Часть 29-1

      На следующий день после смерти Нико за Энн пришли прямо во время занятия.       Один из помощников директора появился в дверях класса, коротко назвал ее фамилию, и осекся на полуслове. В повисшей тишине Энн поднялась, чувствуя, как взгляды однокурсников впиваются в спину.       В конце, у лестницы, стояла толпа студентов. Кто-то всхлипывал — прикрывая рот ладонью. Девушка с красными глазами сжимала край свитера и смотрела в пол. Подруга гладила ее по плечу и что-то шептала.       Энн отвернулась и вдруг почувствовала, как задники ботинок натирают пятки. Она не помнила, чтобы обувь когда-либо причиняла такой дискомфорт, но возможно, дело было вовсе не в ней. Просто тело отчаянно искало хоть что-нибудь, за что можно зацепиться: физическую боль, жжение, неудобство — любую реакцию, у которой есть понятная причина.       Спина затекла от напряжения, а пальцы судорожно сжимали край юбки, хотя она не давала себе команды этого делать. Тело по-прежнему жило собственной жизнью. Так же как сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать, думать и убеждать себя, что впереди ее ждет просто разговор, а не подвал.       Интересно, а помощник директора может быть монстром?       Черт.       Мозг перебирал худшие варианты, потому что теперь любое неожиданное взаимодействие воспринималось как потенциальная угроза: засада, ловушка, очередной темный коридор, в конце которого ждет ублюдок.       Глупый разум не помнил, что система защиты давно сломана, а ущерб уже нанесен. А потому продолжало готовиться: напрягало мышцы, учащало пульс, выгоняло на ладони холодный пот — будто все еще верило, что на этот раз катастрофы удастся избежать.       Энн не знала, о чем именно ее будут спрашивать, но уже чувствовала, как ложь медленно поднимается к горлу вместе с привкусом страха.       Несмотря на дрожь в теле, щеки начинали гореть от осознания того, что она снова будет врать. И врать хорошо, ведь, как уже выяснилось — подвал был школой, а она — прилежной ученицей.       Лучшей, мать его, но совершенно беззащитной.       Точно так же, как сейчас, идя под тусклым светом коридора, который почти ничем не отличался от мрака подвала: те же тени по углам, та же давящая тишина, и страх перед человеком поблизости.       У двери сопровождающий остановился и коротко постучал, прежде чем открыть ее.       — Мисс Шоу.       Она вошла.       Рядом с директором Грином, в кресле для посетителей, сидел детектив Уолш — в том же неброском костюме, в котором приходил к ней в больницу.       Опять он?       Неужто никого другого не нашлось?       — Здравствуйте, мисс Шоу, — произнес он, поднимаясь. — Благодарю, что нашли время.       Фраза прозвучала почти издевательски. Время не находят, когда тебя вызывают к директору в сопровождении сотрудника школы.       Энн медленно села напротив, положила руки на колени и переплела пальцы.       — Меня вызвали, — ровно сказала она. — Предполагаю, возможности отказаться не было.       Уолш едва заметно улыбнулся в знак признания точности формулировки.       — В обычных обстоятельствах — безусловно. Но сейчас мы рассчитываем на сотрудничество.       Рассчитывают на сотрудничество. Смешно до омерзения. С какой стати она вообще должна им помогать? Где они были, когда она кричала в подвале, умоляя о помощи, на которую никто так и не пришел.        Никто. И теперь они рассчитывают на сотрудничество. Пусть подавятся.       Детектив открыл папку, и прозрачный файл лег на стол между ними.       — Вы уже наверняка в курсе о случившемся с Николасом? — Энн кивнула. — Мы нашли это на его столе.       Она не хотела смотреть, но взгляд упрямо соскользнул вниз.       И — «Ласточка».       Живот болезненно сжался, будто кто-то ударил ее изнутри. Металлический привкус страха мгновенно поднялся к горлу, и Энн испугалась, что ее сейчас вырвет прямо на стол директора.       Она сглотнула. Раз. Два. Три. Удержала панику и еще раз скользнула взглядом по тексту.       «Прости меня. Ласточка».       На долю секунды организм вновь перестал нормально работать. Грудная клетка застыла, диафрагма сжалась, а в голове зазвенело: ласточка. Ласточка. Ласточка.       Это проклятое слово монстр шептал ей в темноте, когда его пальцы скользили по ее коже и когда смеялся над ее жалкими попытками выжить.       — Мисс Шоу? — голос Уолша с трудом пробился сквозь шум в ушах. — Вам что-нибудь говорит это обращение? Может быть, это чье-то прозвище?       Вместо ответа Энн зацепилась взглядом за детали: наклон букв, нажим ручки, изгиб верхней линии «П», характерный завиток внизу.       Это… это тот же почерк, что и в записке, подброшенной ей под дверь: «Держись подальше от Рида».        Нико написал обе?       Зачем? Хотел запугать? Предупредить о Кейде? Или о себе самом?       — Нет, — наконец произнесла Энн. — Никогда не слышала, чтобы Нико так к кому-то обращался.       Она медленно подняла взгляд на Уолша. Ложь получилась почти идеальной: правильная пауза перед ответом, выражение лица и должная степень недоумения.       Выдающаяся работа. Учитель-ублюдок гордился бы.       — У вас есть предположения, что это может означать? — спросил Уолш.       Нет. Да. Слишком много.       Ей вдруг безумно захотелось рассмеяться прямо ему в лицо — истерично, громко, до боли в связках — и плюнуть в его папку с бумагами, чтобы он подавился ее сотрудничеством.       — Нет, — ответила Энн. — Я ничего не знаю.       Уолш несколько секунд смотрел на нее настолько внимательно, что Энн пришлось сознательно расслабить плечи, дабы не выдать напряжение.       Затем он убрал лист обратно в папку и откинулся на спинку.       — На голове Николаса был мешок, — произнес он почти между прочим, но именно эта нарочитая небрежность выдала настоящий вес фразы.       Энн почувствовала, как воздух внезапно стал тяжелее. Подвал вернулся мгновенно: спертый запах ткани, нехватка кислорода, невозможность нормально вдохнуть, чужое дыхание рядом, и...       — Мешок? — переспросила она.       Голос дрогнул едва заметно, но Уолш услышал.       — Да.       На несколько секунд кабинет погрузился в тишину. Грин отвернулся к окну, будто увидел там что-то невероятно важное. Уолш же продолжал смотреть на Энн.       — Зачем? — спросила она почти шепотом.       — Это мы и пытаемся понять, — ответил он. — Обычно самоубийцы не надевают мешки на голову. Это… нестандартно.       Нестандартно, как подвал, и все, что произошло с ней. Или как то, что она до сих пор не сошла с ума.       Наверное.       Энн стиснула челюсть, вновь прокрутила: подвал, записка, «Ласточка». И Нико, повесившийся с мешком на голове.       Что-то внутри нее медленно щелкнуло, словно в сознании открылась дверца, за которой все это время кто-то стоял, прижавшись ухом к замочной скважине.       Она не хотела верить, что именно Нико был им.       Но если не он — тогда кто?       Нико — монстр.       Радуйся, дура.       Почему так тошно?       — У вас есть какие-то соображения? — голос Уолша вернул ее в реальность.       Энн подняла взгляд, заставила себя вдохнуть глубже.       — Нет, — сказала она. — Не представляю, зачем надевать мешок, чтобы повеситься?       Зачем. Почему?       Вопросы, на которые не существовало ответов.       — Именно, — кивнул Уолш. — Странно.       Детектив задал еще несколько вопросов — о Нико, об их отношениях, о ночи его смерти. Энн отвечала коротко, не запинаясь.       Да, конечно, у нее была версия происходящего, но рассказывать ее Уолшу она не собиралась. Ведь у нее было слишком мало доказательств и сил, чтобы убедить кого-либо в собственной правоте.       Впрочем, что она вообще могла сказать?       «Меня держали в подвале дома, который сгорел в ту же ночь, когда Нико повесился»?       Что в этом доме над ней издевался некто в мешке с прорезями для глаз, а потом просто отпустил, потому что она пообещала молчать?       Это даже мысленно звучит безумно.       Хотя у нее была записка.       Но разве одной записки достаточно, чтобы доказать подобное?       Конечно нет.       Уолш сделал очередную пометку в блокноте и снова поднял на нее взгляд.       — У вас есть вопросы, мисс Шоу?       — Почему вы вызвали первой именно меня?       На секунду детектив замер, будто ожидал этого вопроса.       — Потому что мы нашли это в мусорном ведре Николаса.       Он снова открыл папку, достал три файла и разложил листы перед ней. Три одинаковых клочка бумаги. Три варианта одной и той же незаконченной фразы.       «Энн, держись подальше от…»       «Держись подальше…»       «Энн. Держись подальше от Р…»       Энн медленно провела пальцем по краю листа.       — Это почерк Николаса, — сказал Уолш. — Мы сравнили. Похоже, он долго не мог решиться. Переписывал снова и снова.       Энн услышала слова, но сознание будто отказывалось воспринимать их полностью.       Нико.       Это он написал ту записку.       Точно он.       Теперь все очевидно.       Так ведь?       — Мисс Шоу? — Уолш смотрел на нее уже с заметным беспокойством.       — Понятия не имею, что это, — сказала она. — Я… впервые вижу эти листы.       Детектив раздраженно вздохнул, убрал бумаги обратно в папку и натянуто улыбнулся.       — Спасибо, мисс. На сегодня вы свободны.

***

      Солнце уже клонилось к закату, и двор был залит густым оранжевым светом.       Навязчивые мысли оседали в сознании вязким осадком, от которого невозможно избавиться ни временем, ни дисциплиной. Энн пыталась подавить их — расчленить на холодные факты, лишить эмоций, запереть в самых дальних углах разума, — но любая попытка заканчивалась одинаково: все снова приводило к Кейду.       Ей было чертовски мерзко даже не от самих мыслей, а от их постоянства. От того, что Кейд существовал в ней непрерывно. Как дефект психики, который не вылечить. Утром, ночью, в столовой, в мыслях о Нико и монстре — он был везде. Просачивался через любые мелочи, превращая жизнь в цепочку мучительных ассоциаций.       Состояние усугублялось тем, что фантазии не ограничивались внешним. Сознание втягивало его в каждое действие, будто проверяя реальность через предполагаемую реакцию Кейда. Если Энн смеялась — понравился бы ему этот звук? Если отвечала преподавателю — усмехнулся бы? Если надевала что-то чуть более открытое обычного — посмотрел бы? Заметил бы? Захотел бы дотронуться?       Последняя мысль была особенно опасной, потому что тело работало быстрее головы.       Желание разрасталось с каждым днем, не давая время на передышку. Кейд оставался рядом ровно настолько, чтобы поддерживать ее внутренний надлом в живом состоянии. А его спокойствие казалось почти жестоким: ведь если он и смотрел на нее, то только так, словно мысленно советовал вернуть самообладание.       Наивный.       Монстр методично уничтожил в ней все, что когда-то называлось выдержкой и гордостью, оставив после себя лишь влажную пустоту с привкусом плесени. А сам Кейд проник глубже, чем следовало кому бы то ни было. Стал ее внутренней аномалией — той, что незаметно нарушает работу сердца, пока организм еще пытается убедить себя, будто способен выдержать нагрузку.       Да уж, раньше ее держали веревками, теперь — собственными мыслями.       