Часть 5

      Кейд. 18 лет.       Одержимость Кейда Энн, прежде существовавшая в сфере абстрактного наблюдения, превратилась в биологический факт, который каждое утром напоминал ему о том, что может сломать человеку колено, но не в состоянии спокойно пережить сон о девчонке.       Сновидения всегда имели похожие сюжеты: Энн приближалась, позволяла держать себя за руки, произносила его имя. Иногда она просто сидела возле окна с книгой, убирала волосы за ухо, и почему-то именно такой образ заставлял его просыпаться с бешеным сердцем, влажной спиной и тяжелым напряжением во всем теле.       Грубую фантазию можно было свалить на возраст, гормоны и отсутствие опыта. Энн с книгой не объяснялась ничем, кроме окончательного психического разложения.       Обычно он вставал раньше будильника, брал полотенце и уходил в душевой блок, где холодная вода должна была вернуть телу бодрость, а голове хотя бы видимость порядочности. Иногда вода справлялась. Иногда Кейд стоял под ней до онемения кожи, упершись лбом в кафель, и размышлял, какой именно этап воспитания привел к тому, что он считал ледяной душ нравственным поступком. Вероятно, виноват Рэй. Рэй вообще подходил на роль виновника любой неприятности, начиная со шрамов и заканчивая тем, что Кейд не умел отличать заботу от контроля, а желание защитить человека — от намерения запереть его в комнате, убрать ручку и потом искренне удивляться неблагодарности.       Последнее время утренний душ казался бессмысленным, а потому ему приходилось избавляться от напряжения самостоятельно. Быстро, зло, без той торжественности, с которой другие парни обсуждали подобные занятия. После Кейд выходил с красными глазами, мокрыми волосами и таким отвращением к себе, словно не справлялся с естественной физиологией, а лично пачкал Энн, пока та спала и, возможно, видела во сне Джейка.       Последняя мысль уничтожала остатки утреннего спокойствия. Энн ничего не знала, не чувствовала и даже не подозревала, что участвует в ежедневной борьбе между Кейдом, его телом и тем кусочком совести, который почему-то до сих пор не сдох от недостатка питания.       Он мог ненавидеть себя, прижиматься лбом к кафелю и однажды даже спросил у пустой кабинки, довольна ли она, после чего долго слушал воду и почти обиделся, что воображаемая Энн не ответила.       Высокомерная маленькая дрянь.        Поселилась в его голове без разрешения, заняла все свободные комнаты, выгнала оттуда учебу, сон и половину здравого смысла, а теперь еще позволяла себе молчать.        Выселить ее не получалось. Договориться тоже. Оставалось тренироваться до изнеможения, увеличивать вес и вымещать на груше то, что нельзя было даже сформулировать рядом с живым человеком. Инструктор хвалил его дисциплину, не подозревая, что образцовый воспитанник ежедневно доводил себя до дрожи только затем, чтобы не думать о девочке. Грамоту следовало подписать красиво: «Кейду Риду за выдающиеся успехи в превращении полового созревания в угрозу общественной безопасности».       Чем сильнее он становился, тем хуже тело слушалось рядом с Энн. Кейд мог поднять взрослого человека, выдержать удар и не изменить выражения лица, но одного ее случайного взгляда хватало, чтобы сердце ускорилось, а ладони стали влажными. Настоящая мощь. Победитель Нико, штанги и собственной рвоты после тренировок, поверженный девочкой, которая даже не участвовала в соревновании.        Иногда их взгляды встречались в коридоре, и Энн теперь не отворачивалась сразу, как после драки: сначала смотрела, словно пыталась понять, что именно скрывается за его лицом, затем медленно опускала глаза. Кейд собирал эти секунды с тем же убогим благоговением, с которым раньше заворачивал в фольгу ее волосы. Один взгляд означал случайность. Два — любопытство. Три уже позволяли рассчитывать на разговор, четыре на дружбу, после пятого можно было выбирать дом, а после шестого запирать двери.       Последнюю ступень он обычно не продолжал, потому что даже его голова иногда замечала, когда романтическое воображение начинало составлять план незаконного удержания человека. Впрочем, проблема решалась просто: достаточно было назвать дверь защитой, замок заботой, а отсутствие согласия временной неспособностью оценить преимущества.

