Часть 29-2

      Знакомый голос прозвучал раньше, чем Энн успела осознать прикосновение к собственному лицу, и потому реакция последовала мгновенно — глубокий, неконтролируемый тремор прокатился от позвоночника к кончикам пальцев.       Однако причиной отнюдь был не страх. Страх давно перестал быть для нее отдельной эмоцией в привычном понимании: слишком глубоко въелся под кожу, смешался с кровью и превратился в хроническое состояние, неотделимое от самой структуры ее личности.       Нет.       Настоящий ужас пришел вместе с осознанием другой детали.       Голос изменился.       В подвале он всегда звучал пугающе ровно, словно человек по ту сторону темноты совершал не насилие, а необходимую последовательность действий, давно утративших эмоциональное содержание. Тогда в его интонациях существовала обезличенность, превращавшая монстра не в человека, а в концепцию страха, в нечто лишенное индивидуальности и потому абсолютно непредсказуемое. Сейчас же сквозь привычную хрипотцу внезапно проступило что-то болезненно человеческое. Эта трансформация била под дых, ибо безликий монстр пугал, а человек под маской… разрушал.       Сердце сначала пропустило удар, на мгновение утратив способность поддерживать жизнедеятельность, а затем забилось с такой оглушительной силой, что тяжелый пульс отозвался в ушах, вытесняя все остальные звуки. Сознание моментально раскололось на несколько конфликтующих уровней: один продолжал напоминать о подвале, мешке, веревках и необходимости бояться, другой же фиксировался на интонациях, дыхании, внезапной теплоте голоса и ощущении того, что его появление принесло душе своеобразное успокоение.       Она не ошиблась, когда отказалась верить в его смерть.       Это была близость.       Не иллюзорная, выстроенная на страхе зависимость, которой Энн пыталась дать рациональное объяснение все последние дни, а нечто куда более опасное — узнавание человека сквозь угрозу, насилие и темноту. Именно поэтому тело отреагировало раньше сознания.       Сглотнув слюну, она до боли стиснула в пальцах край платья, пытаясь найти в себе силы на благоразумие. Однако монстр мягко скользнул ладонью поверх ее руки и неспешно перехватил материал, вынуждая пальцы разжаться. Ткань все равно выскользнула из дрожащих рук, оставив после себя липкое ощущение беспомощности, мгновенно растекшееся под кожей.       Дышать становилось все тяжелее, ее бросало то в жар, то в озноб, словно центральная нервная система окончательно утратила способность регулировать собственное состояние. Ориентируясь исключительно на слух, Энн уловила, как он поправил мешок на голове, а затем тихо хмыкнул — негромко, почти безучастно, но именно эта приглушенная насмешка заставила ее желудок болезненно сжаться.       Сократив расстояние, он прижался, и рядом с ее ухом сразу стало слышно его дыхание. Энн терпела усиливающуюся хватку, понимая, что он удерживает ее не столько силой, сколько самой возможностью этой силы — не позволяя даже пошевелиться, будто предупреждал: любое сопротивление окажется бесполезным.       Интересно, понимал ли он, что ее пугала уже не сама опасность, а собственная реакция на нее.       — Ласточка… — чуть отстранившись, протянул ублюдок с ленивой интонацией, которая всегда действовала на Энн угнетающе. Казалось, он намеренно растягивал каждое слово, смакуя ее напряжение, ее сбившееся дыхание, дрожь, которую она уже не могла скрывать даже при всем желании. — Ты сбежала с танцев, бросила своего ненаглядного, так любезно открыла мне дверь… — короткая пауза прозвучала издевательски, и Энн буквально кожей почувствовала, как под мешком медленно расползается его усмешка. — Неужели тебе было настолько невыносимо думать, что я мертв?       Последняя фраза ударила неожиданно точно — как попытка добраться до чего-то, что она сама себе запрещала признавать. И именно поэтому внутри все болезненно сжалось, ведь ответ был унизительно честный.       Да.       Какая-то часть ее действительно испытала облегчение, когда стало ясно, что он жив.       