Искры в темноте

Перебравшись через ржавый забор, подростки оказались на территории лагеря. Воздух здесь был неподвижным, густым и пахлым сырой землёй и забвением. Они молча, прижимаясь друг к другу, начали осматриваться. Первое, что они увидели, — это костёр. Он был совсем свежим, будто его только что потушили, и от него ещё поднималась тонкая струйка дыма, извивающаяся в темноте, как призрачная змея. По спинам ребят пробежали мурашки. Потом их взгляды выхватили из мрака другие детали: свежие следы какого-то крупного зверя, а чуть поодаль — неподвижные тёмные силуэты, в которых они с ужасом узнали тех самых вандалов. Но самым леденящим душу зрелищем стал охотник. Он лежал ничком, а его верное ружьё и сумка с патронами бесследно исчезли. «Вот... вот одно из доказательств, — прошептала Вероника, указывая на тело. — Он совсем свежий». «И это ещё не всё, — тихо добавил Тэд. — Вы не заметили? Здесь абсолютно тихо. Ни волков, ни даже птиц. Как будто всё живое обходит это место стороной». «Давайте закругляться! — дрожащим голосом предложила Узи. — Уже совсем стемнело, а на дворе, как никак, лето! Это... это ненормально!» В этот миг оглушающую тишину пронзил душераздирающий крик. Одна из девочек, Лиззи, заливаясь истеричным воплем, метнулась прочь. «УБЕГАЙТЕ! — визжала она, теряя рассудок от страха. — УБЕГАЙТЕ КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ!» Они обернулись — и застыли в оцепенении. Из-за тени деревьев на них смотрел Высокий Человек. Со спины его можно было принять за обычного, хоть и очень рослого мужчину. Но когда он повернулся, они увидели две детали, от которых кровь стыла в жилах. Его лицо и руки были обычными, хоть и измождёнными, но кожа на шее... Она была мёртвенно-серая, плотная и блестящая, словно затвердевший воск, и резко контрастировала с нормальным цветом лица. А его глаза... Они были без белка, полностью чёрные, как две пуговицы из обсидиана. И в центре этой угольной пустоты горели ярко-жёлтые, совершенно человеческие по форме зрачки. Они светились тусклым внутренним светом, как тлеющие угли, и в них читалась не злоба, а усталая, вековая скорбь. На нём было длинное чёрное пальто-реглан, ему явно малое — манжеты заканчивались далеко за запястьями, а полы едва прикрывали колени. Из-под расстёгнутого ворота виднелся растянутый свитер грязно-василькового цвета. Вся его одежда была в пятнах — разводах от грязи и тёмных, почти чёрных подтёках. За спиной угадывался контур пожарного топора, а в руках он сжимал ружьё пропавшего охотника — но держал он его неумело, как незнакомый с оружием человек. Веронику сковал парализующий, животный страх. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Друзья в панике бросились врассыпную, и ей показалось, что они бросили её на произвол судьбы. Гигант ринулся вперёд — не с яростью хищника, а с какой-то отчаянной, почти отупевшей решимостью. Он был уже рядом, железо топора сверкнуло в воздухе... Вероника в ужасе упала на колени, бормоча мольбы о пощаде. И вдруг... занесённая для удара рука дрогнула и опустилась. Гигант замер, его плечи напряглись, будто он боролся с невидимой силой. Он медленно наклонился к ней, и его дыхание было горячим и прерывистым. В этих странных глазах, пристально всматривающихся в её черты, мелькнула не искра, а целая вспышка осознания — мучительного и ясного. Он смотрел на дрожащую девочку, и в его спутанном сознании всплыли обрывочные воспоминания. Не она одна, но именно её образ был самым ярким. Пока другие смеялись над его неуклюжестью, Вероника иногда заговаривала с ним на переменах. Не из жалости — с обычным человеческим любопытством. Она никогда не участвовала в травле, а однажды, когда он сидел один в столовой, молча поделилась с ним шоколадкой. Для него, изгоя, эта маленькая искра нормальности значила больше, чем все насмешки класса вместе взятые. «Ви?..» — его голос был низким, хриплым, будто давно не использовался для речи, но в нём слышалось недоумение и потрясение. Он будто сам не мог поверить, что узнал её. Вероника, всё ещё дрожа, всмотрелась в это измождённое, но знакомое лицо и сквозь пелену ужаса узнала его. «Т... Тони? Энтони? Это ты?» Он отшатнулся, будто её слова причинили ему физическую боль. Он бросил взгляд на топор в своей руке, потом на убегающих детей, и на его лице появилось выражение глубочайшего стыда и отвращения к самому себе. Медленно, почти с благоговением, он опустил окровавленное ружьё на землю и отшвырнул топор ногой в сторону, подальше от себя. «Иди... — просипел он, с трудом выталкивая слова. — Иди домой. Я тебя... не трону». Он сделал шаг назад, давая ей пространство, и его огромная фигура вдруг показалась не угрожающей, а бесконечно одинокой. Повернувшись, он исчез в темноте. Но то, что последовало, не было охотой. Это была поимка. Он настигал разбежавшихся подростков с неестественной скоростью, но действовал теперь не как убийца. Одного он просто грубо оттолкнул в сторону, и тот, спotкнувшись, получил синяк. Другого, пытавшегося его ударить, он схватил за шиворот и отбросил, как щенка — ушиб, но не более. Его цель была теперь не в мести, а в том, чтобы остановить, не дать уйти. Но Лиззи, та самая, что кричала и убежала первой, в истерике, увидев его, начала орать самые злые и унизительные оскорбления, которые знала, и бросила в него тяжёлым камнем. Камень попал ему в висок. И тут в его глазах вновь что-то надломилось. Та самая первобытная ярость, что вела его все эти дни, вырвалась наружу. Мгновенная, слепая вспышка — и ослепительная боль. Топор, подобранный с земли, блеснул. Раздался хруст, и её рука отделилась от тела. Увидев, что он натворил, Энтони застыл в ужасе, глядя на кровь на своих руках. С нечеловеческим воплем Лиззи побежала, истекая кровью, и остальным удалось вытащить её за пределы лагеря. Они мчались за помощью, но было уже поздно — девочка умерла от потери крови по дороге. Когда родители и полиция нашли перепуганных детей, те, рыдая, выдохнули: «Вероника... она там, в лагере! Она ещё жива!» К заброшке стянулись силы целой бригады: полицейские машины, скорая. Но Энтони, словно призрак, растворился, спрятавшись в сыром подвале одного из полуразрушенных зданий. Он сидел там в темноте, сжимая в дрожащих пальцах старую, выцветшую школьную фотографию, на которой он был просто высоким нескладным парнем, а не монстром. Полиция обыскала территорию. Они не нашли гиганта, но нашли Веронику — целую и невредимую, сидящую на корточках у того самого костра, молчаливой и потрясённой. Однако всем, кто был в ту ночь в лагере, предстояла долгая и неприятная беседа с психологами и полицией, полная нотаций и тяжёлых взглядов. А в воздухе уже витали вопросы, на которые не было ответов: кто он теперь — Энтони или Тони? Убийца или жертва? И что за тюрьма из плоти и ярости в нём скрывается?