***

      Танцы в «Оазисе» устроили под видом социальной адаптации, хотя на деле сотрудники просто согнали в один зал воспитанников, которые обычно курили за разными корпусами, торговали таблетками в разных туалетах и ненавидели друг друга на безопасном расстоянии. Актовый зал украсили бумажными гирляндами, возле сцены поставили колонки, а по стенам развесили светящиеся ленты, превращавшие лица то в синие, то в зеленые, то в особенно мертвые. Кейд пришел ради адаптации. Разумеется. Тот факт, что Энн должна была появиться, являлся приятным совпадением, а место возле дальней стены он выбрал исключительно потому, что оттуда просматривались вход, танцпол, стол с напитками и почти все возможные пути отхода.        Первые двадцать минут происходила обычная человеческая нелепость: люди дергались под музыку, сталкивались, смеялись громче необходимого и делали вид, что цветная лампа перенесла их из интерната в дешевый клуб. Билли сидел возле колонны со стаканом в руках, Джейк разговаривал с Нико. Последнего Кейд отметил отдельно.       После драки Николас почти восстановился, только челюсть иногда уходила в сторону во время речи, а колено заставляло прихрамывать после долгой ходьбы. Почувствовал на себе взгляд, Нико обернулся, замер и почти сразу отошел ближе к толпе.       Энн появилась через двадцать три минуты после начала. Кейд сначала увидел Тару, а потом рядом возникло темно-синее платье, после чего зал еще несколько секунд продолжал существовать исключительно по привычке.        Платье было простым, свободным, закрытым и потому особенно опасным. Открытая одежда хотя бы сразу показывала, куда смотреть нельзя; здесь ткань почти ничего не открывала, оставляя голове возможность самостоятельно испортить невинный наряд. Кейд слишком хорошо знал толстовки Энн, ее привычку дергать край вниз, втягивать живот и прятать ладони в рукавах, а сегодня привычной защиты не было. Она поправила ткань на боку, оглядела зал, всем свои видом показывая, что уже начала желать о выбранном наряде.       Темно-синий цвет делал ее кожу светлее, волосы темнее, глаза ярче, и Кейд внезапно понял, что сжимает пластиковый стакан так сильно, что вода переливается через край и течет по пальцам. Прекрасно. Еще одна вещь пострадала от большой любви. Оставалось сломать подоконник, избить организатора и получить дополнительную встречу с психологом.       Энн встала возле края танцпола. Тара что-то сказала, толкнула ее плечом, и та улыбнулась. Не Кейду, конечно, но он все равно принял улыбку на свой счет.       Подойди.       Нет.       Пригласи.       Она откажет.       Не откажет.       Испугается.       Зато будет рядом.       Именно поэтому не подходи.       Энн снова поправила платье. Кейд представил, как берет ее за руку. Только за руку. Выводит на середину зала, кладет ладонь на талию, чувствует ткань под пальцами.       Стоп.       Обычный танец.       Для обычных людей.       Обычный танец для обычных людей. Кейд не относился ни к первой, ни ко второй части формулировки. Его ладонь на талии Энн не осталась бы ладонью, а сразу превратилась в право, доказательство и обещание, которого она не давала. Один танец закончился бы для нее вместе с музыкой, а Кейд потом годами вспоминал бы каждое движение пальцев и, вероятно, украл кусок платья, если бы ткань где-нибудь зацепилась.       Он остался у стены, проявив образцовую порядочность, и уже почти почувствовал себя хорошим человеком, когда к Энн подошел Джейк. Хороший человек умер быстро. Джейк заговорил, улыбнулся и протянул руку. Энн посмотрела на его ладонь, а Кейд перестал дышать. Она согласилась. Вложила пальцы и пошла на танцпол, не посоветовавшись ни с Кейдом, ни с его телом, ни с тем самопровозглашенным комитетом по защите ласточки, который годами заседал у него в голове.       Тара не вмешалась, значит, временный охранник снова превысил полномочия. Джейк положил ладонь Энн на талию, оставив между ними вполне приличное расстояние, и именно эта приличность раздражала больше всего. Ведь, если бы он полез грубо, Кейд получил бы причину вмешаться. Если бы Энн оттолкнула, можно было спокойно дышать. Вместо этого они танцевали неловко, медленно и нормально. Джейк что-то сказал. Энн рассмеялась и подняла голову. Кейд поставил смятый стакан на подоконник и ушел раньше, чем закончилась песня, потому что еще несколько минут социальной адаптации могли завершиться возвращением Нико в больницу исключительно за то, что тот находился поблизости.

