исповедь

pov Алина

«Наши министерства обеспокоены», — покрываясь неблагозвучной рябью, голос прислуживающего юноши дрожит благоговейно. Молодая уверенность расступается перед ропотом. — «Господа нетерпеливы. Просят увидеть Вас немедленно. Они настаивают на том, что хотят исключить визит Апарта».       Алина внимает обворожительности чистой беспрекословной веры, вспыхивающей в очах подданных подобно зарницам. Но эту черту преданности не назовут чувством. Девушка смакует его равнодушно. Молебные стоны народы нарекают заклинательницу солнца мученицей. Но она не хвалит мощь и истории святых и никогда не просит об их титулах. Они все страдают, сторону чего не измеряют прошения несчастных.       Святость чудна подлинно и не присуждена восседающей на троне Ланцовых принцессе. Алина Старкова — страдающая за нанесённую равкианскому люду рану, вознесена благим делом. Но царевна Иоанна — мудрая и благословенная, есть лишь толика святой крови, плоть от плоти единородная наследница. Заклинательницы солнца передают свой дар дочерям. Издавна покушения обозлённого народа ослабляют её, отнимая естественный цвет волос и навечно заключая в отличность. Наследие великомученицы лежит на ключицах девочек: пики оленьих рогов вздымаются над их ключицами, кольцуя солнечную силу символом мира.       Опуская взмах белых ресниц, Алина не ищет своего отражения. Звучание бьющего за стенами дворца ветра мучит мирную тишину покоев. Девушка слышит, как скрипит неспокойная ткань штор. Благочестивому образу жизни присуждают ранние пробуждения, сопровождаемые утренними молитвами и обращениями встающих для труда крестьян. Их голоса не слышны во дворце, пока прыткий свет ламп отражается от позолоченного, украшенного драгоценными камнями зеркала, напоминающего Алине о том, что фамилии Ланцовых не присуще приятное чувство вкусы и меры. Вычурность роскоши насмехается над скромностью простых горожан. Заклинательница считает уродливым обилие искрящего золота, обрамляющего лик. Тепло её глаз любимо равкианцами, оно единственное не утрачивает свой цвет. Стоящее над землёй солнце целует её гладкую кожу. Природа красоты гришей отлична, но не раз старшему наследному принцу Василию доводится сказать, что девичье проявление заклинательницы солнца простовато.       Женя уже велит подготовить одежды своей царевны, пока лёгкие движения её пальцев оплетают пряди волос вокруг подобранного украшения. Узор жемчуга и прозрачные лепестки камней обводят диск. Алина не носит корону. Он неугомонный человек — её супруг, не проявляющий заботы к тому, сколь много значений детский склад их царя мог бы пытаться преуменьшить. Благословенная Иоанна для рода Ланцовых есть одна женщина, и столько же для него значит мальчишка-бастард, играющий у ножек королевского трона. Придворные господа проявляют к своему принцу жалость, допуская пытающие споры, разумна ли властная воля короля. Равка не примет гриша на троне, а от святой Алины не происходит мужская кровь. Возможно, ей не придётся ждать долго, и глупость царя Петра сама изведёт его смешанный смрадный род на троне страны.       Оживлённый визит Жени требователен всегда: её голос громок, а шаг не скрадывают льстивые раздумья. Она строго заплетает волосы вокруг головы, янтарь и багрянец нескромно горят в их искусном узоре. Пылающая яркость щёк награждает лицо девушки притягивающей внимание выразительностью. Она вешает кафтан целителей на спинку стула, подталкивая коленями юбку тёмно-синего сарафана. Умения Жени не ограничены законом того, что дворяне признают как природу гришей, поэтому Алина даёт ей выбор. Гриши приходят к заклинательнице солнца за поддержкой, наставлением и защитой. Алина зовёт компанию Жени приятной, не предупреждая дружественность визитов. Она ценит союзничество и неверное признание: Сафина верит в то, что творимо руками, а не молитвами. Эта честность редка в скоротечности времени. Владеют ли ей плохие или хорошие, они всегда умирают прежде, чем заклинательница разделяет с ними бремя существования. — Это из-за того священника, которого привезли в Ос-Альту? — расспрашивает Женя, хлопоча за ширмой. Обведённый тенью силуэт играет прежде, чем целительница возвращается от туалетного стола, держа в ладони шкатулку с погружёнными в неё пёстрыми лепестками роз и изготовленное в мастерских алкемов ароматное масло. — Ходят слухи, что он молод и красив! — И ты, конечно, — отодвигая воротник сорочки, Алина обводит пальцами дугу под одной из ключиц, запечатлевает бугры силы, славно плавящей кров тела и вонзающейся в кожу. — Разрешила себе подсмотреть. — Многим не терпелось, — уклончиво отвечает Женя. Её заговорщическая улыбка вторит бесцветному утверждению. Алина понимает природу любопытства и нетерпения. Она заключает безнравственно — гриши не примут юношу, чьим рукам покоряется мрак. Отказники и зовы облачены в одну человеческую природу: боязливую, алчную, завистливую и нескончаемо нуждающуюся. — Думаешь, щенок появится во дворце? Не может же он не быть любопытен к появлению заклинателя теней? «Он будет», — не терзаясь интересом, думает Алина. Она не журит за выбранное народом Ос-Альты обзывающее слово. Царевне оно тоже нравится.       Младший принц Ланцовых вырастает перед народом: с его воюющими сыновьями, на его обливаемых потом полях. Принадлежащая королеве порочная тайна рождения наделяет Николая тем, что утрачивают многие избалованные наследники до него, — любовью к Равке и её непокорному люду. Достоинство редко и податливо суждениям народа, Алина давно устаёт о нём судить. Принцев не учат быть достойными мужьями. Заклинательнице не претит то, что мальчишка не ищет славы под её ногами. — Ты не боишься его? — спрос царевны зовёт задержаться. Алина поднимает взор в отражении зеркала. Женя понимает нравы двора, разгадывает их, ища пути сквозь крохотные кельи комнат и проложенные под дворцом коридоры, в которых слышны чужие разговоры. Интерес Апрата или королевы Татьяны потребует от Сафины иного ответа. — Мне интересно. Если он действительно заклинает тени, разве Равка должна бояться? Я думаю, он так же естественен, как и мы все. — Он противоречит идее о благодатном происхождении нашей силы, — спуская рукава ночных одежд на плечах, Алина встаёт, когда Женя отходит, чтобы поднести одежды и пригласить служанок. Гриши редко обожают учения Апрата, считая, что оно преуменьшает их происхождение и возложенный на зов гнёт других стран. Алина обещает, что однажды они сами будут властителями своего существа. Но прежде заклинательница прощает равнодушие, напоминая и обращаясь к Жене прежде, чем двери покоев распахивают. — Никому не говори, зачем я приглашаю тебя. Королева не будет довольна, если посчитает, что я присвоила твою уникальную службу.