Понимание этого факта казалось настолько отвратительным, что Энн захотелось рассмеяться самой себе в лицо. Нормальный человек после пережитого должен был бояться. Должен был желать смерти своему мучителю, мечтать больше никогда не слышать этот голос, не чувствовать рядом его присутствия. Но вместо этого организм реагировал совсем иначе — учащенным пульсом, нехваткой воздуха и мучительным внутренним жаром, который появлялся всякий раз, когда его дыхание касалось ее лица.       — Ты успела начать скорбить по мне?       Энн никак не могла понять, откуда в его голове взялась эта мягкость. В подвале он редко позволял эмоциям прорываться наружу, а сейчас в интонациях скользило что-то откровенно человеческое. Будто он больше не играл роль безликой функции страха и на секунду позволил ей увидеть человека под маской.       Она сильнее зажмурилась, пытаясь создавать хотя бы иллюзию дистанции между собой и происходящим.       Однако почти сразу Энн пришла к следующему выводу: ублюдок наверняка наслаждался этим состоянием. Ее дыханием, напряжением мышц. Тем, как она замирает от каждого прикосновения. Для него все давно превратилось в очередное психологическое вскрытие, препарирование чужой личности.       Да.       Именно этим он сейчас и занимался — разбирал ее поведение на отдельные механизмы, внимательно изучал каждую реакцию, чтобы позже использовать ее против нее же.       Ублюдок.       Мысль должна была вызвать отвращение, заставить ее вырваться, оттолкнуть его, снова начать бояться правильно. Но вместо этого под ребрами разрасталось ощущение, что ее психика уже не в силах сопротивляться постоянному вторжению.       Нет.       Нет, это не Кейд.       Это монстр.       Монстр.       Стоило мысленно произнести это слово несколько раз подряд, и в Энн сразу начинало что-то ломаться, потому что монстр никогда так не медлил прежде.       Энн вздрогнула всем телом, почувствовав медленное скольжение его ладони по волосам. Движение оказалось мучительно неторопливым. Он намеренно растягивал каждую секунду. Пальцы мягко огладили затылок, медленно переместились к линии челюсти и скользнули выше, коснувшись губ. Надавили.       Энн инстинктивно попыталась отвернуть голову, но движение получилось слишком слабым. Тело снова предало ее и вместо полноценного сопротивления выдало лишь судорожный вдох и новую волну дрожи. Под кожей стремительно разливался знакомый жар, от которого хотелось одновременно отшатнуться и прижаться ближе.       Да что с ней не так?       Он почувствовал ее реакцию мгновенно. Конечно, почувствовал. Такие люди всегда чувствуют подобное — улавливают чужую слабость раньше самих жертв. Его пальцы чуть сильнее сжались на подбородке, вынуждая Энн замереть. Внутри нее тут же вспыхнула старая, подвальная паника: сейчас будет больно. Сейчас он снова сделает что-то ужасное. Сейчас... Он просто держал ее лицо так осторожно, словно боялся сломать.       Попыталась снова.       Мотнула головой сильнее, уже почти панически, потому что в какой-то момент близость начала восприниматься угрозой куда более серьезной, чем сама боль. Однако монстр мгновенно поддел пальцами ее нижнюю челюсть, вынуждая приоткрыть рот. Движение получилось до отвращения уверенным — казалось, он заранее знал как именно она дернется, где начнет сопротивляться, насколько сильно сможет выдержать собственный страх.       В ту же секунду его дыхание опалило висок.       Ублюдок прижался губами к ее макушке и сделал прерывистый вдох, жадно втягивая ее запах. Это было ненормально. Чудовищно и отвратительно. Но хуже всего — какая-то глубоко сломанная часть ее сознания все равно реагировала на эту жадность как на форму внимания.       Нет.       Это не Кейд.       Кейд не стал бы так дышать рядом с ней.       Не стал бы удерживать её лицо.       Не стал бы...       Мысль оборвалась.       Секунда — и два солоноватых пальца резко нырнули ей в рот.       Она не успела ни испугаться, ни подготовиться. Просто в один момент во рту стало тесно, а горло свело судорогой, как тогда, когда он заставлял ее брать в рот. Она давилась, задыхалась, проливала слезы, а он продолжал двигаться, не обращая внимания.       Сейчас она попыталась оттолкнуть его — и уже на полпути поняла, что руки не слушаются. Дрожат, опускаются, потому каждая клеточка тела понимает: борьба бесполезна. Быстрее закончится, если не дергаться. Мышцы точно выучили алгоритм выживания. Господи… ее буквально выдрессировали, и тело до сих пор подчинялось этой дрессировке раньше, чем разум успевал возмутиться.       