***

      Раз в месяц приезжал отец.       Они встречались в гостевой комнате, где стояли два одинаковых кресла, столик и искусственный цветок с пылью на листьях. Мистер Рид обычно рассказывал о работе, новых делах, жене и погоде. Кейд отвечал односложно. Оба считали визит выполненным.       Сегодня отец молчал дольше обычного и крутил пальцами ключи от машины.       — Мне звонили из тюрьмы.       Ключи звякнули.       — Твою мать нашли три дня назад в камере.       Пауза.       Сейчас следовало спросить, жив ли человек, но отец употребил прошедшее время и приехал лично.       — Передозировка, — продолжил мистер Рид. — Похороны уже прошли.       — Уже?       — Все пришлось организовать быстро.       Кейд ожидал всплеска боли, печали, хоть какой-то тени чувств, которые, как ему казалось, должны были быть. Но внутри была только пустота. Его мать умерла для него много лет назад, в тот день, когда не открыла дверь, за которой его истязал Рэй. Ее физическая смерть была просто официальным подтверждением того, что еще одна переменная в его жизни была приравнена к нулю.       — Ясно.       Отец сильнее сжал ключи.       — Ты можешь поговорить со специалистом.       — Уже разговариваю дважды в неделю.       — Я имел в виду об этом.       Кейд посмотрел на искусственный цветок, стоявший в углу комнаты.       — Хочешь, чтобы я говорил с ним трижды? Мистер Рид поджал губы. На секунду в его лице появилось что-то похожее на усталость или вину. Кейд не стал разбираться. Чужие чувства требовали слишком много внимания, все свободное уже принадлежало Энн.       — Я не знал, как тебе сообщить.       — Почему?       — Кейд.       — Что?       Возможно, ему хотелось получить правильную реакцию: слезы, крик, хотя бы вопрос о могиле. Но если Кейд заплачет, мистер Рид не поймет, куда деть руки; если закричит, в комнату войдут сотрудники; если честно признается, что ему все равно, отец окончательно решит, что создал чудовище.       Будет неловко, а мистер Рид не любил неловкость.       Кейд помог.       — Спасибо, что приехал.       Фраза сработала.       Отец поднялся, коснулся его плеча на одну секунду, словно прикосновение входило в обязательную часть похоронной процедуры, и вскоре уехал.

***

      Через несколько дней после визита отца Кейд вышел во двор поздно вечером, когда воспитатели уже начали пересчитывать воспитанников по комнатам, но еще не успели обнаружить его отсутствие.        Обойдя административное здание, он пересек мокрую площадку и направился к старым корпусам , где ремонт затянулся настолько, что успел превратиться из временного неудобства в часть местной архитектуры.       В воздухе пахло дождем, землей и отсыревшей древесиной. Хорошие запахи. Ни один из них не напоминал мать, хотя Кейд последние дни зачем-то проверял окружающий мир на ее присутствие: принюхивался к чужим сигаретам, вслушивался в женский смех, задерживал взгляд на дверях, за которыми кто-нибудь разговаривал вполголоса. Не скучал, разумеется. Просто мозг, получив сообщение о смерти давно вычеркнутого человека, решил провести инвентаризацию и выяснить, не осталось ли где-нибудь забытого имущества. Нашлись желтые ногти, размазанная тушь под глазами. Фраза «потерпи немного», произнесенная через дверь таким усталым голосом, будто это не ее сына избивали в соседней комнате, а телевизор мешал спать.        Великолепное наследство.       Он уже собирался повернуть обратно, когда заметил свет за разросшимся кустом сирени. Старый фонарь мигал, то выхватывая из темноты мокрую скамейку, то снова возвращая ее ночи, и в один из коротких желтых всполохов Кейд увидел Энн. Узнал сразу, хотя она сидела к нему боком, спрятав руки в длинные рукава толстовки, а волосы собрала в небрежный хвост. Он узнавал ее по наклону головы, по тому, как она втягивала плечи, когда мерзла, по едва заметному движению ступни, которым она ощупывала землю перед тем, как поставить ногу.        Полезные наблюдения. Совершенно нормальные. Любой человек, несколько лет следивший за одной и той же девочкой, мог похвастаться подобной внимательностью, если предварительно пропустить слова «следивший» и «несколько лет».       Рядом с ней сидел Джейк.       Кейд остановился.       Ничего страшного не происходило. Два человека нашли лавку, вечер и свободные полчаса. Возможно, обсуждали учебу, погоду, мировую экономику или проблему бездомных животных. Джейк особенно походил на человека, способного в девять вечера привести девушку за заброшенные корпуса ради обстоятельного разговора о гуманном отлове кошек. Он что-то рассказывал, размахивая рукой, и Энн слушала, опустив глаза. Иногда улыбалась. Не широко, не так, как смеялась с Тарой, но достаточно, чтобы Кейд почувствовал, как внутри медленно затягивается узел.       Следовало уйти. Что он здесь забыл? Энн имела право разговаривать с кем хотела, сидеть где хотела и улыбаться любому идиоту, сумевшему связать три слова без помощи воспитателя. Кейд никогда ничего ей не запрещал.       