Сев на скамейку, Энн посмотрела на теннисный корт, где Тара и Билли играли в бадминтон. Тара смеялась, бегала по площадке, резко взмахивала ракеткой. Билли двигался спокойнее, но с тем же азартом. Воланчик взлетал вверх, на секунду зависал в золотистом свете заходящего солнца и снова падал вниз.       Энн смотрела на них и почувствовала себя неправильной. Она должна была радоваться, дышать полной грудью и испытывать облегчение.       Но вместо этого грудь болезненно дернулась вперед, будто организму снова не хватило воздуха. Подбородок коснулся ключицы, и с губ сорвался странный звук — что-то между нервным смешком и хныканьем.       В подвале ублюдок спасал ее от смерти — в том смысле, что хотя бы не убил.       А теперь Кейд медленно закапывал ее под землю собственным равнодушием, даже не подозревая об этом.       Смешно.       Монстр.       Нико.       Записка.       Тот же почерк.       Она узнала его мгновенно, но не подала виду. Потому что если бы Уолш спросил, откуда ей знаком этот почерк, пришлось бы рассказать о записке. А рассказать о записке — значит объяснять и все остальное.       Энн зажмурилась.       Сейчас, оказавшись на дне собственных мыслей, она впервые по-настоящему сравнила две последние трагедии своей жизни и так и не смогла понять, какая из них была страшнее: истязание ублюдка или собственное притяжение к Кейду.       Любопытно, быть может, если бы ей предложили провести в подвале еще месяц в обмен на одну ночь с ним, она бы согласилась.       Сознание попыталось отшатнуться от этой мысли, но не смогло. Потому что где-то глубоко внутри она уже осознала собственную готовность обменять часть пережитого ужаса на несколько часов рядом с Ридом.       Нормальный человек никогда не выбрал бы подобное.       Ласточка.       Его ласточка.       Она открыла глаза.       Тара поймала воланчик, засмеялась и что-то крикнула Билли. Тот кивнул и приготовился к следующему удару.       «Прости меня. Ласточка».       Неужели Нико действительно был монстром?       Черт.       Энн резко выпрямилась и тут же сильно ударилась лопатками о спинку скамейки.       Это было мерзко.       Неправильно.       Николас.       Почему ты?       Энн вспомнила, с каким презрением Нико смотрел на нее все эти годы. Она всегда была уверена, что он ее ненавидит.       И теперь никак не могла поверить в то, что это была одержимость.       Радуйся, тупица, — прозвучало снова в голове.       Мешок — как у монстра. Записка — с тем самым обращением. Нико ненавидел Кейда. Нико мог напасть на него ночью. Нико мог быть им.       И если это правда — значит, монстр исчез навсегда.       Нет.       Да?       Да.       Стоп.       У Нико были голубые глаза.       Мысль оборвала подступающее облегчение. У Хейгана были холодные голубые глаза. Энн хорошо помнила это, потому что еще в первый день в «Оазисе», когда они встретились взглядами в коридоре, она подумала: «Какие необычные».       А у монстра глаза были карими. Она почти была в этом уверена.       Почти.       Почему она больше не могла быть уверена вообще ни в чем?       Почему даже цвет глаз расплывался в памяти?       Все просто, глупышка!       В подвале всегда было темно. Она смотрела в прорези мешка и видела только блики света и тени. То, что ей позволяли увидеть.       В темноте цвета могли искажаться.       К тому же, как она вообще может быть уверена в цвете глаз, если иногда не понимала даже, какое сейчас время суток?       Наверное, она просто ошиблась. Во мраке подвала голубизна казалась чернотой. А мешковатая одежда и страх делали фигуру монстра крупнее.       Да.       Наверное.       Энн впилась влажными пальцами в край скамейки. Интуиция билась под кожей тревожным набатом, настойчиво повторяя одно и то же:       Опасность все еще рядом. Кружит поблизости, терпеливо изучает ее слабости. Дышит в затылок из темноты и ждет.       По венам растекался липкий жар. Кровь пульсировала слишком быстро, мысли сталкивались друг с другом, доводя сознание до грани срыва. И хуже всего было предчувствие: он здесь, где-то совсем рядом. За ее спиной, среди знакомых лиц, в глубине темных коридоров.       Тара и Билли продолжали играть. Воланчик взлетел почти до уровня крыши, и Билли, засмотревшись, промахнулся.       — Один-ноль в мою пользу! — крикнула Тара.       Билли посмотрел сначала на воланчик, потом на Тару.       — Ты не засчитала предыдущий удар.       — Засчитала.       — Нет.       Тара махнула рукой и окликнула Энн:       — Иди к нам! Нужен судья.       Энн медленно покачала головой, изо всех сил подавляя желание сорваться с места, вернуться в здание и перевернуть там каждый угол — лишь бы доказать себе, что все это паранойя.       Что сознание наконец треснуло под тяжестью пережитого.       Потому что монстр не мог быть жив.       И все же ей продолжало казаться, что он здесь.       Наблюдает.       Стоит где-нибудь наверху за темным окном, скрытый тенями, и спокойно следит за ней, наслаждаясь ее страхом.       Беги.       Нет.       Найди его! Скажи, что он соврал!       Нет.       Он мертв.       И тебя это расстраивает.       Энн стиснула зубы.       Ненормальная.       Тара равнодушно повела плечом и вернулась к игре, а Энн продолжала смотреть в сторону здания, мысленно вдалбливая себе одно и то же: мертв, мертв, мертв.       Мертв!       Дьявол!       Этот ублюдок умер слишком рано. Забрал с собой даже ее право на расплату. Не оставил возможности выцарапать ему глаза, услышать, как он захлебывается собственной кровью, увидеть страх в его лице хотя бы однажды — хоть на секунду. Сукин сын. Он лишил ее даже мести.       Мертв?       Энн вдруг замерла и осторожно прислушалась к себе. Никакого шепота и чужого дыхания в голове. Тишина.       Надолго ли?