•

      Гомон мужских споров обещает скуку и безрадостное утомление. Алина различает настороженность стоящих рядом со шкафами мужчин и тех, кто садится к столу. Они отказываются от вина и гонят слуг. Апрат считает, что есть нечто более могущественное, нежели власть королей. Но министры, военные генералы и малое чиновничье собрание не вскармливают довольство тем, насколько превосходящее влияние обретает вера в Равке, пока на севере продолжается война с Фьердой. Вечность являет Алине истину, мир признаёт бесконечными только вселенную и человеческую жадность. И к присутствию Алины не радеют на собрании из-за честной веры или необходимости в советнице. Заклинательница солнца всё ещё всего лишь женщина, и помыкать ей легче, чем пилигримами Апрата или решениями государя. Титул принцессы требует не пренебрегать церемониями. Господа в своей благословенной принцессе признают ответственность за род гришей, находящих убежище в Равке. Она наказывает, если зовы терпят презрительное бездушие. И она говорит их устами. Идя вокруг длинного стола, Алина держит голову прямо, смотря сквозь высокие рамы дворцовых окон. Пустой восходящий холм сопровождает бурю придворной жизни молчаливо. — Где сейчас находится юноша? — плотные пышные складки бархата не успокаиваются раскачиваясь, когда Алина садится в отодвинутое слугой кресло. Она придерживает юбку обеими руками. — В часовне, моя Санкта, — господин из царской канцелярии, не откладывая пера, говорит с ней учтиво. Он набожный человек, Алина часто видит его на службах. — При монастыре во внешнем кольце города. Её закрыли для посещения, стражники охраняют входы, еретик находится там один. — «Еретик»? — кубки звякают, а власть имущие господа смыкают рты, пока само солнце танцует на столе и восходящие лучи стремятся неверующих ослепить. Их заклинательница смеётся, звучание того резвится. Царевна надменничает, утверждают смутно. — Вы говорите так, будто он является чем-то большим, нежели ведомым мальчишкой, под чьими ногами вдруг дрогнули тени. Кто из царских подданных вообще решил, что молодой служитель является заклинателем теней? — взгляд сечёт стороны стола. Алина ждёт, что кто-то подтвердит посланное ко двору признание. Мужчины усмехаются, молодые лица натягиваются напряжённо, презирая то, как подло глумятся над суевериями. — Возможно, вы просто перепили. Многое ли привидится в доме святых, я слышала достаточно рассказов от наших крестьян. Я посылала к нему экзаменаторов. Они ничего не подтвердили, как вы это объясните? Уже бежите доносить царю, и что скажете Величеству? Поднимете себя на смех или головы не сносите. — Ошибки быть не может, моя госпожа, — откашливаясь старый мужчина ставит возле себя невысокую трость, чтобы возложить на неё ладони. Ордена звенят на его военном мундире. — Монахи утверждают… Они давно подозревали о необычной природе… — И где были эти монахи столькие годы? — рассуждает Алина. Высокомерие старших господ обвинит её в легкомысленности и пренебрежении. Они выглядят обескураженными дерзостью заурядного спроса и едва осмеливаются ответить. — Сила гриша проявляется рано. Сколько юноша прислуживал в их намоленном укрытии прежде, чем кто-то из них явился сюда? Почему сейчас служители решили его выдать? Это смута. Я предположу, он сотворил то, в чём его обвиняют… — Он представляет угрозу! — перебивая гаркает один из министров, стуча по столу рукоятью своей печати. Его слюна почти брызгает на стопку лежащих свитков. — Едва ли, — возражает Алина, не сторонясь перекрикивающих голосов и праздного сомнения. Она придерживает ладони над животом и вдыхает неспешно, избегая удушливости корсета. — Для нашей веры, возможно… Крестьяне будут говорить о дурных предзнаменованиях. Но я думаю, это шанс. Для нашей армии, для наших сил. Природа его могущества могла бы быть действенна в рядах наших войск. Молодой мужчина обучаем. Он мог бы обладать преимуществом против наших врагов. — Кто в это верит? — Я заклинательница солнца, — щёки чиновничьего господина вспыхивают ярко. Он смеет пролепетать прошение о прощении, избегая лика своей царевны. Зал жужжит, наполняясь раздумьями и шёпотом. — В этой стране люди верят в то, что я им покажу. Наши враги не заботятся о том, что мы считаем святым, неприкосновенным или чистым. Для них юноша является оружием, против которого фьерданцы, шуханцы, керчийцы не умеют бороться. И ещё долго не будут уметь. Возможно, не научатся никогда. — И если его верность слаба, принцесса? — сидящий рядом старик заваливается на подлокотник, надеясь обратиться к руке заклинательницы. — Если кто-то из наших недругов захватит его? Кто будет ему противостоять? — Наказание изменникам — казнь. Но наши генералы не казнят едва призванных солдат из-за предрассудков. Если предположение подтвердится, юноша предстанет пред царём. Да будет трезва его дальнейшая воля.