Пока.       Джейк повернулся к ней всем телом. Улыбка исчезла с его лица, уступив место серьезности, которой мальчики пользовались, когда хотели придать собственной глупости вид большого и важного чувства. Кейд видел такое в кино. Парень замолкает, девушка понимает, что сейчас произойдет, музыка становится тише, а зрителю предлагают поверить, будто близость начинается с красивой паузы. Чушь, конечно. Но Джейк верил. Даже отодвинулся на несколько сантиметров, посмотрел на Энн и предоставил ей возможность решить.       Возможность решить.       Какая щедрость.       Кейду такой возможности обычно не давали. Его решения в детстве принимались кулаком Рэя, молчанием матери, таблетками врача и подписью отца. Но Джейк, видимо, родился в более приличном мире, поэтому мог позволить себе сидеть под фонарем, смотреть Энн в лицо и ждать, пока она сама сделает выбор. Он не схватил ее, не потянул к себе, только поднял руку и осторожно коснулся ее шеи, причем настолько медленно, что Кейд успел увидеть каждый сантиметр этого движения и мысленно сломать каждый палец по отдельности.       Поцелуй продолжался недолго. Может, секунд десять. Может, минуту. Время потерялось вместе с настроением и теперь тянулось рывками: рука Джейка на ее шее — вечность; Энн закрывает глаза — еще одна; фонарь мигает — мир успевает закончиться, начаться заново и снова оказаться таким же отвратительным. Кейд смотрел, как Джейк касается ее волос, как Энн чуть поворачивает голову, устраиваясь удобнее, и пытался объяснить себе, что ничего не произошло. Обычный поцелуй. Люди проделывали это постоянно, иногда даже не запоминая имени партнера. У Кейда не было причин стоять за кустом и ощущать себя так, словно Джейк забрался ему под кожу, нашел там единственное живое место и начал ковырять грязным ногтем.       Нет.       Энн отстранилась первой и улыбнулась. Кейд впился ногтями в ладонь.       Улыбка ничего не доказывает.       — Она ничего не чувствует, — прошипел он себе под нос. — Она не отвечает. Она сухая, как выжатый лимон.       А потом вдруг подумал о том, что будь она на месте Джейка, то вгрызался бы в этот лимон снова и снова, пока Энн не захрустела бы, распадаясь на куски. И он бы смаковал эту гниль, кислотный привкус ее страха, потому что только так можно добраться до самой сути.       Он испачкал ее.        И она позволила.       В горле встал ком.       Так вот что тебе нравится, Энн? Вот такие прикосновения? Ты хочешь этого? Жаждешь , чтобы тебя трогали и использовали, как какую-то шлюху? Они разошлись через несколько минут. Джейк ушел первым, оглядываясь и улыбаясь. Энн осталась у скамейки, поправила волосы, коснулась пальцами губ и только потом направилась к корпусу. Кейд отступил глубже в тень. Она прошла совсем близко, не заметив его, и он уловил знакомый запах шампуня.        Рука сама поднялась, но остановилась в нескольких сантиметрах от ее волос. Можно было схватить. Прижать к стене и спросить, понравилось ли ей. Заставить повторить ответ несколько раз, пока он не начнет звучать правильно.       Кейд опустил руку.       Не сегодня.       Энн скрылась за углом, а он еще долго стоял под дождем, касаясь шрамов на губах. Джейк поцеловал ее легко, потому что мог предложить нормальность. Кейду предложить было нечего. Ни красивого лица, ни правильных слов, ни умения ждать ответа, не воспринимая ожидание как унижение. Он состоял из чужих ошибок и желания присвоить единственное существо, рядом с которым ему не хотелось разбивать зеркало.       Значит, знакомство отменялось.       Он не станет просить ее выбрать, ибо выбор оказался переоцененной, опасной вещью: стоило дать Энн немного свободы, и она использовала ее, чтобы целоваться с Джейком. Нет, маленькая ласточка явно не справлялась с самостоятельностью. Придется помочь. Убрать Джейка, мать с ее новой семьей, социальных работников, воспитателей, Тару, врачей и весь шумный мир, который постоянно тянул Энн в разные стороны.       Он поступит умнее, создаст место, где ей не придется выбирать, бояться ошибок и улыбаться другим парням. Там будет только одна дверь, один голос и один человек, заранее знающий все правильные ответы.       Он заберет ее.       Впервые за несколько дней в голове стало тихо, словно внутренние спорщики, обычно готовые разорвать любую идею на куски, дружно признали ее безупречной. Кейд даже рассмеялся, запрокинув лицо к дождю. Конечно. Все это время решение лежало перед ним, а он зачем-то занимался ерундой: качал мышцы, запоминал яблоки, таскал ее вещи, ждал взглядов. Ухаживал за будущей пленницей на расстоянии. Романтик, мать его.       Оставалась одна неприятная мелочь.       Джейк уже целовал Энн. Он знал, как приближаться, куда девать руки и что говорить после, чтобы его не послали к черту. Кейд не знал ничего и это было проблемой, ибо ласточка заслуживала подготовленного похитителя.