***

      Вечер подкрадывался незаметно, заполняя пространство вязкими сумерками.       Закончив игру, Тара вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони и тут же принялась доказывать Билли, что победила абсолютно честно. Через несколько минут она уже сердито поджимала губы, когда Билли все-таки доказал свою правоту и едва заметно вскинул подбородок вверх.       — Эй, все нормально ? — спросила Тара, подходя к скамейке и заметив красные глаза Энн.       — Эм… да, — тихо ответила Энн. — Просто задумалась.       — О Нико? — тут же предположил Билли.       Энн кивнула.       — Да… Просто это все до сих пор кажется каким-то неправильным. Я не думала, что он способен на такое.       Тара заправила волосы за ухо и пожала плечом:       — Люди часто оказываются совсем не теми, кем мы их считаем.       Билли опустился на траву перед ними, положив ракетку поперек колен.       — Если смотреть на статистику, подростковые суициды среди людей с нестабильной психикой — не редкость, — произнес он ровным голосом. — Нико вполне вписывался в этот профиль.       Энн кивнула. Ей было безразлично, какие категории или объяснения подбирает Билли. Она хотела только одного — чтобы все это наконец прекратилось. Чтобы голоса заткнулись и подвал перестал существовать не только во внешнем мире, но и внутри нее.       — Я хочу выпить, — внезапно сказала она.       — Что? — Тара удивленно моргнула.       — Может, сходим в паб? В деревне. — Энн перевела взгляд сначала на нее, потом на Билли. — А то этот благотворительный вечер ощущается как похороны.       Тара несколько секунд смотрела на нее так, будто пыталась понять, шутит она или нет, а потом неожиданно улыбнулась.       — Ты сейчас серьезно?       — Наверное… да.       На самом деле Энн сама не понимала, чего хочет. Ей просто необходимо было движение и алкоголь, который по идее должен был помочь покончить с раздумьями о чужих глазах, голосе и ощущении, что тишина в голове слишком хрупкая, чтобы ей доверять.       — Ладно, — сказала Тара, поднимаясь. — Пойду найду Джейка.       Позже, когда Джейк и Энн встретились взглядами, она неожиданно ощутила почти болезненную благодарность. Ведь он держался так, словно между ними ничего не изменилось: не избегал ее, не отводил глаз и даже позволил себе легкую улыбку.       Энн понимала, каких усилий это, вероятно, ему стоит, потому что каждый раз, когда он смотрел на нее, сама чувствовала, как внутри все болезненно сжимается.       Это было мучительно странно — продолжать разговаривать друг с другом, стоять рядом, улыбаться, но одновременно ощущать между собой дистанцию, которую невозможно пересечь ни словами, ни прикосновением.       — Привет, — сказал Джейк.       — Привет, — тихо ответила Энн.       Тара переводила взгляд с одного на другого, замечая напряжение, которое они старательно прятали под обычными интонациями, но ничего не сказала. Возможно, потому что чувствовала: любое вмешательство сейчас способно вытащить наружу то, чему лучше оставаться глубоко внутри.       В паб они вошли уже в сумерках.       Дверь скрипнула, пропуская их внутрь. Свет был приглушенным, лампы горели вполнакала, деревянные столы стояли достаточно далеко друг от друга, чтобы посетители могли чувствовать себя комфортно. За стойкой мужчина лет сорока вытирал стаканы, изредка бросая взгляд на единственную в заведении официантку.       Тара выбрала столик у окна. Билли сел напротив, положив телефон экраном вверх. Джейк опустился рядом с ним. Энн заняла место с краю, спиной к стене, подумав о том, что так безопаснее: никто не подойдет сзади, и если что, она сможет быстро встать.       Старый рефлекс, въевшийся глубоко под кожу.       В пабе не было опасности, но организм давно перестал ориентироваться на реальность. Теперь он реагировал только на вероятность боли.       Тара заказала сидр. Билли прочитал всем очередную лекцию о вреде алкоголя и взял томатный сок. Джейк и Энн — по пиву.       — Ты же не пьешь пиво, — удивился Джейк.       — Сегодня пью.       Он на секунду нахмурился, затем молча кивнул и поднял свой стакан.       — За что пьем? — спросила Тара.       — За то, чтобы все наладилось, — сказал Джейк, глядя на Энн.       Она почувствовала его взгляд, но не повернулась — просто подняла стакан и сделала глоток, чувствуя, как горечь растекается по языку и горлу, будто пытается смыть что-то внутри. Не все — слишком много накопилось, чтобы алкоголь действительно мог помочь. Но хотя бы часть.       Тара болтала о преподавателях, предстоящем вечере и платьях, которые собиралась примерить перед выходом. Энн почти не слушала. Смотрела в окно, за которым уже почти ничего не было видно.       Джейк молчал. Допивал пиво маленькими глотками, смотрел на свои руки, иногда — на нее, хмурился, тяжело вздыхал.       Энн смотрела на Джейка и чувствовала вину. Она сделала ему больно, но это действительно было необходимо. Оставь она все как есть — Джейк страдал бы годами. После выпуска из Оазиса они наверняка начали бы жить вместе. Возможно, через пару лет он даже сделал бы ей предложение, а она согласилась бы, потому что так правильно, так безопасно, так удобно.       Вот только счастья в этой жизни не было бы.       После всего произошедшего Энн не представляла, что когда-нибудь сможет жить как нормальный человек, не ожидая, что однажды откроет глаза и снова увидит подвал. К тому же как подпустить его к своему телу, если все ее мысли давно заняты другим человеком?       Другим.       Энн мысленно усмехнулась.       Другой наверняка счел бы ее влюбленной идиоткой. И, судя по всему, совершенно ею не увлечен.       Это причиняло боль — не ту, которую испытывают при неразделенной любви. Намного хуже. Потому что если Энн и представляла подобие нормальной жизни со всеми вытекающими — отношениями, близостью, сексом, — то исключительно с ним. Это было чудовищно странно, но ей казалось, будто подвальные фантазии стали настолько спасительными, что даже оказавшись на свободе, она все равно продолжала цепляться за них как за единственное место, где еще способна чувствовать себя живой.       При этом одна мысль о том, что к ней прикоснется кто-то другой, мгновенно вызывала мышечный спазм.       