•

      Быстрые взмахи рук дёргают полотна штор. Алина отзывает прислугу из своих покоев, утверждая, что ей требуется отдых. Естественное свечение кожи разгоняет мрак её комнат. Витки тонких позолоченных ручек поддаются ей навстречу, являя несколько шкатулок. Заурядные вещицы в покоях принцессы. Они заполнены украшениями и придворными подарками. Блеск их серебра поёт в отражении ручного зеркала. Никто не способен понять, чем является взятая на руки шкатулка. Алина почти припадает к ажурному краю комода, касаясь углов ларца одними кончиками пальцев. Она чувствует их поющий зов сквозь истончённый гришами лист металла и дерево, вырезанное сильными талантливыми руками равкианских мастеров. Но естественный резонанс спрятанного в них дара, отзывающегося силе гриши, не подчиняется сотворённым рукой человека материалам. Сколь бы прекрасна ни была шкатулка, она является только красивой безделицей, пока солнце у кончиков пальцев заклинательницы не прогревает хитрые стенки, открывая замок. Пурпурный отблеск синевато-белых чешуек не теряет свою яркость сквозь века, а дуги пяти колец стремительно алеют — металл отражает краски, которыми горит рассветное солнце. Два из них являются ложными, а в трёх изгибаются утерянные с солнечной еретичкой перья Жар-птицы.       Алина не носит их всегда, но нерушимость связи между заклинателем и его усилителем просит её о возвращении, требуя объединить пределы силы. Щадящее солнце благоволит, оно становится плотно в покоях, заливая лёгкие девушки родным маревом. Она открывает глаза, смотрит сквозь слепящее свечение, различая красочную природу усилителей восходящих по её правой руке.       Алина пытается отринуть их, когда сам солнечный каньон разделяет Равку на двое. Но творение Морозова не удаётся уничтожить. И со временем его властительница начинает голодать, сложно саму часть её света отрывают, вкладывая в доли сказочных существ. Вечности присуща тягостность, но Алина думает, что всё ещё способна понимать простые радостные чувства. Солнце провожает её сквозь Равку и века её существования, оно является единственным спутником своей заклинательницы. Его отрада являет себя нескончаемой и утоляющее не ищущее конец одиночество.       Многие людские уделы стремятся её унизить. После наставляющий правление Ланцовых Апрат приходит к юной невесте своего принца, чтобы они вместе могли посеять праведный порядок в Равке. Тогда она является ребёнком, и до сих пор чернозубый проповедник не утрачивает привычку хватать её за руки, чтобы сделать молодую прислужницу виноватой в идейных неудачах. Многие, кто знал Алину в прошлых летах, рассудили бы лучше прежде, чем схватили бы её столь бесцеремонно. Частые утерянные в памяти истории говорят с ней знанием о том, насколько легко человеку было бы лишиться руки, реши превозмогающий неприятель надругаться над её милосердием. Манеру того, как костлявая ладонь смыкается на запястье, назовут дикарской, напитанной неправедной вздорной алчностью, напоминая о том, что Алина становится величайшим обладанием для каждого из Апратов. Он утверждает — люди нетерпеливы перед лицом самозванца. Он не говорит с Апратом, заслуживая зваться изувером. Монах выставляет себя глупцом, считая, что ему может быть известно, во что верит заклинатель теней. Он мог бы быть хоть вторым Еретиком, это не помешало бы ему поститься, читать Санкте-Алине молитвы днём и ночью.       Царь излишне увлечён конными игрищами и пьяной охотой, чтобы замечать, что Апрата не наставляют его приказы. Он проповедует о нужде избавить равкианскую землю от очернённой силы. Но подобная праведная расправа не подвластна дряхлой руке. Духовный наставник будет ждать исполнения этой воли от заклинательницы солнца.