***

      Опытный. Неопытный. Опытный. Неопытный…       Твою мать       С темой половой жизни Кейд познакомился в четырнадцать лет, когда в «Оазис» пригласили женщину из городского медицинского центра, принесшую коробку презервативов, резиновый муляж и кипу брошюр, на обложке которых нарисованные подростки улыбались так счастливо, словно им собирались раздать деньги, а не объяснять устройство половых органов. Женщина говорила о доверии, безопасности и готовности, Нико на заднем ряду надувал презерватив через нос, девочки хихикали, а Кейд пытался понять, почему взрослые снова усложняют простую вещь. Особенно понравилось слово «готовность». Медицинская тетка повторила его раз пятнадцать, но так и не объяснила, как именно она измеряется. Температурой? Анализом крови? Количеством просмотренной порнографии? Если человек хочет, но боится, он готов наполовину или считается бракованным? Если тело согласно, а голова нет, кому предоставляется решающий голос? У тела Кейда, например, вообще не было права голоса с тех пор, как оно впервые согнулось под ударом Рэя. Тело хотело убежать, сознание приказало терпеть, а мать за дверью предпочла воздержаться от голосования. Прекрасная семейная демократия.       После лекции Нико украл муляж и прибил его над дверью кабинета психолога. Воспитатели искали виновного неделю, хотя Нико ходил по коридору и предлагал всем «поздороваться с новым директором».        Кейд тогда не смеялся, зато запомнил одну фразу медицинской тетки: первый опыт редко бывает хорошим, но неизвестность после него исчезает. Именно неизвестность сейчас раздражала сильнее всего. Джейк знал, что делать. Кейд не знал.       Черт.       Допустим, он заберет ее, закроет дверь, положит еду, воду, книги, теплое одеяло и будет стоять перед ней с таким же количеством опыта, как у четырнадцатилетнего Нико с резиновым членом. Замечательное начало совместной жизни. Энн, вероятно, посмотрит на него и сразу поймет, что великий похититель годами тренировался, наблюдал, строил планы, собирал ее заколки, но забыл выяснить, что люди делают после того, как остаются вдвоем.       Близость не являлась главной целью.       Ложь.       Не являлась единственной.       Так честнее.       Кейд хотел Энн не отдельными частями и не в определенные часы. Ему требовалось все сразу: ее внимание за завтраком, раздражение во время спора, ночное дыхание, испуг, злость, голос, молчание. Она хотел стать первым человеком, которого она вспоминала, просыпаясь, и последним о ком думала перед сном. Тело в этом списке занимало свое место, но далеко не первое. Может, третье. Или второе. В зависимости от времени суток. Кейд предпочитал не составлять точный рейтинг, поскольку боялся обнаружить, что его нравственное падение плохо организовано.       Он собирался зайти в туалет и избавиться хотя бы от части напряжения, пока не заметил Милу у выхода из спортзала.       Она стояла, прислонившись к косяку, лениво водила пальцем по экрану телефона и время от времени поправляла волосы. Последние полгода Мила появлялась возле него регулярно. Сначала просила помочь со штангой. Потом предлагала потренироваться вместе. Однажды села рядом в столовой и пятнадцать минут рассказывала о новых леггинсах, особенно подчеркивая, насколько хорошо они тянутся. Кейд тогда решил, что она хочет заняться продажей спортивной одежды, и посоветовал обратиться к управляющему. Милли долго смотрела на него, после чего обозвала грубияном.        Что ж... Отец однажды сказал, что хороший адвокат выигрывает дело до начала заседания: изучает слабые места, убирает неожиданности, готовит ответы раньше, чем прозвучат вопросы. Кейд запомнил. Мистер Рид говорил о суде, но полезные принципы не портятся от неправильного применения. Энн становилась самым важным делом его жизни, следовательно, к моменту похищения никаких неожиданностей остаться не должно. Помещение. Время. Еда. Возможные попытки бегства. И близость. Последний пункт требовал отдельного изучения.       Мила подняла глаза и сразу заметила, что он смотрит. Медленно выпрямилась. На губах появилась улыбка.       — Не спится, Рид?       Кейд продолжал смотреть. Мила приняла паузу за оценку ее фигуры и чуть повернулась, предоставляя лучший обзор. Он действительно оценивал, но не то, на что она рассчитывала.       Рост подходящий. Телосложение другое. Волосы светлее. Голос ниже. Никакого сходства с Энн. Хорошо.       — Пойдем, — сказал он.       Она убрала телефон.       — Куда?       — Увидишь.       Кейд развернулся, не проверяя, идет ли она следом. Милли догнала его возле лестницы и сама просунула руку под локоть, прижавшись к плечу. Он поморщился, но не отстранился. Раз уж начал практическое занятие, следовало перестать жаловаться на учебный материал. Никто не заставлял.       — Куда мы все-таки идем? — спросила Милли.       — В старый корпус.       — Там же грязно.       — И что?       Мила рассмеялась и сильнее прижалась к его руке. Кейд начал понимать, почему молчание пользовалось таким успехом: чем меньше он вкладывал в разговор, тем больше Милли находила сама. Грубость казалась ей уверенностью, раздражение флиртом, нежелание объяснять загадочностью. Если бы он сказал, что собирается использовать ее в качестве замены медицинскому муляжу, она, вероятно, услышала бы признание в страсти.       Подсобка находилась в конце короткого коридора.На стеллажах лежали банки с засохшей краской, связки тряпок и инструменты, которыми никто не пользовался с начала ремонта; у стены громоздились свернутые маты, покрытые серым налетом.       Оказавшись внутри, Мила повернулась к нему лицу и приподняла брови              — Даже свечи не приготовил?       — Следовало?       — Хоть одну. Для атмосферы.       — Можешь уйти, если хочешь.       Он отступил от двери. Мила посмотрела на свободный проход, потом на Кейда. Проверка заняла секунды две. Она могла выйти, вернуться в корпус и завтра рассказать подругам, что знаменитый Кейд Рид привел ее в подсобку, а затем испугался собственной идеи, но вместо этого подошла ближе и положила ладони ему на грудь.       — Не хочу.       Выбрала сама.       Мысль почему-то разозлила. Энн тоже выбрала сама. Джейка, скамейку, поцелуй. Свобода выбора второй раз за вечер доказала свою бесполезность, но Мила хотя бы распорядилась ею в его пользу.       Встав на носочки, она попыталась его поцеловать. От губ пахло фруктовой жвачкой. Сладость смешивалась со слюной, дыханием и пылью, которую они подняли обувью. Кейд не закрыл глаза. Следил за ее лицом с близкого расстояния, отмечал мелкие складки возле носа, подрагивание ресниц, уверенное движение рта.       Мила прижималась сильнее, решив что неподвижность означает неопытность, и начала объяснять без слов. Он позволял. Запоминал. Отделял полезное от ненужного, хотя ненужным оказалось почти все: вкус не тот, волосы не те, рост не тот, движения слишком уверенные. Когда Мила коснулась шрама в уголке его рта, она перехватил ее запястье.       — Не надо.       Она отстранилась на несколько сантиметров.       — Больно?       — Неприятно.       Опустив руку, Мила провела ладонями по его плечам, груди, животу, задерживаясь на мышцах. Кейд наблюдал за изменениями ее лица. Интерес. Удовольствие. Предвкушение. Никакой нежности, что неожиданно успокаивало.       В следующие мгновение она расстегнула его ремень, снова поцеловала возле подбородка и опустилась ниже.       Кейд закрыл глаза.       Энн появилась сразу.       Не в той позе, в которой он попытался ее представить, и не с тем выражением. Она стояла возле скамейки, касалась пальцами губ и улыбалась Джейку. Кейд мысленно повернул ее к себе. Убрал фонарь. Стер улыбку. Получилось плохо. Воображаемая Энн нахмурилась, спрятала руки в рукава и посмотрела так, будто точно знала, зачем он привел Милу в подсобку.       Не твое дело, Ласточка.       Именно мое.       Нет.       Все твое дело, если ты делаешь это из-за меня.       