Отпив еще из стакана, Энн сдавила влажными пальцами холодное стекло. Она сидела и слушала собственную интуицию, которая надрывно кричала, что опасность все это время никуда не исчезала — просто пряталась во мраке, терпеливо изучала ее слабости и ждала подходящего момента. По венам растекался липкий жар, в голове нарастал болезненный шум.       Что же до Джейка — он все еще старательно делал вид, будто ничего не произошло. Не говорил ни о ее исчезновении, ни о возвращении, ни о разговоре в спальне, после которого между ними все рухнуло.       Они сидели за одним столом, пили пиво, слушали болтовню Тары, и происходящее казалось почти нормальным, пугающе нормальным, словно человеческая психика действительно умеет притворяться настолько убедительно, будто несколько дней назад никто никому не разбивал сердце. Но оба помнили.       Несмотря на всю показную расслабленность напряжение теперь незримо сидело рядом с ними, вмешиваясь в каждую паузу, случайный взгляд и неловкое молчание. Даже Билли, обычно нечувствительный к подобным вещам, кажется, ощущал эту тяжесть, а потому быстро перешел к контролю над сидящей напротив Тары, которая и допила сидр и тут же заказав еще один.       — Ты не переусердствуй, — сказал он.       — Я знаю меру.       — Спорно.       Тара показала ему язык, и Энн ухмыльнулась.       — Я слышал, ты переводишься, — вдруг произнес Билли, посмотрев на Джейка.       Тот поднял глаза.       — Да.       — Когда?       — В конце семестра.       Тара замерла с бокалом у губ.       — Я думала, ты передумаешь, — сказала она, кинув быстрый взгляд на Энн.       — Нет.       Она медленно поставила стакан на стол.       — Жаль.       — Да ладно тебе, — Джейк попытался улыбнуться, но получилось неестественно. — Это все равно мой последний год. Впереди другая жизнь. Да и мы все равно сможем видеться.       Он не смотрел на Энн, но она знала — это было сказано в первую очередь для нее.       И тогда внутри снова поднялось это липкое чувство вины.       Правильно ли она поступила? Может быть, стоило продолжать лгать? Остаться рядом, позволить ему любить себя дальше и построить ту жизнь, о которой он мечтал? Через несколько лет они наверняка начали бы жить вместе. Возможно, он бы сделал ей предложение и у них даже получилось создать подобие нормальной семьи.       А что в этом плохого? Он был бы счастлив. Она — нет. Но разве ее счастье имеет значение?       Голос внутри лениво шевельнулся, но промолчал.       Да. Ее счастье тоже имеет значение.       Энн резко допила пиво и поставила стакан на стол.       — Еще? — спросила Тара.       — Да.       Они просидели в пабе до самой темноты. Говорили о погоде, об учебе, о драке младших классов в столовой — о любой бессмысленной ерунде, которая помогала создавать иллюзию обычного вечера. Энн иногда вставляла слова, кивала в нужные моменты, даже улыбалась, но сознание все равно ускользало куда-то в сторону, снова и снова возвращаясь к одному и тому же.       Где сейчас Кейд?       Что делает?       Думает о ней хотя бы иногда?       Когда они вышли из паба, фонари уже зажглись. Желтый свет растекался по мокрому асфальту, воздух стал холоднее, а ветер неприятно цеплялся за открытые участки кожи.       — Холодно, — пробормотала Тара, застегивая куртку.       — Есть такое, — согласился Джейк, затем посмотрел на Энн. — Не замерзла? — спросил он и, не дожидаясь ответа снял шарф, осторожно накидывая его ей на плечи.       Тара тут же отвела взгляд и ускорила шаг.       — Пойдемте быстрее, — пробубнила Тара. — Я хочу нормально собраться перед вечером.       Вечер. Ха!       Очередное издевательство жизни, ведь никто даже не подумал о его отмене, в связи со случившейся трагедий. Что ж, оно и хорошо, ведь значит, она скоро снова увидит его. Будет стоять поблизости, смотреть в его темные глаза и чувствовать, как внутри все переворачивается.       Смешно.       Жутко.       Неправильно.       Но как иначе.

***

      Она стояла перед зеркалом так долго, что отражение постепенно начало казаться чужим. Энн смотрела на девушку в черном платье — с бледным лицом, пустыми глазами и слишком напряженными плечами — и не понимала, когда именно перестала узнавать саму себя. Может быть, после подвала. Может быть, еще раньше. Черное платье, подаренное матерью на прошлый день рождения, больше года пролежало в шкафу, спрятанное под толстовками и мешковатыми свитерами, будто Энн сознательно пыталась устроить ему маленькие похороны вместе со своей способностью быть красивой, заметной, желанной. Потому что однажды на нее уже посмотрел монстр. И этого оказалось достаточно, чтобы начать ненавидеть собственное тело.       Ткань мягко обхватывала талию, скользила по бедрам, подчеркивала все то, что Энн так долго пыталась скрывать под бесформенной одеждой.       Нет.       Нет-нет-нет.       Она резко отвернулась от зеркала, но через секунду снова посмотрела.       Почему это выглядит красиво?       Энн медленно провела ладонями по рукавам, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле — быстро, хаотично, будто организм входил в стадию предаварийного состояния.       Слишком открыто.       Слишком заметно.       Слишком…       Она взяла с комода тонкую цепочку и застегнула дрожащими пальцами. Холодный металл коснулся кожи, и по телу сразу прошел короткий спазм.       В дверь постучали.       — Энн? Ты готова? — крикнула Тара.       Нет.       — Да. Ложь.       Энн вышла в коридор, машинально натягивая рукава ниже. Тара замерла в дверях, медленно скользнув по ней взглядом.       — Черт…       — Что?       — Ты выглядишь просто прекрасно.       Энн едва не рассмеялась от абсурдности ситуации. Прекрасно. Она чувствовала себя не красивой, а раздетой — так, будто ткань платья ничего не скрывала, а наоборот, выставляла напоказ все ее слабости, страхи и больные желания. Что ж. Монстру всегда нравилось смотреть на нее без защиты. И если он действительно жив, если все еще существует где-то в темноте, то сегодняшний вечер точно не поможет ему сохранить самообладание.       И хуже всего было то, что какая-то часть Энн именно этого и хотела.       Хотела, чтобы он увидел.       Хотела, чтобы смотрел.       — Спасибо, — тихо сказала она.       Дыши.              Не дыши.       Все равно задохнешься.

