типографская краска горчила.       Энн на вкус, вероятно, была другой.       Кейд захлопнул книжку и несколько минут сидел, сжимая ее обеими руками. Здоровый человек на его месте испугался бы. Кейд тоже испугался, значит, еще не все потеряно. Положил книжку в шкатулку, задвинул под кровать и продержался четыре дня.       На пятый Энн улыбнулась Джейку.       Джейк встретил ее возле кабинета, взял часть книг и что-то сказал. Кейд находился в конце коридора, слов не слышал. Энн рассмеялась. Не громко. Она вообще редко смеялась громко, будто ожидала, что кто-нибудь потребует вернуть звук. Джейк наклонился ближе.       Ничего не происходило.       Парень нес книги.       Девушка улыбалась.       Обычный разговор двух людей, один из которых не имел к Кейду никакого отношения, а вторая имела настолько большое, что об этом пока лучше никому не сообщать.       Кейд вернулся в комнату, достал зачетную книжку и открыл на странице с отпечатком. Уголок бумаги оторвался сам. Почти. Кейд только помог зубами.       Он прожевал.       Проглотил. Несколько секунд ждал удовлетворения, обещанного безумием. Желудок скрутило.       Кейд едва успел наклониться над корзиной. Бумага вернулась вместе с обедом, прилипла к краю среди слюны и кислой жидкости. Отпечаток исчез.       Он смотрел долго.       Вот и все.       Хотел оставить часть Энн внутри, а организм отказался принимать даже канцелярскую версию. Разборчивый ублюдок.       Кейд вытер рот, вынес корзину и на следующий день купил фольгу. Волосы следовало хранить отдельно. Яблочные семечки тоже. В шкатулке появились сломанный карандаш, пуговица, найденная возле кресла Энн, и салфетка с бледным следом помады.       Помада могла принадлежать Таре.       Кейд понюхал.       Энн.       С каких пор она красит губы?       Чем больше вещей собиралось в шкатулке, тем легче было не подходить. Энн существовала в коридорах, непредсказуемая, молчаливая и способная отступить на полшага. Здесь она помещалась в деревянную коробку. Волос не боялся. Пуговица не смотрела с отвращением. Зачетная книжка позволяла касаться себя в любое время и не задавала вопросов.       Кейд понимал, насколько это плохо.       Иногда.       В остальные дни называл коллекцией.       Несколько девушек пытались с ним заговорить. Одна догнала возле столовой, спросила, какую музыку он слушает, и улыбнулась. Симпатичная. Светлые волосы, чистая кожа, нормальный вес, ни одного очевидного повода для неприязни.       Кейд посмотрел за ее плечо.       Энн шла по коридору.       — Так какую? — повторила девушка.       Он вставил наушники и прошел мимо.       Музыка не играла.       Энн этого даже не заметила.       Неблагодарность достигла почти профессионального уровня.       В библиотеке он выбирал место напротив окна, где отражался ее стол. Сидел над математикой, решал задачи, иногда намеренно ошибался, чтобы преподаватели продолжали считать его слишком умным, а не слишком занятым чужой жизнью. Энн читала биологию. Наклоняла голову, убирала волосы, касалась пальцем шеи.              Под кожей бился сосуд.       Кейд видел движение.       Небольшое. Регулярное. Живое.       Он нарисовал линию на полях тетради. Потом вторую. Добавил ключицу, ребра, позвоночник. Не тело Энн. Анатомическая схема. Учебная работа. То, что рядом появилось ее имя, являлось ошибкой оформления.       