Она ненавидела то, как быстро научилась подстраиваться: дышать через нос, не плакать слишком громко, потому что слезы мешают воздуху проходить нормально.       Собака.       Дрессированная, послушная сука.       Голова закружилась так стремительно, будто легкие одномоментно лишили доступа к кислороду. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Горло свело судорогой.              Глаза мгновенно заслезились, а спустя секунду рвотный позыв превратился в удушливый спазм, болезненно сжавший диафрагму. Энн дернулась еще сильнее, уже не понимая, пытается вырваться или просто хаотично спасает организм от нехватки воздуха.       Наконец, достигнув нужной степени подчинения, монстр резко выдернул пальцы из ее рта, и Энн тут же согнулась вперед, не сумев сдержать мучительный приступ рвотного рефлекса. Желудок судорожно сократился, дыхание окончательно сорвалось, а по позвоночнику прокатилась волна такого отчаяния, что захотелось одновременно расплакаться, закашляться и исчезнуть.       Она ненавидела то, насколько быстро оно возвращалось в состояние беспомощного ужаса рядом с ним.       И ненавидела еще сильнее тот факт, что где-то под паникой все еще продолжало существовать это отвратительное, больное притяжение.       Даже сейчас — задыхаясь, дрожа и едва удерживаясь на ногах — часть нее все еще фиксировалась не на страхе.       На нем, его дыхании и тепле тела.       Именно в этот момент Энн осознала, что снова осталась наедине с абсолютной темнотой.       Открыв глаза, она не увидела ничего — лишь плотный, вязкий мрак, который почему-то больше не казался чужеродным. Темнота постепенно превращалась в привычную среду существования. Сознание покорно принимало мысль, что именно так теперь и должна выглядеть реальность: без света, ориентиров и нормальных границ между ужасом и желанием.       По едва различимому шороху Энн поняла, что монстр больше не двигается. Он просто намеренно оставил их в этой знакомой конфигурации мира, где зрение окончательно теряло всякий смысл, и существовали лишь слух, осязание и патологически обостренное ожидание боли. Пространство вокруг мгновенно стало казаться теснее. Воздух — тяжелее. Даже собственное дыхание раздражало своей громкостью.       Темнота начинала жить отдельно от комнаты и реальности.       Нервная система перестраивалась под знакомые условия: слух напрягался, мышцы каменели, мозг судорожно просчитывал, откуда придет удар.       Она снова была там. Не физически — ментально.       Просто ей больше не требовались веревки, бетонный пол или мешок. Достаточно было темноты, мужского дыхания рядом — и мозг сам достраивал остальное.       Энн осторожно переступила с ноги на ногу, затем медленно повернулась, пытаясь хотя бы интуитивно определить его положение в комнате, однако уже через секунду ее снова грубо впечатали лицом в стену. Щека с силой вжалась в шершавые обои, мелкий выступ болезненно царапнул скулу, и Энн поморщилась, чувствуя жжение на раздраженной коже. Удар не был достаточно сильным, чтобы причинить серьезную боль, но в нем присутствовало нечто куда более унизительное — напоминание о том, насколько условной оставалась любая ее попытка вернуть контроль над ситуацией.       Тело моментально отреагировало вспышкой паники. Сердце ударилось о ребра, плечи напряглись, а желудок болезненно сжался.       Снова чужая рука на затылке и невозможность нормально двигаться.       Энн резко втянула воздух, но вдох получился рваным.       Она могла бы закричать.       Хотя бы попытаться.       Позвать на помощь, ударить его, начать сопротивляться по-настоящему — так, как должен вести себя любой нормальный человек в подобной ситуации.       Но вместо этого Энн зачем-то снова начала свою внутреннюю игру.       Ведь иначе было еще страшнее.       Она смотрела в темноту и представляла другие руки.       Другого человека. Кейд не стал бы прижимать ее к стене подобным образом — слишком грубо и демонстративно жестоко. В его движениях всегда существовала сдержанность, почти гиперконтроль, будто он постоянно боялся случайно причинить вред окружающим или самому себе. Даже когда просто сидел рядом, в нем ощущалось это неотступное внутреннее напряжение.       