•

      Алина замечает, за ней следуют из военных казарм в Ос-Альте, где проживают все подготовленные к войне, обученные своему мастерству гриши. Угрюмая тень молодого мужчины сопровождает свою святую и наставницу. Иван кладёт поверх красного кафтана лёгкий дорожный плащ, пряча лицо от яркого дневного солнца. Он не пытается быть скрытным, проявляет любопытство, издали провожая девушку к каменными ступеням монастыря.       Белокаменное строение делает шаг над низкой чертой домов во внешнем городе. Внутренний рисунок стен недавно красят в нежный голубой цвет. Арки открытого купола почти касаются облаков, скрывая за собой чёрную сталь тяжелого колокола. Он продолжает звонить в утро и вечер, разгоняя собирающихся на уступах птиц.       Дворцовая стража не изрекает почтительный обращения, Алина прячет волосы под капюшоном, но не ищет нужды быть узнанной. Сырой холодный тяжёлый воздух тяготит её вдох. Девушка не преклоняет колени перед передней частью монастыря, не боясь разгневать святых. Многие из них ходят по земле. И не все из них желают пройти путь к заклинательнице солнца. Кладя верхнее одеяние на руку, Алина ступает на старые серые плиты. Женя выбирает для неё платье в городской лавке, решая что вышитые жёлтой нитью рукава-фонарики польстят замыслу царевны. Сафина собирает её волосы сзади, заплетая тугую косу и наделяя их цветом, чтобы явить любопытным взглядам народа человеческий облик. Они не знают, каким когда-то рождается естественный образ их святой.       Шаг Алины плавен подле ряда пустующих лавок. Она зрит: кто-то зажигает лампады и ставит свечи при иконах. Под глубокими альковами храма, фрески — нарисованные изображения святых, скрываются в тени. Исходящий от витражей узких окон свет бежит к центру, озаряя изображение Святого Ильи. Молодость обиды могла бы заставить Алину велеть заколотить окна. Но она ступает неспешно, испытывая понимание скуки, пленяющей молодого мужчину последние недели.       Она уже подступает к ступеням в дальней стороне храма, когда зрит его стоящим подле одной из колонн. Монастырь остаётся мочалив, пока губы послушника рисуют молебные слова. Его чёрные волосы припадают назад, небрежно топорщась над шеей. Тень скрывает остроту черт в его лике и бледность кожи. Он выглядит молодым и предстаёт облачённым в чёрную робу. Алина рассматривает нечто неожиданно надменное и гордое в том, что спина молодого мужчины остаётся пряма. Сквозняк толкает цепь, заставляя брякнуть. Заложенные за поясницу ладони священника заковывают в кандалы. Склоняющийся пред страхом человек бесконечен в пробах себя защитить. Но церковное учение говорит о сдержанности и терпимости, запястья юноши лежат недвижимо. Его прошение немо, за звоном солнечной силы, густо бегущей под кожей, Алина не слышит просящий рокот голоса. Мрак мал и уступчив перед ней. И она перед ним незначительна — лишь блуждающая горожанка, стоящая внутри намоленных стен и ищущая покоя.       Алина уступает пристойно, внимая тому, как глаза юноши открываются. Он выглядит обескураженным неодиночеством — пленником незнания, почему его продолжают посещать. Молодой служитель истинно напоминает заклинательнице дворцового кота, недовольного вторжением в свою близость. Он вреден и страшен. Алину не обманывает безобидность. Она не показывает приличие и считает, что всё ещё владеет умением быть смущённой вниманием. Она обнаруживает незнакомое в рвении кружащей в крови силы, чувствует миролюбивую отзывчивость, попытку явить себя. Могущество защищает гришей, но оно не отваживает, ведёт Алину подойти ближе и взглянуть, убедиться в нерадивой истине о чужом естестве. Девушка хочет ощутить её. — Прошу, продолжайте, — радушно просит Алина. Она любопытствует, присклоняет голову набок. Цепь гремит, пока прислужник стройной ступает вокруг колонны, ниспадающие лучи солнца рвутся обрамить половину его лика. — Я не смею отвлекать от дел душевных.       Заклинательница не провозглашает о глупости суеверных убеждений, признавая неестественность красоты. Здоровье гришей делает их прекрасными, но лицо послушника в старых летописях нарекут околдовывающим. Алина не смеет избрать цвет, который присуждает его глазам. Они кажутся бесцветными — светлыми, почти светящимися под волей сходящих на него лучей. Плен монастыря не гнушается над юношей — точность его шага куёт гордость, а не смирение. — Но Вы снизошли, — допускает священник. Сила его голоса певучим эхом замолкает в обители, — чтобы отвлечь. Вы пришли за мной. Как и каждый, кто приходил в последнюю неделю. — Приходится полагать, Вы важны, — Алина поднимается по ступеням к алтарю, не бросая связку одежд. Юноша следует за ней молчаливо и почти беззвучно, наблюдает. Девушка зрит благоговение, отличает его в каждом. Оно не надламывает колени, охватывает любопытство. — Апрат так считает. Желает показать вас заклинательнице солнца. — Я не сторонник предубеждений, — звук дёргающихся кандалов гремит. Служитель намеревается вознести руку. Настроение его улыбки не удаётся прочитать. Он не клонит голову в страхе и нечто зрит смешным. — Но я верю, что это один из человеческих грехов говорить о себе подобным образом. Я знал, что однажды Вы снизойдёте. — Как вы узнали? — заводя руку за спину, Алина расслабляет ладонь. Кольца ударяются друг о друга, обещая высечь солнечную искру. Он предугадывает эту попытку искоренить яд одиночества — разыскать подобное себе самому. Заклинательница сама к нему приходит. — Я чувствую. Как и природу каждого человека, проходящего через двери. Благоговейное естество не скрыть. — Ты живой усилитель, — внемлет Алина. — Так ты сумел обмануть экзаменаторов.       Лик девушки дёргается выше, она рассматривает то, как голова послушника опускается в признании. Их природа многие века предстаёт заклинательнице удивительной. Они сотворяют подлинные чудеса: говорят с животными и понимают лежащую под ногами землю лучше другого человека. Но Алина не способна прикоснуться к его сути — не способна взять больше. Только её сила — часть того, что отдано сердцем мира, признаёт стоящее пред ней могущество, равное ей во всём. — Подойди, — велит Алина.       