Кейд зачеркнул.       Написал снова.       Иногда ему хотелось знать, что находится глубже кожи. Не причинить боль. Не обязательно. Просто увидеть, как устроено нечто, способное занимать столько места в чужой голове, оставаясь таким маленьким. Где внутри Энн пряталась ее доброта? Почему не закончилась? Какая часть заставляла ее помогать людям, которые забывали поблагодарить? Можно ли найти орган, отвечающий за терпение, и аккуратно удалить, чтобы ласточка наконец научилась кусаться?       Очень научные вопросы.       Кейд закрыл тетрадь.       Подойти хотелось все сильнее.       Обычное «привет» разрасталось до события. Он репетировал утром, вечером, перед зеркалом. Менял выражение лица. Слишком холодно. Слишком мягко. Слишком похоже на человека, который четыре года ждал разрешения произнести одно слово.       Однажды Энн сидела одна.       Тара не пришла. Библиотекарь ушла за стеллажи. Между ними было шесть столов.       Кейд поднялся.       Пять.       Энн перевернула страницу.       Четыре.       Он придумал продолжение: «Что читаешь?» Глупо, название видно на обложке. «Можно сесть?» Еще глупее, вокруг полно свободных мест. «Как ты?» После Нико звучало издевательски.       Три.       Энн подняла руку к шее. Пальцы легли туда, где бился сосуд.       Кейд остановился.       Что он собирался сделать после приветствия? Разговаривать. О чем? О книгах, еде, погоде? Потом проводить до комнаты? Завтра повторить? Через неделю стать другом? Через месяц получить право касаться ее руки?       Право.       Вот оно.       Кейд медленно обратно.       Никакого права у него не было. Он прекрасно понимал это и именно поэтому не подходил. Очень порядочно. Настоящий тюремщик тоже не обязан лично знакомиться с человеком, если замки работают исправно.       Ночью Кейд достал монету.       Орел — завтра заговорит.       Решка — оставит Энн в покое.       Выпала решка.       Он бросил снова.       Решка.       Еще раз.       Орел.       Кейд посмотрел на монету. Подозрительно. После двух неправильных ответов судьба могла сказать что угодно, лишь бы от нее отстали. Он решил провести контрольную серию.       Решка.       Решка.       Решка.       — Сука.       Монета звякнула о стену и закатилась под кровать, ударившись о шкатулку.       Кейд опустился на колени, но доставать не стал. Если мир не хотел отдавать ему Энн добровольно, можно было перестать спрашивать.       Энн принадлежит ему.       Нет.       Да.       Почему?       Потому что только он видел ее.       Тара замечала слезы. Воспитатели оценки. Врачи вес и результаты анализов. Джейк замечал лицо, волосы, возможно, грудь под толстовкой. Каждый получал удобную часть. Кейд знал расписание, голод, ложь про еду, яблоки, книги, страх перед стульями, движение сосуда под кожей. Знал, как она улыбается, когда хочет закончить разговор, и как молчит, когда нуждается в помощи.       Знание не дает права.       Дает ответственность.       Энн продолжала жить, не подозревая, что вопрос уже рассмотрен, решение принято и обжалованию не подлежит. Она училась, курила с Тарой, иногда улыбалась Джейку, проверяла стулья и прятала руки в рукавах. Не знала о шкатулке, расписании и монете под кроватью.       Не знала, что Кейд перестал просить судьбу.