Кейд открыл глаза и увидел темные волосы Милли. На секунду стало смешно. Он собирался похитить Энн, отнять у нее привычную жизнь, друзей, Джейка, право уйти и, возможно, остатки душевного равновесия, но почему-то почувствовал себя виноватым за одну девушку в подсобке. У нравственности обнаружился исключительно странный график работы. Во время подготовки преступления она спала, а при первом сексе внезапно вышла в ночную смену.       — Стой, — сказал Кейд.       Милли подняла голову.       — Что?       — Встань.       — Я что-то не так…       — Хочу...взять тебя сзади.       Несколько мгновений она смотрела на него, а затем поняла и улыбнулась. Снова. Кейд начинал уставать от женщин, добровольно принимавших решения. Мила поднялась, повернулась к нему спиной и оперлась ладонями о стеллаж. Банки с засохшей краской тихо звякнули.       — Так? — спросила она.       Кейд положил руки ей на бедра.       Не те.       Сжал сильнее.       Все равно не те.       — Так.       Дальше все происходило быстро. Мила не была робкой, подавалась навстречу, смеялась, когда со стеллажа что-то падало, попросила продолжать. Кейд слушал ее дыхание, обрывки слов, скрип обуви и пытался понять, где именно скрывается обещанное удовольствие. Физическое облегчение существовало, нарастало, требовало движения, но в нем не оказалось ничего величественного. Обычный рефлекс, только более липкий, шумный и переоцененный человечеством до степени религии. Ради этого писали песни, убивали соперников, женились, разводились, заводили детей, которые потом сидели под дверью и слушали, как мать выбирает очередного мужчину. Блестящая основа цивилизации.       Когда все закончилось, Кейд еще несколько секунд стоял неподвижно, удерживая Милу за талию, и слушал собственное дыхание. Никакого блаженства, озарения или внезапно проснувшейся любви к человечеству. Мышцы ослабли, пульс начал замедляться, на коже остывал пот. Вот и весь великий переход во взрослую жизнь.       Он отстранился отступил и поправил одежду.       Милла выпрямилась, одернула топ и обернулась. Волосы растрепались, помада размазалась. Она выглядела довольной, хотя старалась придать лицу насмешливое выражение.       — И все?       Кейд достал влажные салфетки.       — А что еще?       — Не знаю. Сказать что-нибудь.       — Спасибо.       Он вытер руки, затем губы. Фруктовый привкус не исчез. Провел салфеткой еще раз, задел шрамы и потер сильнее.       — Тебе хотя бы понравилось?       Кейд задумался. Тело получило требуемое. Неизвестность исчезла. Энн никуда не делась. Джейк все еще существовал, что особенно портило оценку.       — Не особо.       Мила покраснела, обозвала его грубияном, а затем ушла, громко хлопнув дверью.        Кейд подождал, пока шаги стихнут, поднял с пола футболку и отряхнул. Да уж, первый секс оставил после себя грязь, усталость и знание, которое Кейд пока не умел применить. Он рассчитывал получить опыт, но выяснил только, что тело легко обмануть, если дать ему правильное движение, а голову обмануть значительно сложнее. Даже с закрытыми глазами Мила оставалась Милой. Энн не подменялась. Не растворялась в чужих волосах, голосе и прикосновениях.       Хорошо.       Кейд не хотел временной замены.       Он хотел оригинал.       Дойдя до своей комнаты, Кейд лег на кровать и подложил руки под голову. Закрыл глаза. Сон не пришел. Вместо него появились коридоры, двери, привычки Энн. Он перебирал известные факты, укладывая их один к другому, и впервые за вечер чувствовал себя спокойно. Секс оказался мелочью. Грязным, полезным пунктом, который можно было отметить и больше не считать неизвестным. Энн он хотел не для нескольких минут в подсобке. Несколько минут мог получить кто угодно, достаточно найти Милли и не испортить все разговором.       Кейду требовалось больше.        Ему нужны были ее мысли. Привычки. Страх. Зависимость. Момент, когда Энн поймет, что дверь открывается только им, вода появляется только из его рук, а единственный голос в тишине принадлежит человеку, которого она ненавидит. Ненависть ничего не меняла и могла удерживать человека в голове, иногда крепче любви.       Он улыбнулся.       Вот оно.       Первый опыт не сделал его мужчиной, зато окончательно сделал похитителем.       Неплохой вечер.