Алтарный помост возвышает юношу перед ней. Выразительный рисунок его глаз мерцает подобно кварцу. Величина присутствия проявляет себя перед ней, вес силы молниями напряжения вспарывает воздух, словно лежащий под землёй мрак способен опрокинуться на Алину. Её пальцы проскальзывают по старому металлу оков — их надевают неправильно. Это положение не способно ограничить силы гриша. Металл смеётся, прокатываясь по невысоким ступеням. Алина не отдёргивает руку боязливо, взор схватывает жест того, как кольцо холодной ладони схватывает её запястье, обнажая живое течение силы. Заклинательнице интересно. Она видит множество раз, как народ преклоняет колена перед царями, господами, святыми и изменщиками. Но сама обещанная ей вторая доля могущества припадает к полам. Обожание многое обрамляет простотой, но Алина не хочет потянуться к его обману. Мальчишки лучше других умеют играть впечатлениями. — Милосердие Санкты-Алины велико, — молвит он над её рукой. Мановение пальцев поддёргивает подбородок юноши властно. Заклинательница заставляет его ответить перед ней. К царевне не обращаются с именем мученицы. — Как ты смеешь святохульничать над именем своей святой, пока я её кровь течёт в той, пред кем ты преклоняешь колена? — Ложь и притворство — те же прегрешения пред именами святых, — церковное учение бороздит речь. Вознесённая голова не раскалывает предел гордости. Но юноша сторонится довольства, избегает принятия, словно они то же способны являться его грехами. — Я не боюсь их гнева. Если он является наказанием, то тогда он обожжёт нас обоих, — обещает послушник перед очами своей святой. Он смотрит на неё, нарекая живой саму порочную святость. — Но Вы невредима в своём естестве. Вы говорите со мной. Я чувствую эту историю, написанную вашей силой. Я ощущаю её пределы. Естество нашей Санкты едино. Наши иконы и фрески не точны, но я никогда не терзался сомнением, что приносил мольбы вашему лицу. — Я могла бы велеть бросить тебя в темницу и за меньшую ересь, — Алина замечает неполную меру и величину подчинения, которую юноша способен ей подарить. Но бескорыстие — черта святости. И тот, кого провозглашают вторым Еретиком, держит её за руку крепко, присваивая себе, пока заклинательница обращена к нему. — Апрат уже отрезал бы тебе язык за подобное волеизлияние. — Что лживые проповеди Апрата для самой святой силы? Его фигура — насмешка для самой веры и природы тех, кого мы нарекаем мучениками. Я мог бы быть казнён за правду, — безразлично допускает священник. — Я мог бы задохнуться сырым воздухом темниц. Но истина переменчива только на устах людей. — Сколько тебе лет? — Столько не считают. Двадцать. Я родился двадцать зим назад. «Молод», — не изрекает Алина. Юность не способна нарисовать сам образ веков перед глазами стонущего. Девушка ей не верит. Она обманывает прытко. — Кто тебя породил? — пытает заклинательница. — Какая женщина стала твоей родительницей, кто выкормил тебя? — Я не мог знать, Санкта, — речь безмятежно щекочет ладонь. Служитель предстаёт равнодушным к истине своего рождения. Она — святая кровь, живёт во плоти прямо перед ним, и иного юноша не ищет. — Меня принесли к порогу церкви, где воспитали. — Ты знаешь, в чём тебя обвиняют, святой брат? — подступая ближе, Алина встаёт над лицом служителя, обнажая его шею. Несколько пустых пальцев ложатся по линии челюсти, скользят по коже. Девушка чувствует биение его силы: просто волнение, несущееся в её ладони. Оно отзывается ей хищно, более своенравно, нежели есть породнённое с ней солнце. — Покажи мне.       Алина наблюдает терпеливо, не прося о том, чтобы тьма под её ногами расступилась. Она не умоляет существо о милосердии. Она верит: тени взовьются в зарницах глаз или сползут с окон, чтоб явиться ей. Но тьма ласкова, Алина не тотчас отнимает у лика священника внимание, пока тень подобно змеевидному лоскуту свивается вокруг руки, оплетая запястье над пальцами юноши. Их хватка закрепляет себя, словно он привыкает к тому, что от мрака отступят — попытаются сбежать. Солнце лучится порывисто, Алина почти разбивает облако тени, стремясь его коснуться. Оно бежит по её руке подобно нерадивому животному. Заклинательница не гонит его, подпуская к себе. Она командует немо: «больше». Свет приносит людям тепло, но тьма холодна, девушку привечает его прохлада. Губы юноши диктуют молебно, скрадывая искупляющие слова. Кто заставил его исповедоваться за использование собственной силы? — Ты обучен. — Как и ребёнок обучен говорить, — соглашается священник, прикрывая глаза. Его ресницы вспархивают резво. — Я всегда ощущал эти потоки силы. Она двигалась вместе со мной, пока я прятался от темноты подле алтарей, где всегда горел огонь. Мрак всегда преследует стены храмов, церквей и часовен — я выбирал для своего обучения лавки под окнами и витражами, но… Я не был стеснён. Есть лишь явления, к которым прихожанам и служителям пришлось привыкнуть. — Ты сам выдал себя, — пропуская пальцы сквозь полотно тени, судит Алина. Она тешит чужое присутствие догадкой. — Мечтал заполучить со мной встречу. Тебе предназначено гораздо больше, чем чёрная гниль этих намоленных стен. Но ты, святой брат, предпочитаешь коленопреклонствовать в этой часовне — притворяешься никем. И на свою святую не смотришь, кощунствуя над тем, что равкианцы зовут естественным порядком. Боишься сгореть подобно любому грешнику в этой стране? — Я не боюсь греха, сол-владычица, — Алина отнимает пальцы, ведя костяшками по разгорячённой щеке. Кожа заклинателя впитывает солнце. Его дыхание становится часто и горячо перед её обликом, а губы наливаются кровью. Юноша внемлет ей из-под смежённых век, не рассказывая о том, что смеет представлять. — Тьма лежит под вашими ногами — я опускаюсь туда, где она правит и говорит со мной. Стою пред Вами я. Но Вы протягиваете руку, чтобы коснуться моего лица. Мир всё любит в равновесии.       Истина о равновесии едка. Алина смакует её, изводя солнце на ладони. Оно обнимает лик служителя, отпугивая рвущиеся к нему тени. Свет и мрак постоянно стремятся друг к другу, но не умирают кружа. Тень называет себя её противовесом. Она выбирает мужскую долю, представая пред ней проявлением обожания — стремлением обрести и прикоснуться. Желание юноши молодо, но он взрастает в мире, дарующем ему правду о предназначении прийти к заклинательнице солнца. Он мечтает о ней. И он верит в неё. Алина воображает его множество раз, жаждет. Она долго ждёт его, утверждая, что они многое могли бы изменить вдвоём. Сами преступления мрачного властителя не отвращают. Он не смеет усомнится в том, что предназначают ему. Смирно стоящие на стенах тени подчиняются, спускаясь и резвясь у колен своего господина. — Алина, — заклинатель просит непокорно, не допуская, что свет лишит его глаз. Он обращается к ней с полным правом и ждёт, что его властительница отзовётся. — Я ношу имя Александр. — Александр, — повторяет девушка. Простое имя, которое носят цари и простолюдины. Юношеское порочное нетерпение забавит. — Мы представим тебя царю. После тебе будут даны своя кровать и новые одежды. Король — ребёнок, но убедить его будет нетрудно, — тень рассеивается, немило отпуская руку святой. Я буду приходить прежде, чем мы получим дозволение.       Прощание распаляет терзающие чувства. Воспитанное смирение отпускает руку Алины. Преданность изумляет её когда-то. Александр поддевает юбку рясы, чтобы встать прощально. Он отворачивается к алтарю, идя подле своей святой и крепко запахивая одеяние. Заклинательница не покидает монастырь, слушая молитву об искуплении. Александр просит о принадлежащем каждому прощении.