Но что, если представить его в ярости?       Не привычно спокойного, отстраненного парня, а человека, у которого наконец сорвало внутренние предохранители. Человека, слишком долго удерживавшего внутри что-то агрессивное и разрушительное.       Способен ли Кейд вообще злиться по-настоящему?       Мысль показалась почти чудовищной.       Именно поэтому Энн вцепилась в нее с отчаянным упрямством.       Потому что это помогало не думать о том, чьи руки сейчас удерживают ее у стены.       У любого человека существует предел терпения. Особенно у тихих. Люди, привыкшие молчать, обычно копят эмоции годами, позволяя им медленно разлагаться внутри, пока однажды внутреннее давление не становится критическим.       Разве нет?       Она попыталась представить Кейда, окончательно потерявшего контроль. Те же темные глаза. Та же спокойная интонация, за которой наконец прорвалось бы что-то острое, опасное, почти жестокое. Не монстр. Нет. Просто человек, слишком долго подавлявший собственные импульсы.       Тело отреагировало и где-то под страхом, паникой и остатками здравого смысла, Энн вдруг поняла нечто по-настоящему чудовищное.       Она хотела это увидеть.       Хотела увидеть Кейда опасным.       Хотела, чтобы хотя бы часть этой жестокости принадлежала ему.       Хотела совместить их наконец в одного человека, ибо психика больше не выдерживала существования между двумя несовместимыми образами. А может быть все было проще, ей просто хотелось оправдать собственное влечение. Сделать так, чтобы Кейд тоже оказался способен на жестокость, чтобы тогда все стало проще: страх перестал бы противоречить желанию.       Черт.       Я хочу морально испачкать единственного человека, рядом с которым чувствую безопасность.       — Даже не закричишь? — шепот монстра сорвался на раздраженное, требовательное напряжение.       Нет, ублюдок.       Не закричу.       Я буду наслаждаться каждой чертовой минутой твоего насилия.       Мысль вспыхнула в сознании настолько резко, что Энн едва не задохнулась от самой себя. От собственной испорченности. От того, насколько чудовищно, неправильно и одновременно пугающе честно это прозвучало даже мысленно.       Ее буквально затошнило от этого осознания.       Она должна была мечтать проснуться и обнаружить, что прошлое осталось позади. Вместо этого реагировала унизительной тяжестью внизу живота каждый раз, когда он оказывался слишком близко.       И хуже всего — облегчением, которое испытала, когда поняла: он жив.       Разум наконец перестал заниматься самообманом и впервые за долгое время позволил ей открыто увидеть собственное состояние. Энн больше не могла притворяться, что все это время ждала освобождения. Ведь сломанная, деформированная часть ее личности ждала отнюдь не конца кошмара.       Она ждала его возвращения, и потому начинала воспринимать источник страдания как нечто необходимое для собственного существования.       Энн вжалась в стену, ощущая за спиной чужое тепло. Тело предало ее. Оно опять выбрало его. А в голове уже созревала чудовищная мысль: что, если без него теперь действительно всегда будет так пусто?       Из груди вырвался истомленный, надломленный стон, заставивший монстра неожиданно хмыкнуть, как если бы в одно мгновение что-то в его сознании дало сбой. Короткого промедления хватило, чтобы Энн резко протянула руку вправо, нащупала край кровати и, оттолкнувшись от стены, развернулась к нему лицом. Следом прозвучал тихий, почти растерянный возглас ублюдка — настолько искренне удивленный, словно он действительно не ожидал, что события будут разворачиваться таким образом.       Сама Энн уже почти не думала. Не анализировала и не пыталась определить, где заканчивается страх и начинается это разрушительное желание, давно превратившее ее внутренний мир в нечто напоминающее хроническую психическую интоксикацию.       Сознание постепенно отключалось, уступая место более примитивным механизмам — импульсу, сенсорному голоду, почти компульсивной потребности прикоснуться к нему раньше, чем он снова исчезнет или окончательно превратится в монстра.       