Всякое бывает

      Место её нового пребывания с виду могло приглянуться мечтателю, художнику, творцу своей живописностью... Одно лишь «но» — что всё это визуальное блаженство — психбольница. Антураж эпохи 19-го столетия несомненно радовал глаз высокими потолками, резной, дорогой мебелью из дуба и, главное, широким пространством — хотя бы что-то не внушающее ощущение замкнутости. Мешали, правда, маленькие детали — монотонность метронома и немолодой мужчина в белом, чистом халате и очках, жадно впивающий внимание в пациентку, расположившуюся перед ним — экспериментатор и профессор в области психиатрии Рубинштейн.       Она же — Даша. Даша для любого, Дарья — по паспорту, Дашенька — для бывших воспитателей и Дашкевич — для своих. Лет двадцати с небольшим, дробного телосложения, тëмненькая и испуганная. С юности любившая практичную одежду... Да только в силу обстоятельств её пришлось сменить на смирительную рубашку.

Как пелось в знаменитой песне Жени Белоусова: «Девчонка-девчоночка, тëмные очи...»

— Я внимательно вас слушаю. — сказал профессор и, поставив локти на усеянный бумагами стол, сплëл пальцы. — Что именно вы хотите узнать? — недоверчиво уточнила Даша, в спадающем припадке дëргаясь на кресле. — Правду. — чуть потомив молчание, ответил Рубинштейн. — Смотрите на маятник, и по щелчку вы станете рассказывать мне только правду.