Все святи

Спасите меня, я же есть грешник ваш

Прошу о немощи своей и нечистых мыслях своих

Да пусть старания мои укажут мне путь

И даруйте мне благословение ваше

Очистите сердце и тело мои

Даруйте мне благодать вашу

Простите мне дурные умыслы и стенания

Простите волеизлияние моё грешное что называете блудом

И изведу я это желание в молитве своей

Исцелите меня от немощи духа

•

— Как ты сюда прошёл? — просит ответа царевна, возвращаясь в свои покои. Полы ещё не успевают убрать, пыль сапог пачкает их, подводя к садящейся у окна фигуре. — Придворные дамы весь вечер не умолкнут, распуская слухи о том, что пирата видели во дворце.       Николай выбирает самое широкое кресло, подводя лицо к солнцу. Кто-то крепко взбивает его рыжие волосы. От сюртука всё ещё тянется смрад тины. Мужчина забрасывает колено на подлокотник, греясь в ласковом солнце. Николай привыкает говорить, что в море оно более яростно. Он любопытствует ярко, намеревается расспросить о крестьянских одеждах и повязанном на голову белом платке. Приключения своей царевны, чудится, способны впечатлить его сильнее собственных. — Корсара, — исправляет мужчина миролюбиво. Он восклицает. — И кого бы ни заинтересовало проникновение Штурмхонда во дворец! Думаю, уже завтра моё славное имя напечатают в утренней газете. Во дворце судачат каждый час, есть нечто более замысловатое и дерзко вызывающее в том, чтобы о тебе говорила целая столица. — Уверена, народ столицы не смолкнет, — служанка забирает из рук Алины уличные одежды, обещая велеть приготовить ванну, — если узнает, что младший принц вернулся домой. Твоя мать будет рада. Это будет большим сюрпризом для Её величества. Королеву мучит твоё отсутствие. — У Ос-Альты есть мой старший брат для этих обыденных развлечений, моя дорогая жена. Но тоску её величества я утолю. — Мой принц, — приседая церемонно, Алина ищет место у кресла. Тени движутся повсюду, подсматривают. Девушка не перестаёт за ними наблюдать, рассуждая о том, сколь много в них от природы своего заклинателя. — Море напело тебе слухи. — Его голос был громок, — соглашается царевич. Он не утомляет компанию супруги и советами не пренебрегает. Алина знает, он посетит казармы за время в столице, вновь испытает своё очарование на одной грозной шквальной. Её радует, что для мужчины находятся молодые развлечения, пусть и Николай жалует ворчание принцессы. — Пока я разговаривал с моряками и честными рабочими в Ос-Керво. Ветер разносит молву нашего народа так же скоро, как бегут и течения наших рек. — Ты не станешь красть у собственной жены, — заключает заклинательница, взирая на одного из сыновей Равки. Её требовательность не гонит. Алина знает, её царевич способен обогнать ветер. Но ему не понравится мчаться от солнца. — Я не посмел бы. Думаю, мы могли бы заключить отличную сделку.