Потому что рядом с ним она существовала только в двух состояниях: паника или зависимость.       Третьего больше не оставалось.       Быстрым движением Энн завела ладонь ему за голову, пальцами обхватила затылок и резко развернулась к нему лицом. Сердце тут же сорвалось в болезненный ритм, когда она прижалась губами к узкой прорези на мешке. Грубая материя царапнула кожу. Дыхание смешалось и в ту же секунду реальность окончательно перестала быть однозначной.       Тело тянулось к нему...       Что она делает?       Что, мать твою, с ней происходит?       Пальцы ощущали шершавую, грубую ткань, мешавшую полноценно чувствовать прикосновение, и именно этим почему-то сводило с ума сильнее всего. Словно мешок оставался последней защитой от осознания того, кого именно она сейчас целует.       Его рот первое мгновение оставался неподвижным.       Будто сам ублюдок не успевал осмыслить происходящее. Не мог соотнести собственную пленницу с тем, что она сейчас делала.       Но Энн уже было всё равно.       Или почти все равно.       Ведь где-то глубоко внутри остатки сознания все еще судорожно сопротивлялись.       Нет.       Это ненормально.       Это монстр.       Это не Кейд.       «Но ты ведь именно этого хотела».       Да.       Нет.       Да.       Господи.       Она хотела Кейда и мешок на голове.       Хотела, чтобы человек из ее болезненных фантазий хотя бы на несколько секунд совпал с монстром из подвала. Чтобы две несовместимые реальности наконец перестали разрывать ее разум на части и срослись во что-то единое и объяснимое.       Это ломало ее окончательно, лишало возможности понимания, кого именно она хочет. И сейчас, целуя грубую ткань, скрывавшую лицо ублюдка, Энн впервые за долгое время почувствовала настоящее облегчение.       Почти наркотическое.       Будто сознание наконец прекратило сопротивляться и позволило себе собрать воедино все то, что так долго существовало раздельно. Монстр становился человеком. Человек — монстром.       И хуже всего было то, насколько естественным ей вдруг показалось происходящее, точно именно сюда ее психика все это время и пыталась прийти.       К нему.       Энн сильнее стиснула пальцы на его затылке и углубила поцелуй, ожесточенно терзая губами грубую ткань мешка. В подвале она никогда не позволяла себе инициативу — там существовал только страх, только подчинение и мучительное ожидание чужих действий, от которых зависело все: боль, передышка, возможность дышать спокойно хотя бы несколько минут. Сейчас же в груди разрасталась совершенно иная потребность — болезненная, почти компульсивная необходимость получить ответ. Почувствовать, что по ту сторону мешка находится не обезличенная функция насилия и не абстрактный источник угрозы, а живой человек, способный хотеть ее в ответ так же разрушительно и ненормально, как она хотела Кейда.       Кейд.       Кейд. Его пассивность… Ты хоть что-нибудь чувствуешь?       Пауза.       Монстр молчал.       Почему ей вообще важно, отвечает ли монстр на поцелуй?       Почему тело так отчаянно требует взаимности именно от него?       Или не от него?       Снова запуталась.       Недовольно простонав, отстранилась. На секунду. Его неподвижность бесила. Почему он не отвечает?       — Чего ты добиваешься от меня, ласточка?       Она не хотела отвечать, потому что правда была слишком отвратительной. Но болезненное желание разрушить дистанцию любой ценой все же взяло верх.       — Докажи, что любишь меня, — шепнула Энн и сразу возненавидела себя за эти слова.       Любишь?       Мерзость. Какая же мерзость.       Когда на ее ребрах возникла чужая ладонь, Энн издала приглушенный стон, который оборвался в ту же секунду, когда монстр резко притянул ее ближе, буквально вжимая в собственное тело, и наконец ответил на поцелуй.       Даже сквозь ткань это ощущалось слишком остро.       Слишком реально.       Его язык оказался теплым, мягким, настойчивым, и Энн почти жадно подалась навстречу, позволяя движению стать глубже. Остатки осторожности исчезли почти мгновенно. Поцелуй превратился в хаотичное столкновение дыхания, языка и того судорожного желания, которое оба слишком долго удерживали под контролем.       Энн с трудом дышала.       