***

      Энн. 15 лет.       Пятнадцатый день рождения у большинства пахнет свободой, первой помадой и поцелуями на закате. У Энн же он пах коридорами «Оазиса» и кислым привкусом рвоты, которую она по-прежнему не могла до конца обуздать. Её расстройство пищевого поведения затаилось, но не ушло. Оно стало хитрее и глубже, вплелось в ткань её повседневности, как ядовитый плющ, оплетающий заброшенные руины.       Каждое утро у неё начиналось одинаково. Проснувшись, Энн тихонько выбиралась из-под одеяла, стараясь не смотреть на свое отражение в тёмном оконном стекле, и вставала босыми ногами на электронные весы, спрятанные под кроватью за коробкой с учебниками за прошлые года. Цифры, вспыхнувшие на дисплее, предопределяли её настроение на весь день. Если вес оказывался на грамм меньше, чем вчера, она могла позволить себе крохотную удовлетворённую улыбку. Но стоило стрелке качнуться вверх, как её сердце тут же сжималось, обдавая всю грудь холодной волной разочарования.       День за днем она натягивала на себя мешковатую толстовку с капюшоном, купленную на пару размеров больше, и широкие джинсы, в которых её хрупкая фигурка утопала без следа. Бесформенная одежда была её коконом, скрывавшим тело, которое она считала своим слишком мягким и несуразным. Иногда, переодеваясь, Энн ловила себя на том, что со злостью сжимает пальцами кожу на животе, словно пытаясь таким образом сдавить и жирную прослойку под ней, заставить её исчезнуть.       В столовой у неё тоже была выработана целая система выживания. Энн всегда садилась за один и тот же стол у окна, спиной к стене, ведь так удобнее было видеть всех и контролировать обстановку. Она научилась ловко имитировать трапезу, хитро расправляясь с выданной порцией. Картофельное пюре растягивалось тонким слоем по всей тарелке, котлету распрощалась вилкой на мелкие волокна, а тушёные овощи подвигались ближе к краю, тем самым создавалась видимость того, что еда постепенно исчезает. Для бдительных воспитателей со стороны выглядело, будто она поела прилично. Настоящий же приём пищи происходил позже, обычно глубокой ночью, когда тревога и голод становились невыносимыми. В такие моменты Энн судорожно опустошала спрятанные заранее сладости или сухари, жадно проглатывая куски без вкуса и счёта. А за обжорством неизбежно следовала долгая, изматывающая процедура "очищения" в туалете. После неё Энн чувствовала себя будто бы очищенной изнутри. Этот порочный цикл давно стал её личным адом.       Травля, которая когда-то была откровенной и жестокой, со временем приняла более тонкие, узаконенные формы. Раньше одноклассницы могли запросто поставить ей подножку в коридоре или громко расхохотаться ей вслед, бросив мерзкое прозвище. Теперь прямых насмешек почти не случалось, но Энн всё равно чувствовала на себе оценивающие взгляды девочек из "популярной" компании при Джейке. Она замечала, как они мгновенно замолкали, стоило ей пройти мимо. Как шепот, ещё секунду назад оживлённый, тут же стихал, стоило ей появиться на пороге класса. За любовь к мрачной, бесформенной одежде её окрестили "Серостью". От таких мелких уколов было не так больно, как от прежних побоев или крика. Обида стала привычной, как хроническая боль. Хотя, в особо тяжёлые дни, Энн даже думала, что лучше бы уж её стукнули или накричали. Открытая агрессия была бы понятнее и честнее, чем это вязкое молчаливое презрение..       Мать Энн навещала её теперь от силы четыре раза в год. Каждый такой приезд напоминал визит далёкой родственницы в дорогой санаторий. В этот раз, сидя напротив дочери в гостевой комнате интерната, Лиза сияла ещё ослепительнее, чем обычно. Её волосы были свежевыложены в салонную укладку, на безымянном пальце сверкал внушительный бриллиант, пальцы с идеальным маникюром беспокойно перебирали ремешок дизайнерской сумочки. Казалось, она сама еле сдерживается, чтобы поскорее выпалить новость.        — Детка, у меня потрясающие новости! – наконец объявила Лиза, расплываясь в счастливой улыбке. – Я вышла замуж за Майкла. Официально! И… – она драматично выдержала паузу и похлопала ладонью по своему пока ещё плоскому животу. – У тебя скоро будет братик или сестричка. Мы уже сделали УЗИ, представляешь?       