•

      Праздное настроение царя вынуждает ждать. Ничьи уста не ткут прошения для него складно, пока царевна не приходит к нему, прося о внимании государя. Он не хочет лепетать об оружии без своих военных советников и весть гонит, но Алина настаивает на важности. Она убеждает короля, просит о представлении — способе доказать то, что заклинатель теней не является угрозой для Равки. Он станет возможностью всего народа изменить положение Равки и гришей в съедающих её войнах. Амбиции правящих мальчишек не заслуживают впечатление. Они все рождаются одинаковыми.       В двери покоев стучат ночью. Присутствие Николая в столице, его шпионы поддерживают царевну, помогают следить за действиями пилигримов и направляемого Апратом святого войска. Оно перемещается под землёй, ускользая от стражи и избавляясь от властного преследования. Алина морщится, гнилое дыхание проповедника провожает её. Свет факелов разгорается в туннелях под дворцом, облизывая образ чёрных дёсен монаха. Его сальная борода являет противный блеск. Их дозволено стерпеть, пока сол-владычица исправно держит руки на широком поясе гришийского кафтана. Мрак делает его синий цвет тёмным, только золотая вышивка — рисунок солнц, ему не подчиняется, пылает ярко с шагом заклинательницы. Она одевается наспех, не срамясь ночного платья.       Апрат сам укорачивает её дело, для того не требуется сговор. Святую душу не уличают в измене. Проповедник окружает себя четырьмя солдатами святой стражи, ведя их за границы Ос-Альты. В первые годы своей духовной службы Апрат обустраивает там церковь и алтарную комнату с каменным пьедесталом. Там он встречается со своими сторонниками, верующими в то, что вера в Равке могла бы возвыситься над правлением царей. Но суждение благоволит к Алине — людской глупостью власть помыкает легче. Царь Пётр противен. Но он сговорчив и легко управляем.       Для девушки подготавливают платье, застёгивая на белой ткани маленькие пуговички вдоль её груди. Святая стража провожает её по пещере, приводя к выступу скалы — балкону, нависающему перед каменным куполом, куда созывают духовных сторонников, верных стражей и пристрастных к вере безумцев. Их ропот рьян, он тонет в гуле пещер. Когда Алина подходит к алтарному столу, Апрат, надевая на себя белую ленту для службы, уже начинает речь о том, что святая может избавить их от пятнающего Равку явления чёрной ереси. Он кричит о немыслимости подобного порока, посланного им подобно испытанию. Ноги девушки босы, жар клубится в её жилах согревая.       Она останавливается пред деревянным помостом, к которому прибивают крюки. Уловку заимствуют у фьерданцев — они даруют целому миру правило того, как следует заковать гриша, чтобы ограничить его владение силой. Всполохи поднятых огней застилает серую пелену глаз, покрывая их блеском слез. Цепь бросает Александра на колени, она сводит лопатки за спиной, не разрешая встать ровно и отнимая владение руками. Мрак бурлит повсюду, но послушник просит Алину с простейшим человеческим стенанием о страхе. Он не избегает её присутствия, изъявляя крепость своей веры. Но знание о рвениях Апрата не предназначают ему, отнимая твёрдость смыслов. Пилигримы отмывают его, одевая в белые одежды для требуемой святыми казни.       Алина скучает, идя вокруг подготовленного для неё стола. Кольца звякают: заклинательница перебирает пальцами прохладный воздух, призывая солнце. Мгновение взращивает луч, отпуская разрез из-под грузного взмаха ладони. Вспышка прокатывается по стенам пещер, вынуждая мужчин вскрикивать. Кровь окропляет платье Алины прежде, чем тело Апрата разделяет надвое, бросая с балкона к ногам слуг. Солдаты святого войска — отмеченные рукой заклинательницы воины остаются позади. Кровь проливается под ноги у каменного края. — Та же участь ждёт каждого изувера, — предупреждает Алина, когда прислужники прекращают гнаться за своими жизнями. Многие замирают дрожа. Девушка слышит стук их зубов. — Служитель Александр есть суть от моей сути — гриш, священное дарование нашего мира. Я не рождена, чтобы слушать людей, пытающихся переписать законы веры.       Царевна гонит всех прочь. Блеск брошенной стали привлекает её. Один из пилигримов подносит нож, который изымают из рук «Еретика». Его дыхание воет на алтаре, когда в ладони Алины кладут благородный кинжал с рукоятью из искусно обработанной кости. Солнце расходится вокруг неё, направляя память о ненавистности принятой жертвы. Мощь трёх усилителей Морозова не стоит тысяч равкианских жизней и утерянных домов. Это кровопролитие сотворяют его руки. Алина многие годы ждёт шанса спросить о нём, не обманываясь простотой имён. Рельеф рукояти являет рисунок оленьих рогов, отличая работу мастера.       Цепь лопается за спиной Александра. Разрез расщепляет её, звенья ударяются о камень. Схватывающая руки юноши доска падает за его спиной, но браслеты из стали гришей не отпускают. Он не заваливается набок, встаёт на коленях гордо, когда Алина переносит бедро на алтарный помост. Дерево скрипит. Нож кусает кожу, веля святому служителю замереть перед её руками, когда на лезвие скатывается капля крови. Александр моргает часто, стоит волосам упасть к его лбу. Он замерзает в каменной обители, пусть и щёки юноши обещают воспылать с бормотанием.