Каждый новый вдох ощущался перегрузкой для нервной системы. В то время, как пальцы на ее ребрах медленно скользили, вызывая под кожей болезненно приятный жар, от которого тело начинало дрожать еще сильнее.       Монстр тихо простонал и сильнее прижался к ней губами, одновременно обнимая свободной рукой за талию и притягивая ближе к себе. Энн почти инстинктивно приподнялась на мысках, выгнувшись ему навстречу всем телом, и в следующее мгновение ее живот прижался к его паху.       Мир качнулся.       Тело мгновенно вспыхнуло паникой.       Подвал.       Снова это чувство.       Темнота.       Веревки.       Ублюдок! Не Кейд!       Энн резко дернулась. По позвоночнику прокатилась ледяная волна страха, моментально смешавшаяся с болезненным жаром, от которого захотелось содрать с себя собственную кожу. Сердце сорвалось в хаотичный ритм, дыхание сбилось, а перед глазами на долю секунды вспыхнула знакомая картина: бетонный пол, боль, унижение.       Нет.       Нет-нет.       Этого не должно было быть.       Энн судорожно попыталась разорвать поцелуй, отвернуть голову, отстраниться хотя бы на несколько сантиметров, потому что внезапно стало слишком реально. Но монстр мгновенно почувствовал эту перемену.       Он прижал ее обратно в стену раньше, чем она успела выдохнуть. Усилил давление, больно сжав под ребрами.       Она унизительно и беспомощно всхлипнула в его губы, задаваясь вопросом, осталась ли в ней хоть капля нормальности, если даже паника теперь смешивалась с возбуждением?       Стук сердца.       Мгновение.       Личность раскололось надвое. Одна часть сознания уже панически кричала, напоминая, кто именно держит ее сейчас у стены, заставляя тело вспоминать каждую секунду пережитого кошмара. Другая же все еще реагировала на его близость этим унизительным, разрушительным голодом, рисуя подмену настолько ярко, что Энн даже казалось, будто она чувствует запах Кейда.       Пульс.       Краткий сбой реальности.       Запах.       Запах.       Чертов запах.       Энн прикрыла глаза и вновь подалась вперед.       Разум снова начал воспроизводить подвал, прежде чем мозг успел распознать в происходящем флешбек. Кожа под одеждой покрылась липким холодом. Энн почти физически ощутила фантомное давление веревок на запястьях и дефицит кислорода, появившийся после долгих часов паники.       Ладонь дрогнула у него на затылке. Сердце болезненно сократилось.       На долю секунды ей показалось, что комната исчезла вовсе. Осталась только та темнота, в которой психика медленно деградировала до примитивных реакций: слушать шаги, различать интонации, угадывать настроение человека по дыханию.       Энн ощущала собственную дрожь и стремительно нарастающую злость от невозможности остановиться.       Прекрати.       Нет.       Продолжай.       Боже.       Она больше не понимала, какая из этих мыслей принадлежит ей настоящей. Медленно скользнула ниже, натягивая губами ткань мешка там, где под ней ощущалась гортань. От переизбытка эмоций тело буквально раскалялось изнутри: дыхание дестабилизировалось, руки дрожали, мысли распадались на хаотичные фрагменты, неспособные удерживаться в единую когнитивную конструкцию. В ее руках он постепенно переставал быть чудовищем из подвала и превращался в человека из ее фантазий.       И этого все равно оказалось недостаточно.       Катастрофически недостаточно.       К чему эти бессмысленные попытки сохранить остатки моральной логики, если ее психика уже давно функционировала в режиме хронического эмоционального голода по чему-то запретному, ненормальному и потому пугающе необходимому?       Монстр осторожно поглаживал ее по голове, и в этой почти абсурдной деликатности было нечто по-настоящему дезориентирующее. Будто он сам не понимал, что делать с происходящим. Или, что хуже, понимал слишком хорошо. Но стоило Энн, поддавшись внезапному импульсу, сжать ткань толстовки у него на животе и скользнуть пальцами ниже, к ремню, как тишину комнаты прорезал приглушенный мужской стон — короткий, сорванный, вырвавшийся раньше самоконтроля.       И именно тогда все изменилось.       Едва Энн начала медленно опускаться ниже, ее резко схватили за волосы, заставив выпрямиться обратно, настолько жестко, чтобы она мгновенно поняла: дальше он ее не пустит.       