Мир для Энн на секунду замер. Она смотрела на сияющее лицо матери и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Лиза строила свою новую, идеальную американскую мечту: успешный муж, шикарный дом в пригороде, желанный ребёнок. А она, Энн, оставалась ошибкой из прошлого. Нежелательным напоминанием о прежней жизни, которое удобно сдали на хранение подальше.       — Майкл говорит, что здесь, в «Оазисе», тебе будет лучше всего, – тем временем беззаботно щебетала Лиза, не замечая ни мёртвой тишины, ни побелевшего лица дочери. – Тут и образование хорошее, и присмотр постоянный. А у нас с малышом будет столько хлопот… Ты же понимаешь, да?       — Конечно, мама, – глухо ответила Энн, отвернувшись к окну, за которым открывался унылый вид на пустой двор. Пара воспитанников там как раз курили за углом, спасаясь от осеннего ветра. – Я очень за тебя рада. Правда.       Лизе даже в голову не пришло предложить что-то изменить в её судьбе. Интернат окончательно стал постоянным адресом Энн. И, к собственному удивлению, она начала находить в этом странное, уродливое утешение. «Оазис» был предсказуем. Здесь существовали правила, распорядок, границы. Это был ад, но с отоплением и трёхразовым питанием. Здесь она знала своё место.       Энн с головой ушла в учёбу и вскоре выяснилось, что больше всего её увлекают биология и химия. Строгая логика, чёткие формулы и предсказуемые реакции, действовали на неё почти терапевтически, успокаивая хаос в голове. Она даже поинтересовалась специальной программой профессионального обучения при интернате и была поражена, узнав, что после выпуска можно остаться здесь до 21 года, чтобы получить специальность медсестры или лаборанта. Мысль о том, что ей не придётся сразу после школы выходить в негостеприимный внешний мир, оказалась по-настоящему утешительной.       Именно в химической лаборатории она сдружилась с новеньким парнем по имени Билли. Рыжий, весь в веснушках, с огромными очками в толстенной роговой оправе, он оказался таким же тихим изгоем, как и она. Билли боялся громких звуков и толпы, начинал заикаться, стоило перенервничать, и мог часами взахлёб рассказывать о космосе или квантовой физике. Рядом с ним Энн чувствовала себя в безопасности. Он не пытался её трогать, не бросал оценивающих взглядов, ни на чём не настаивал.       В общем их трио составило что-то вроде собственной маленькой семьи внутри неласкового интерната. Тара же к тому времени стала для Энн и щитом, и голосом. Стоило какому-нибудь выскочке из старшекурсников сунуться с глупыми шуточками, как один взгляд Тары ставил зарвавшегося на место. А её грубоватый, прямолинейный юмор не раз вытаскивал Энн из самых мрачных мыслей.       Как-то вечером вся троица устроилась в комнатке Энн. За окном моросил дождь, из динамиков тихо играл мрачный инди-рок. Тара лежала поперёк кровати, закинув ноги на стену и прикрыв глаза, словно умирая от скуки. Неожиданно она вскинула руку в театральном жесте и трагическим тоном произнесла:       — Ну что это за место такое? Сплошной генетический и психологический провал по части мужского населения! — драматично вздохнула она, обводя комнату рукой, будто показывая на весь интернат. — Одни уроды, законченные придурки или потенциальные психопаты. Выбор как на уценённой распродаже в конце сезона.       Энн молча перебирала шнурки на капюшоне своей черной толстовки. Она редко позволяла себе думать о парнях, ведь считала свое тело полем боя, а не объектом чьего-либо интереса. От одной мысли, что кто-то захочет к нему прикоснуться, у неё начиналась паника. Но Тара сейчас, как ни грустно, была права и выбор в их закрытом мирке действительно оставлял желать лучшего.       — Ну... Джейк, вроде, симпатичный, — несмело произнесла Энн после паузы, имея в виду высокого спортивного парня, дружка Нико.       — Согласна, — Тара живо перекатилась на живот и, достав сигарету, щёлкнула зажигалкой. Устроившись у приоткрытого окна, она прищурилась, выпуская струйку дыма. — Есть ещё Тимоти, тот красивый второгодник. Но он, кажется, до сих пор сохнет по Дейзи из старшего корпуса. А у Дейзи биполярка... Им и самим несладко. Говорят, она свои таблетки не пьёт, а втихую продаёт. Романтика, ничего не скажешь.       — Билли милый, — тихо добавила Энн и тут же почувствовала, как щеки заливает румянец, когда поймала насмешливый прищур Тары.       — Энн, — хмыкнула та, стряхивая пепел, — Билли тебе как младший братик-гений, который только что, ядерный реактор из картошки собрал. Не обманывай себя. Никакой химии, кроме той, что в лаборатории.       Энн тяжело вздохнула. Тара, как всегда, беспощадна и права. Билли действительно был ей как брат, и рядом с ним она не испытывала никаких бабочек в животе. Мысленно она перебрала остальных обитателей их тесного мирка и вдруг застыла, представив фигуру, которая всегда держалась особняком.       — А ещё... Кейд, — почти шёпотом произнесла она, опустив глаза.       — Точно, — прыснула Тара, выпуская из ноздрей два тонких струйки дыма. — Но, детка, он же не просто странный, он до чёртиков странный, ведь, насколько видно, девчонки его вообще не интересуют. Хотя с его формами и мордашкой он мог бы стать местным самцом.       Энн кивнула, хотя внутри у неё едва заметно екнуло. Кейд и правда был странным. Невероятно закрытым и отстранённым. Она вспомнила, как на днях одна смелая девочка из параллели попыталась заговорить с ним в дверях столовой, а он просто сунул в уши наушники и прошёл мимо, словно её не существовало. И всё же Энн подозревала, что за этой ледяной стеной равнодушия скрывается отнюдь не пустота. Иногда, украдкой наблюдая за Кейдом, она ловила на его лице особое выражение сосредоточенности, когда он смотрел куда-то сквозь стены, или быстрый умный блеск в глазах, когда решал сложную задачу на доске. Ей казалось, его молчание, это не отсутствие мыслей, а, напротив, их переизбыток. Будто он не игнорирует окружающий мир, а изучает его, как осторожный наблюдатель. И в этой сдержанности ей смутно чудилась знакомая боль.       Однажды она случайно увидела его в библиотеке. Кейд сидел за самым дальним столом, полностью погружённый в толстый учебник по высшей математике. В тот момент его лицо было оживлённым, почти вдохновлённым: тёмные брови сошлись, губы шептали формулы, пальцы быстро чертили что-то в блокноте. И именно тогда он показался ей по-настоящему красивым. Осознав, куда унеслись её мысли, Энн поспешно втянула живот, сунула руки в карманы и выскользнула прочь, прежде чем Кейд поднял глаза.       Так что, трезво оценивая ситуацию, Энн вернулась к кандидатуре Джейка. Не идеал – далеко не идеал – но он был симпатичный и, главное, вполне нормальный. Примерно настолько, насколько, по мнению самой Энн, она ему могла соответствовать. К тому же Джейк не отличался явными психическими отклонениями, как некоторые другие местные кавалеры, и не был пугающе нелюдим, как Кейд.       «Хотя, если честно, то какие, к черту, вообще парни, когда ты боишься, что кто-то увидит твой живот».       Когда Тара ушла, оставив на тумбочке полупустую пачку чипсов, тишина накрыла комнату, а вместе с ней подкралось тяжёлое чувство вины. Энн бросила краткий взгляд на заманчиво шуршащий пакет, и у неё тут же засосало под ложечкой. Не удержавшись она все же выудила один чипс, другой... Солёные крошки таяли на языке, а на глаза наворачивались слёзы. Через пару минут пачка опустела наполовину. Очнувшись, Энн вскочила и лихорадочно достала из-под кровати свои весы. Затаив дыхание, она встала на холодную поверхность измерительной пластины. Цифры замигали и поползли вверх. Её сердце упало, сжалось в комок стыда и разочарования.       — Завтра, — прошептала она себе под нос, яростно сжимая кулаки, — я буду есть только йогурт. И яблоко... А может, вообще одно яблоко.        Она натянула капюшон на голову, прячась сразу и от всего мира, и от самой себя. Мать строила новую жизнь, одноклассницы мечтали о парнях, а вселенная Энн по-прежнему вращалась вокруг цифр на циферблате весов. Энн чувствовала себя не просто толстой, она ощущала себя нарушительницей собственных клятв.