Пресвятая Алина

Увековечь мою душу

Услышь стенание мое

Прости волю мою

И отпусти мой плач грешный

Якоже являюсь я рабом твоим и слугой благословенной воли

Я прошу тебя...

— Что тебе известно об этом кинжале? — вставая на коленях, Алина протягивает ладонь к волосам юноши. Она убирает их с лица и оттягивает. Заклинательница очень долго мечтает о том, чтобы кровь собственного творца пролилась на это оружие. — Он был принесён вместе со мной.       Рука не отпускает оружие. Правда невинна в облике священника. Алине не требуется присутствие корпориалов, чтобы судить её выдуманность. Спина Александра клонится назад, стоит девушке потянуться — сбить надетые на его запястье браслеты, раскрывающиеся от удара. Юноша опирается на ладонь — надеется, что поддержит с себя, когда грудь его не слушается, вздымаясь часто. Он чувствует запах крови. Но на балкон взглянуть не смеет, принадлежа своей святой. Она садится рядом с ним, расстёгивая пуговички платья, чтобы оголить увенчанные рогами Морозова ключицы и верхние доли грудей. Лезвие кинжала ложится меж них, отнимая мужской взор. — Когда-то это животное было красиво, — вспоминает Алина. — Я не хотела его убивать. Я носила их подобно ожерелью и не заметила, что оно стало прирастать ко мне. Ты знаешь, кем они созданы? Это великолепное творение. Совершенная тройка усилителей. — Святым Ильёй, — сглатывая вязко, Александр усмиряет непристойность.       Он рассматривает необыкновенные узоры колец и складный рельеф браслета. Алина подарит ему знание, расскажет о том, чью фамилию должен носить заклинатель теней. Ещё одно безумное противоестественное творение, эксперимент. Ещё один сказочный усилитель. Возможно, одно из самых совершенных творений кузнеца. У каждого из них есть цена. — Ты всё ещё вожделеешь милосердие? — Алина подзывает Александра склониться ближе.       Отбрасывая нож, она удерживает себя, возлагая ладонь к его загривку. Солнечное сияние сочится от неё, обнимает мужское естество. Заклинательница согревает его, нужда в тепле пьянит, заставляет обратиться к девушке. Пальцы теряются во взмокших волосах. Алина гладит их бережливо, наставляет естественное чувство. — Не только милосердие, — юноша вдыхает. Звук того поёт. Его рука подводит поясницу властительницы, касается трепетно. Его впечатление блаженно, девушка то ослепляет. Александр не смыкает глаза, рассматривая то, как белая прядь волос ложится на его пальцы. — Священнослужители говорили, что вожделенное тепло женщины — величайший грех для молящегося послушника. — Я не избавлю тебя от этого порока. Ты осведомлён о предмете этой близости? — Я знаю непристойные детали.       Алина недооценивает редкость зрелища, вкушая представление об искушённом пристыжённом мужчине. Она приводит его во дворец, смакуя губами соль поцелуев. Александр тянется к священному, касается её губ благоговейно и неуверенно. Молят ли его мысли о каждом грешном зове и о грязных попытках взять её уста, испробовать вновь, привыкая к привлекающей изнанке соблазна и сладострастия? Фанатичное обещанное существованием пристрастие является его единственным грехом, отнимающим чистоту и невинность. Алина присваивает их. Смущающая неуверенность забавляет её, зовёт рисовать на груди мужчины. Она водит по ней пальцами, выводя солнцем распаляющие линии, проявляющиеся на бледной коже.       Нерушимая простота желаний отзывается радушно, Алина отпускает рукава церемониального платья. Юноша касается её грудей неумело, целуя притягательно под ожерельем из рогов. Откровение вожделеющего стремления — попытка свою царевну ублажить захватывает её. Но девушка сдерживает мечтания и порочные амбиции. Она просит приспустить штаны неробко. Спина Александра припадает к изголовью кровати, сберегая себя в обилии подушек, когда Алина подводит к себе, направляя и садясь к его бёдрам. Их ведёт под напряжением. Красивое звучание голоса поет губы девушки отпущенными стонами. Они поют высоко, говорят с ней, рассказывая о встряхивающей потребности. Она сладка для Алины. Откровенность — непозволительная роскошь. Заклинательница не прогоняет тени, бегущие вокруг её поясницы и поднимающиеся по взмокшему животу, когда Александр обнимает её обеими руками, беря ближе и приподнимая. Его частые вдохи стонут над слухом сол-госпожи. Более смелые движения бёдер становятся порывисты и резки. Алина уступает презабавной нужде: желанию щекотать шею и загривок спутника. Она подарит право позже: ляжет, чтобы отдать себя его ублажению.       Бег часов не останавливается, Алина замирает, когда голова Александра ложится на её бёдра. Он прикладывает губы к влажной коже.

Со смирением и покаянием в грехе

Я молю о прощении в деянии моём

Ибо совершенное было волею моей

Во имя данного нам блага

— Молитва за спасение души, — предполагает она. Грудь во вдохе поднимается высоко. Девушка вновь протягивает руку к изнеможённому лицу своего заклинателя. — Никому не нравится вкушать правду о вере — о том, что не существует это обожаемое людьми благое вознаграждение, за которое вы склоняете голову, заставляя людей шептать красивые непорочные слова. И нет большего святохульства, нежели лежать здесь — передо мной.