Нет.       Господи, какой же ты идиот…       Она едва не заскулила от бессильного раздражения.       Однако, вместо грубости, монстр неожиданно обхватил ладонями ее лицо — медленно, почти благоговейно. Затем приблизил к себе и коротко поцеловал в губы сквозь ткань мешка. Жест получился почти нежным — и оттого особенно мерзким.       — Назови меня по имени.       Тишина.       В его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Только внимание того, кто знает ответ, но не хочет признавать его правдивым.       — Я не знаю его, — ответила она слишком быстро.       Его дыхание на секунду остановилось.       Будто он не поверил.       А затем едва заметно кивнул, и Энн почувствовала дрожь, прокатившуюся по щекам вместе с движением его ладоней.       Почему такая реакция?       Разве ее ответ не был абсолютно логичным?       Почему нельзя просто продолжить?       Раньше пытался убедить ее в собственном желании, и вот теперь она стоит перед ним дрожащая, потерянная, готовая на все, а он…       Расстроился?       Что за психопатологическая чушь?       Нет.       Умрет от желания, но про Кейда она не скажет ни слова.       — Упрямая ласточка, — произнес он странно пустым голосом, и Энн вздрогнула от этой непривычной эмоциональной дистанции.       Едва задумалась, и тут же потеряла нить, потому что он развернул их местами и теперь уже сам прижал ее к стене. Снова припал к губам. Прикрыв глаза, Энн ответила на поцелуй, обняла его за туловище и слегка наклонила голову набок, бессознательно подстраиваясь под него.       — Я бы хотела, чтобы это был ты… — прошептала она прямо в его губы.       И снова глупая ошибка. Она буквально призналась монстру, что хочет видеть в нем другого человека, которого пыталась сохранить чистым внутри собственной головы. В этот момент ей захотелось разбить себе лицо о стену. Но было поздно.       Он замер.       Даже дыхание остановилось. Энн уткнулась лицом в его ладонь, воспылав надеждой, что он не поймет, а затем выдохнула, ощущая странное удовольствие от способности влиять на его реакцию.       Она тихо вскрикнула, когда пространство внезапно качнулось. Монстр вновь перевернул их, прижав ее к себе так тесно, что дыхание снова сбилось. Воздух выбило из легких, а спина автоматически прогнулась в пояснице.       Вздрагивая, Энн судорожно сглотнула, когда возле самого уха прозвучало низкое, довольное:       — Да, ласточка. Ты всегда хотела только меня.       А затем он снова поцеловал ее.       Иначе.       Без осторожности и дистанции. Так, как она хотела с самого начала.       Кейд…       Ты.       Он замер. Энн почувствовала, как ее пальцы впились в ткань у него на затылке.       Нет, это не Кейд.       Это …       И снова не смогла.       Монстр снова прижал ее к себе. С внутренним надломом, с жадностью. С тем голодом, которого все это время не хватало его прикосновениям.        Энн поняла, что не может дышать: легкие отказались работать. Она чувствовала онемение там, где раньше были узлы, — веревка врезалась в кожу запястий, оставляя незаживающие рубцы.       Она зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули алые разводы. Она хотела быть где угодно, только не здесь. Но тело приросло к месту, не слушалось, не двигалось, потому что там, в подвале она настоящая умерла.       «Ты всегда хотела только меня», — повторилось в голове, ломая остатки защиты.       Нет, я всегда хотела его, — мысленно возразила она, но голос внутри звучал все слабее. Потому что жить между страхом и влечением, между Кейдом и чудовищем, которое почему-то стало ассоциироваться с самой интенсивной близостью в ее жизни, — было физически невыносимо. И она сдалась. Позволила сознанию раствориться в удобной, опасной иллюзии, где перед ней был он.       Но внезапно монстр вновь отстранился, так грубо и резко, будто сплюнул ее поцелуй. Энн едва не пошатнулась. Будто у зависимого человека внезапно отняли наркотик прямо посреди ломки. Тело еще помнило его тепло, давление рук, тяжесть дыхания, а сознание уже начинало проваливаться обратно в пустоту.       — А теперь скажи мне, ласточка… — Он сделал паузу, сглотнул. — Какой вопрос все это время не дает тебе покоя?