Неделей ранее

      Проезжая по ночному шоссе на Невском, Серëжа, знатно задержавшийся в родном по душе приюте «Радуга», из раза в раз попадал в пучину собственного негодования. Снова коррупция. Снова несправедливость. Но на этот раз по отношению к беззащитной девочке из приюта — Лизе Макаровой, чья жизнь безвременно оборвалась в результате аварии, виной которой очередной.       Кирилл Гречкин — сын петербургского миллионера Егора Гречкина, чья история с беспрецедентным освобождением из-под стражи гремело днями и ночами по телеканалу «Санкт-Петербург». Откупился — и дураку простому ведомо... Но, скажите, кому есть толк будить давно уснувшую Фемиду, когда шорох долгих купюр и пыль лжи пущены по кругу? Ведь всех же всё устраивает! Кроме большинства. «Прошу меня извинить, друзья, но мне лучше отдохнуть от этого всего». — вальяжно продвигаясь к выходу из зала суда, отделался от назойливых журналистов Гречкин. — Как же так? Как же так? — повторял Серëжа, сильнее вдавливая большие пальцы в кожаную обивку руля.       Крутил... Вертел... Проигрывал... Не силился отпустить, покуда возвращался после прощальной церемонии с маленьким ребëнком, отпетым в закрытом гробу.       Не сказать, что все те дети — выходцы из приюта «Радуга» — хотя бы казались Серëже неким подобием родни. Он всего-то видел их сходство с собой — такие же брошенные, такие же потерянные — и большую, отравляющую Петербург несправедливость. Жаль. Безусловно, жаль. Больно. Обидно до скрежета в зубах за них, несчастных, за которых некому вступиться. Было некому.       Единственное, что помогало не сбиться с дороги, — безалкогольный коктейль, какой Серëжа допивал из трубочки. Допил. «Олег бы придумал, как решить задачу. Он сделал бы это по-своему, по-волковски: жëстко и радикально».       Пустота в стаканчике выдала себя режущим слух звуком, и Серëжа раздражительно отбросил стаканчик на пассажирское сидение.       Кислород с силой пережимался в лëгких и, задыхаясь и потея, Разумовский ослабил воротник белой рубашки. Но надолго не помогло. Поездка до бизнес-центра вынужденно приостановилась, и Серёжа, припарковав сияющий при свете городских огней «BMW» неподалëку от высококлассного (одного из самых ненавистных Серëжей) ресторана «Белые ночи», заработавшего заслуженную скверную репутацию засчëт соответствующего контингента. Но как и любой другой мир (реальный, вымышленный, параллельный) заведение не могло существтвать в одном тоне. Имелось и положительное — частная помойка, через которую под видом мусора тайком проносили повара и лакеи «остатки с барского стола». Туда и надумал отправиться Серëжа с опустошëнным стаканчиком, чтобы впоследствии избавиться от него и от невыносимо долгого дня заодно.       Шаги выходили тяжëлыми, и когда Серëжа всё же дошëл до бака, фонарный свет, подсвечивающий тропу от парадного до чëрного входа, упал на нечто подозрительно живое, выглядывающее из-за бака, похожее на человеческую кисть. «Чертовщина».— подумал Серëжа и, быстро избавившись от тары, ещё более неуверенно поплëлся к жуткой находке.       Сердце сжималось ни чуть не меньше, чем от ежедневных «несправедливых» новостей, но только теперь всё происходило непосредственно с ним.       На разбитом асфальте, на боку, придвинутая к баку, лежала девушка, с по-мужски короткой стрижкой чëрных волос, в коричневой кофте на молнии и плотных синих джинсах, порванных на штанине. От несчастной до невыносимого несло спиртным и кальянным дымом.       В совокупности вышеуказанные факторы на все сто имели шансы отпугнуть простого прохожего, но не в смену Сергея Разумовского, гения, миллиардера, плейбоя и истинного филантропа, создателя соцсети «Vmeste». Сев на грязный асфальт, он развернул девушку к себе, спрашивая: — Девушка, вы как? Может, ско... — обомлел, когда уложил грязную голову себе на колени. — ...рую... Дашка! — переполошëнный внезапной встречей и нездоровым видом некогда знакомого, близкого человека Сëража суетливо постучал ей по щекам (правая изуродована раскрасневшимся, свежим ожогом), пока та не подала слабые признаки жизни в виде мычания. — Дашкевич, слышишь мой голос? Нет, не так... Ты меня узнаëшь? — голова, что у него на коленях, начала жить своей жизнью: крутиться по сторонам, отчего грязная, засаленная в песке косая чëлка сбилась на правую сторону, застилая собой пол-лица.       Как такое возможно? Что же друг детства из знаменитого трио детдомовских интровертов делает под мусоркой поздним вечером, да ещё в столь неприглядном виде? Все догадки позже, а сейчас... Сейчас Серëжа лишь поступил, как на то совесть велела — взял несчастную на руки (тогда-то она издала первые бормотания, похожие на «на интим согласия не давала» и «чтоб ты сдох, Бехтиев») и посадил рядом с собой на пассажирское, пристегнул. — Вот так друзья и познаются в беде. — говорил Серëжа нарисовавшейся рядом чëрной мужской фигуре с разбитой губой — Олегу Волкову — третьему в их компании. Тот стоял с понурым видом, заглянув в салон, где спала Даша, просвистел. — И не скажешь ничего? Сестру твою отыскал, а тебе хоть бы хны?       На укор друга Олег сдержанно посмеялся и опроверг: — Разве это ты её нашëл? Скорее она тебя нашла, ибо призрака увидеть невозможно, если, конечно, он сам не задумает проявиться. Да и искал ли ты её все эти годы?       Тряхнув рыжими, немного отросшими волосами, Серëжа надолго уставился на ворочавшуюся и дрожащую от холода Дашу. — Бывайте, — попрощался Олег, — ах, да, хоть печку вруби, а то ж задрогнет девка. — и исчез, растворился в темноте так же внезапно-фантомно, как и появился.

***

      Всё время пути, как и сама дорога, казались по-издевательскому плану бесконечными, как будто машина застряла в восьмëрке и возвращается из раза в раз к началу.       Пока ехал, Серëжа думал. Думал, как поступить с бедной, пропавшей с радаров подругой. Восемь лет прошло, а она всё та же, волковская, только волосы короткие, рост побольше, да и лицом взрослее, серьëзнее. То и дело он, Серëжа, возвращал и возвращал обескураженный, напуганный и не верящий в случившееся взгляд. И в один из таких не навязчивых разов приметил блеск на безымянном пальце — присмотрелся — видать, кольцо обручальное. «Она замужем? Дашкевич, какую я знал упëртой и скептически относящейся с теме любви, отдалась другому?» — размышлял Серëжа, но догадки никак не клеились, ибо его Даша ни разу не изменяла собствененным предубеждениям, пусть и была она тогда малой девчонкой.       И всё же кольцо на пальце не давало покоя — хотя бы поэтому Разумовский постарается растормошить её и выяснить хоть какую информацию.