***

      Когда они вошли в зал, Энн сразу почувствовала удушье. Приглушенный свет, медленная музыка, ученики, демонстрирующие собственное благополучие с такой навязчивостью, будто пытались убедить в этом самих себя.        Она держалась рядом с Тарой и смотрела исключительно перед собой, мысленно повторяя одно и то же: только бы случайно не встретиться глазами с тем, кто способен заметить, что внутри нее уже давно начался неконтролируемый распад.       — А тут мило, да? — спросила Тара.       — Нормально.       — Хочешь выпить пунша?       — Нет, — ответила Энн. — Если только чего-нибудь покрепче.       Тара усмехнулась, достала из сумочки фляжку и протянула ей       — Как пожелаешь.       Осмотревшись по сторонам и придя к выводу, что хуже уже быть не может, Энн сделала несколько больших глотков и закашлялась.       — Господи, что это?       — Бурбон, — забрав фляжку, Тара немного отпила, а затем сморщившись убрала ее в сумку.       Они прошли мимо столиков, преподавателей, кивавших с натянутыми улыбками и спонсоров, которые смотрели на нее с особенным любопытством. Мол, та самая девочка, которая пропала, а потом сама вернулась.       Она почти прошла мимо, когда краем глаза зацепилась за мужской профиль у дальней колонны. Темный костюм, идеальная осанка, седина на висках. И — лицо.       Энн сглотнула.       Она узнала его мгновенно — так, будто всю жизнь готовилась к этой встрече. Те же темные, почти черные глаза. Та же линия челюсти и высокая переносица.       Кейд.       Боже, нет.       Это его отец.       Взгляд мужчины скользнул по залу, на секунду задержался на ней и тут же ушел дальше, к выходу, где в дверях показалась ее мать в длинном вечернем платье.       Какого...       Энн встряхнула головой, решив, что разберутся с этим в другой день, а затем вновь прошлась глазами по помещению.       Теперь она искала его. Слегка рассеянный взгляд бесконтрольно скользил по залу, цепляясь за лица, чужие силуэты, отражения в окнах и случайные движения. Энн пыталась слушать Тару, которая, судя по выражению лица, хотела начать какой-то очень важный разговор, но внимание все равно расползалось по помещению, подчиняясь какой-то внутренней компульсии, от которой невозможно было избавиться усилием воли. И когда ее взгляд в очередной раз прошелся по затемненным окнам, внутри все замерло.       Сердце пропустило удар. Один. Пространство вокруг повело в сторону, словно пол на мгновение утратил устойчивость. Два. Воздух застрял где-то в трахее, и Энн поняла, что совершенно забыла, как дышать. Три.       Кейд стоял у окна.       Полумрак размывал очертания фигуры, приглушенный свет ложился на лицо острыми тенями, превращая его почти в галлюцинацию.       Она смотрела на него, чувствуя, что пульс начал отдаваться в висках тяжелыми, размеренными ударами — как кулаками по двери или шлепками между ног. Казалось, позвоночник утратил способность держать спину прямо. Мышцы напряглись, пальцы похолодели, а под ребрами начало медленно раскручиваться чувство, напоминающее одновременно приступ паники и абстинентный синдром.       В ту секунду ей показалось, что весь шум зала начал постепенно уходить куда-то на периферию восприятия, словно психика целенаправленно отсекала все лишнее, концентрируясь только на одной точке пространства. Только на нем.       Энн задержала дыхание, слегка прикусив нижнюю губу. Кейд был в темном костюме — непривычно строгом, почти пугающе взрослом. Черная ткань делала силуэт еще резче, а зачесанные назад волосы открывали лоб и усиливали ощущение собранности. При этом шрамы на щеках казались не дефектом, а чем-то намеренно оставленным, как визуальное напоминание о насилии, через которое он прошел или которое носил внутри себя до сих пор.       Он стоял у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и делал вид, что смотрит в сад. Нет, если быть до конца честным, он пытался смотреть в сад.       Сад, жаль, был не в черном платье.       «Она смотрит. Клянусь, если бы взгляды могли испепелять, от меня осталась бы горка пепла и пара металлических запонок».       Она появилась из полутьмы — тонкая, бледная, сжатая в комок. Черное платье облегало плечи, спускалось ниже, открывало ключицы.       — Я сейчас вернусь, — сказала Энн Таре и пошла к нему.       Не подходи, — крикнул инстинкт, который вопил каждый раз, когда она оказывалась в одном коридоре с Кейдом.       Монстр мертв, — напомнила она себе.       Нико повесился.       Это был он. Ублюдок, который держал ее в подвале.       Нико.       Нико. Нико. Нико.       Энн повторяла это имя, как единственное доказательство того, что теперь можно дышать полной грудью. Но, как ни странно, становилось лишь хуже. Настолько, что тошнота подкрадывалась в горлу и вывала слезы.       Она сделала шаг. Второй. Третий. Сердце колотилось так сильно, что она чувствовала его удары в горле.       Ты не обязана это делать, — шепнул голос, но Энн уже не была уверена, кому он принадлежит — инстинкту или страху, или той постыдной части ее, которая все еще надеялась, что монстр не умер, а просто сменил лицо.       Не подходи к нему, — кричал инстинкт.       Монстр мертв, — отвечала логика.       