***

      Энн. 17 лет.       Мысли Энн били о внутренние стенки черепа. Она снова и снова прокручивала вчерашний вечер, момент, когда рука Джейка легла на ее живот поверх толстой ткани толстовки. В тот момент тело предательски сжалось, а в голове зазвучал навязчивый, ядовитый шепот: «Он чувствует. Он чувствует, какая ты мягкая тут, касается жира. Он сейчас поймет, и ему станет противно». Она так увязла в этом цикле самоуничижения, что полностью отключила периферийное зрение. Поворот коридора стал для нее сюрпризом. Она с силой врезалась в чье-то плечо.       — Ай!       Следом раздался более глухой удар о линолеум и шлепок разлетающихся страниц. Она заставила себя поднять взгляд и увидела Кейда, который стоял, слегка пошатываясь, а у его ног лежали три книги, разбросанные веером.       — О-ой! — пробормотала она, быстро поднимая разбросанные книги. — Я не смотрела... Прости, — слова сливались в рябь смущения.       Кейд молча облокотился о стену, наблюдая за ней с каменным выражением лица, хотя в голове у него в это время разворачивалась иная реальность.       Она не сидела на корточках на грязном линолеуме. Она стояла на коленях, в позе абсолютной, добровольной преданности. В лучах заходящего солнца, что падали сквозь высокое окно его будущего убежища в лесу. Ее руки лежали на его коленях, а глаза смотрели на него снизу вверх с безграничным доверием. С пониманием.       Энн подняла первую книгу. Тяжелый том в синей обложке. «Психология девиантного поведения и социальная адаптация». Она протянула его ему, и он молча взял. Вторая книга была тоньше, с графиками на обложке. «Прикладная математика: нелинейные динамические системы». Третья заставила ее замереть на секунду. Это была не Камасутра, конечно, но что-то столь же неожиданное: объемный учебник под названием «Анатомия и сексуальное образование».       — Оу... интересное чтиво, — неуверенно улыбнулась она, передавая ему и эту книгу. Ее мозг лихорадочно пытался совместить образ угрюмого, молчаливого парня с таким выбором литературы.       Кейд почти выхватил её из её рук и плотно прижал к груди.       — Ага, — Он уже наклонился, чтобы поднять оставшиеся книги, и именно в этот момент, глядя на его сгорбленную спину, на то, как он старательно избегал ее взгляда, Энн снова почувствовала тот странный, щемящий импульс, протянуть руку в эту бездну одиночества.       — Слушай, — выдавила она, стараясь улыбнуться, — Вечером мы с Тарой и Билли собираемся смотреть старый ужастик. «Крик» или «Пятницу 13-е». Будет ужасный попкорн из микроволновки и тёплая кола. Если тебе нечем заняться, приходи.       Он медленно выпрямился, держа книги в руках. Темно-карие глаза уставились на нее. Казалось, он не поверил своим ушам.       — Я занят, — отрезал он.       Энн почувствовала, как надежда бьётся в груди и медленно сдувается. Что-то внутри её будто разбилось.       — Тогда... может, в другой раз, — шепнула она       Он ответил коротким, почти незаметным кивком, развернулся на каблуках и зашагал прочь. Он не солгал. Он и правда был занят.       Ещё через час Кейд сидел в гостинной напротив отца, которого впервые попросил вызывать сам. Послеполуденное солнце бликовало в окне, но ни один луч не отражался в глазах отца: тот молча листал газету. Залитые светом пылинки тихо летали в воздухе, разрывая тишину. Отец отложил издание и пробормотал:       — Я слышал, у тебя хорошие оценки. Как тебе тут вообще ?       — Приемлемо, — коротко ответил Кейд, сжимая чашку с водой.       Неловкая пауза повисла в воздухе. Кейд позволил ей затянуться, зная, что тишина будет давить.       — Отец, мне нужно снять домик у леса.       Отец поднял на него взгляд, полный недоумения.       — Владелец умер, наследникам он не нужен, предлагают за символическую плату, — продолжил Кейд. — Там тихо, и я смогу спокойно готовиться к экзаменам, без лишних людей вокруг.       Старший Рид моргнул, и тихо усмехнулся:       — Заниматься? — хмыкнул он, — Хорошо… я поговорю с Амелией. об этом. Скажу, что ты жаждешь учебы, только не забывай...надевать обложку на книгу.        Кейд усмехнулся про себя. Ему было всё равно, ради чего отец согласился — хоть по делу, хоть снова, чтобы от него избавиться.       — Спасибо, — сдержанно произнёс он, хотя улыбку все же скрыть не смог.       Отец собрался уходить и ключи зазвенели в его пальцах.       — Что ж, полагаю, это все, о чем ты хотел поговорить? — спросил он перед тем, как уйти.       Пожав губы, Кейд кивнул. Мысленно он уже выстраивал план, почерпнутый из книги по архитектуре: прочные стены, дверь с массивным замком. Ее комната. Он представил, как запирает дверь, зная, что она внутри, вдали от Джейка и его грязных клешней.               Уравнение было решено. Переменная «убежище» обрела положительное значение. Следующим шагом будет перемещение в него нужного объекта. Его ласточки. Он видел, как она вздрагивала от прикосновений. Каждое такое вздрагивание было для него доказательством того, что мир не заслуживает ее. И что только он, Кейд, со своей выстраданной, монструозной любовью, мог создать для нее идеальную среду обитания. Он был готов на все, чтобы однажды запереть ее в самой безопасной тюрьме, какую только можно было вообразить, свято веря, что это и есть высшая форма спасения.