А ты уверена?       Да. Нет. Я… не знаю».       Действуй!       «Не смотри на ноги».       «Не смотри на губы».       «Не смотри — да господи, Рид, ты проиграл еще на первом шаге».       Она подошла.       — Привет.       «Привет», — мысленно передразнил он. — «Привет, Кейд, я тут, стою в платье, которое надела специально, чтобы ты сдох на месте от разрыва аорты».       «Ласточка, ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя сейчас трахнуть. Прямо здесь, прислонив к этому проклятому окну, чтобы весь этот чопорный вечер пошел лесом».       Он повернулся, и на секунду его лицо потеряло привычную маску. Взгляд скользнул по лицу, по плечам, по местам, где ткань облегала ее тело.       «Ну все. Отлично, просто великолепно. Теперь еще и дышать тяжело».       Ему хотелось ответить что-нибудь нормальное, но получилось только не сдохнуть прямо на месте.       — Энн.       — Ты… Ты тоже сбежал от всей этой суеты?       — Можно и так сказать.       Они замолчали. Энн не знала, что говорить, просто подошла — и теперь стояла перед ним, чувствуя себя невероятно глупо.       — Ты сегодня… по-другому выглядишь, — сказал он.       — По-другому?       — Ну, в смысле платье тебе идет.       «Смотри, не перехвали. Скажи еще, что у нее глаза красивые, и считай, что спектакль провален».       «Чертово преуменьшение века. Она выглядела так, будто сошла с его самого сладкого и запретного сна ».       Энн покраснела. Он заметил, как свет от лампы скользнул по ее щекам, и то, как ее пальцы сжали край платья.       «Покраснела из-за тебя. Запомни этот момент, придурок, обведи в календаре и поставь будильник — каждый год в этот час будешь вспоминать».       Энн почувствовала, как щеки заливает румянец. Она не знала, куда деть руки — то сжимала их в кулаки, то разжимала, то прятала за спину.       — Спасибо, — сказала она. — Ну… я пойду.       Он заставил себя удержать лицо, хотя внутри все завыло.              Вдох. Выдох.       «Спокойно, Рид. Ты — монстр, но не животное».       — Уже?       — Да. Я просто хотела… поздороваться. Увидимся.       Она развернулась и пошла обратно, чувствуя его взгляд на своей спине.       Энн села за столик, где Тара разговаривала с какой-то выпускницей.       — И что это было? — спросила Тара, заметив, как подруга тянется к её сумке.       — Да так, не бери в голову.       Энн достала фляжку — та лежала на дне, под пачкой сигарет. Сделала глоток, потом еще один. Крепкий алкоголь обжег горло, но не согрел.       Она смотрела на танцпол. Кейд стоял на том же месте и теперь пристально смотрел на нее.       — Ты сбежала? Блестящая стратегия.       — Заткнись, — беззлобно ответила Энн, не отрывая взгляда от него.       Она хотела, чтобы он отвернулся, чтобы можно было убедить себя, что ничего не чувствует.       Он не отвернулся.       Нико мертв, — снова повторила она про себя. — Монстр мертв. Веди себя нормально!       Но если все кончилось, почему так колотится сердце? Почему она не может отвести взгляд? Почему внутри, где должна быть тишина, снова начинается буря?       Энн сделала еще один глоток, фляжка опустела наполовину. Голова слегка кружилась — то ли от алкоголя, то ли от того, что он смотрел.       — Ты идешь или нет? — спросила Тара.       — Куда?       — Ну, ты же встала.       Энн посмотрела на свои ноги. Она действительно встала, вот только не помнила когда.       Я... я...       — Сейчас вернусь.       Пошла. На этот раз увереннее. Шаг — второй — третий. Вновь оказалась рядом.       — Кейд, ты… — она запнулась, сглотнула.       Ты боишься меня?       Чувствуешь то же, что и я?       Ты был в подвале?       Хочешь меня связать?       — Ты не хочешь потанцевать?       «О боже. Конечно, нет. Я вообще не умею танцевать. Я буду наступать тебе на ноги, дышать в лицо, и ты поймешь, какой же я неуклюжий идиот».       Она сама удивилась тому, как легко это прозвучало. Словно у нее не колотилось сердце, не дрожали пальцы и не кружилась голова — от страха, выпитого алкоголя и осознания, что Нико действительно мертв.       — Давай, — ответил он, и Энн вложила свою руку в его, понимая, что отступать уже поздно.       Они вышли на танцпол. Музыка была медленной — что-то старое, с длинными нотами и глубоким голосом певицы.       Кейд положил руки ей на талию. Он смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, как от ее волос пахнет яблоками. Внизу живота потяжелело.       «Спокойно. Не сейчас. Ты не в подвале, и она не твоя пленница».       «А чья же?»       «Ничья. Она — свободный человек. Который танцует с тобой, потому что…»       «Потому что что? Потому что Нико мертв? Потому что она думает, что монстр был не я? Потому что верит в удобную ложь, которую сама себе придумала?»       «Какая разница? Главное — она здесь.»       Энн стояла перед Кейдом, чувствуя, как его ладонь лежит на ее талии — легко, почти не касаясь.       Ты дрожишь.       Знаю.       Алкоголь лишил тебя благоразумия.       Где все, кто должен был стоять между ней и этим моментом? Почему никто не оставил?       Она закрыла глаза, и под веками вспыхнула картинка: прорези мешка, блеск глаз, голос, который вдруг прошептал: «Ласточка». Энн сжала пальцы на его плече.       — Ты слышишь голос?       — Какой голос? — тихо спросил Кейд.       Как какой? Тот, что говорит, что Нико не мог быть монстром. Тот, что шепчет, что у монстра были карие глаза. Тот, что сводит с ума.       — Никакой, — ответила она и снова закрыла глаза.       «Если наступит мне на ногу — отлично. Будет хоть какая-то причина перестать думать о ее талии».       Она прижалась щекой к его плечу, вдыхая запах — горьковато-древесный.       Великие силы… Рада? Наслаждайся, идиотка!       «Не делай так. Ты же буквально проверяешь меня на прочность».       «Так, все, соберись, Кейд. Ради этого момента человек так-то умер».       «Не смей сейчас сорваться».       Стыд обжег горло. Она стояла в объятиях Кейда, мечтая о невозможном, и ненавидела себя за то, что подвал казался ей меньшим злом, чем текущая обреченность.       Энн зажмурилась, не зная, как отнестись к подобному выводу. Глухой, прерывистый стон сорвался с губ, когда она почувствовала, что Кейд ведет ее в танце.       — Что, если я сойду с ума? — прошептала она, и Кейд сделал вид, что не услышал, но мысленно ответил.       «Ты уже сошла, ласточка. Мы оба сошли. Просто ты — в одну сторону, я — в другую».       Энн закрыла глаза, попыталась расслабиться, как вдруг:       «Нежная, ласточка…»       Энн вздрогнула, открыла глаза.       Никого.       — Ты в порядке? — Кейд смотрел на нее встревоженно.       — Да, — ответила она слишком быстро. — Просто… показалось.       Она снова закрыла глаза, вернула щеку на место.       Слышишь? Ничего нет. Ты просто выдумала.       Энн выдохнула, расслабила плечи и почти поверила, что все кончилось.       «Тебе нравится, ласточка?»       Она замерла. Дыхание остановилось.       «Ты планировала сегодня раздвинуть свои ноги перед ним?»       — Нет, — прошептала она. — Тебя нет. Ты умер.       «Ох, ласточка…Если бы ты знала, насколько я, к твоему сожалению, жив».       — Что ты сказала?       — Ничего.       Они продолжали танцевать. Энн смотрела на его плечо, на ткань пиджака, на то, как свет падает на его лицо. Он был так близко.       Потянись, и опозорься еще больше.       «Я говорил тебе держаться подальше от Рида».       Голос прозвучал с интонацией, от которой у нее подкашивались колени в подвале.       — Ты говорил, что никогда не оставишь меня, — прошептала она одними губами. — Лжец.       — Энн? — Кейд отстранился, заглядывая ей в лицо.       — Все хорошо.       Она зажмурилась.       «Тебе не избавиться от меня, ласточка».       — Ты мертв, — прошептала она, не открывая глаз. — Я...я снова одна.       «Тебе грустно?».       Энн открыла глаза. Посмотрела на Кейда — его лицо было встревоженным, но он не отстранился, не спросил, что происходит, не потребовал объяснений. Просто ждал.       — Мне нужно выйти, — сказала она и отстранилась.       — Тебе плохо…       — Да!       Она убежала, но ощущение ее тела все еще оставалось у него в руках.       Отвратительно.       Прекрасно.       Катастрофически прекрасно.       В тот момент Кейд понял, что Нико умер зря, ведь он уже добился всего, что нужно.

***

      Энн быстро добежала до своей комнаты , закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и замерла.       Тишина.       В зале остались музыка, голоса, его дыхание. Здесь — только она, стены и пустота, которая с каждым выдохом становилась все плотнее.       Энн медленно сползла по двери вниз, села на пол, обхватила колени руками. Платье неприятно холодило ноги. Запах его одеколона все еще стоял в носу.       Дура.       Она зажмурилась.       Ты танцевала с ним. Прижалась щекой к его плечу. Чувствовала его руки на своей талии.       — И сбежала, — прошептала она в пустоту.       Энн поднялась, прошла к кровати, села на край. Взяла с тумбочки записку:        «Держись подальше от Рида».       Нико.       Нико — монстр.       Почему же ты не веришь?       Энн смяла записку, сжала в кулаке и швырнула в угол.       — Потому что, это не он!       Она легла на кровать, уставилась в потолок.       Тук.       Энн замерла.       Показалось.       Она снова закрыла глаза.       Тук-тук.       Громче.       Энн села, сердце ухнуло куда-то вниз, в живот.       — Тара? — позвала она, поднимаясь.       Никто не ответил. Только снова постучал.       Не открывай.       Энн шагнула к двери. Пальцы дрожали, когда они легли на ручку.       — Тара, это глупо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не собираюсь…       Она открыла дверь.       Новый мешок.       И рука — быстрая, жесткая, знакомая до спазма в горле, — схватила ее за запястье, рванула внутрь комнаты, развернула, прижала лицом к стене.       Свет погас.       Чужое тело навалилось сзади. Пальцы впились в ее бока, прижимая к себе так, что ребра заныли. Другая рука легла на рот, не давая вдохнуть и закричать.       Энн задыхалась. Сердце колотилось в кончиках пальцев, которые бессильно царапали чужие ладони.       Нет.       Ты же этого хотела!       Нет-нет-нет.       Сама виновата!       НЕТ!       — Тш-ш-ш, — прошептал голос у самого уха. Горячее дыхание обожгло кожу, и мир рухнул окончательно, потому что этот шепот она узнала бы из тысячи. — Скучала по мне, ласточка?