Побег

      Она неотрывно смотрела на синюю бабочку, замершую на отполированной поверхности гроба, будто сама смерть позволила себе эту одинокую, трепетную деталь. В последний раз она видела такое крылатое создание, когда Хлоя — та самая, неугомонная, с синими, как электрический заряд, волосами — была жива и затевала очередную рискованную авантюру против наследника Прескоттов. Воспоминание обожгло, но лицо Макс оставалось неподвижным, будто высеченным из мрамора. Уоррен и Кейт украдкой наблюдали за ней, ожидая, что в момент, когда гроб станут опускать в землю, её сдержанность наконец рухнет. Однако на её лице застыло нечто иное — пугающая, почти неестественная безмятежность. И когда бабочка внезапно вспорхнула и умчалась в вышину, губы Макс дрогнули в лёгкой, почти призрачной улыбке. Слёзы появились лишь тогда, когда она подошла обнять Джойс, — но и тогда казалось, что плачет она не сама, а лишь отражая безудержное горе, что потоками струилось по лицу матери Хлои.       В тот миг, когда она приняла решение — позволить Хлое умереть, — в душе её что-то переломилось, будто хрупкая внутренняя опора, державшая её все эти недели. Она делала всё возможное для каждого, кто оказывался рядом, снова и снова переигрывая даже мельчайшие диалоги, стремясь найти те самые, единственно верные слова. Но судьба, рок или какая-то слепая, безразличная сила раз и навсегда вынесли свой вердикт: Хлоя должна умереть. Альтернативы не было. Город — Аркадия Бэй — должен был уцелеть, даже если платой за это становилась жизнь её самой близкой подруги. И хотя последнее слово, подсказанное самой Хлоей, было отдано спасению города, окончательный выбор оставался за Макс. Это она позволила ей уйти.       После похорон прошла неделя, но Макс так и не ощутила в себе ничего, что хотя бы отдалённо напоминало горе. Друзья ждали, что она, как и всякий нормальный человек в скорби, будет рыдать, перестанет есть, забросит учёбу, уйдёт в себя. Они мысленно готовили слова поддержки, ожидая неминуемого срыва. Но его не последовало.       Макс Колфилд ела.       Макс Колфилд мылась.       Макс Колфилд ходила на пары.       Макс Колфилд смеялась над шутками.       Макс Колфилд иногда и сама шутила.       Кейт и Уоррен пребывали в растерянности. Если это была игра, то Макс вела свою партию безупречно. Или, возможно, они всё это время преувеличивали значение Хлои в её жизни? В конце концов, их разделяли пять лет молчания. Стоило ли так убиваться о подруге, с которой жизнь их развела так давно?

***

      Она сидела на скамейке у подножия маяка, застывшая, как памятник самой себе. Прямо перед ней бушевал торнадо, пожирающий небо и землю. Она чувствовала, как ветер и дождь бьют её по щекам, но боль не доходила до того, что осталось внутри. И сквозь рёв стихии доносился голос Хлои, чёткий и ясный, будто звучащий в самой её голове.       — Только посмей забыть обо мне.       Но слова отскакивали от пустоты, что поселилась в её груди. Воспоминания больше не вызывали в Макс никакого отклика. Не было печали. Не было сожалений. Не было и того острого, пьянящего счастья, что когда-то связывало их. Она гадала, куда же всё подевалось. Оставила ли она свои чувства в других временных линиях, как забытые вещи на полках? Существует ли где-то другая Макс, которая плачет прямо сейчас? Или та, что погрязла в глубоком, разъедающем раскаянии? Она не могла решить, что было бы милосерднее — чувствовать эту адскую боль или не чувствовать абсолютно ничего.       В тот вечер, глядя в лицо буре, она поняла одну простую и окончательную вещь. Ничто из этого больше не имеет значения. Вообще ничего. Хлои больше нет, и ей предстоит прожить долгую жизнь, пытаясь оправиться от ада, через который она прошла. На всей планете не найдётся человека, который сможет её понять. И перспектива жить в таком мире, в такой чудовищной изоляции, казалась невыносимой. Ей нужно было покинуть этот мир.       Она подумала о том, как её решение раздавит её родителей, Кейт, Уоррена и всех остальных в Блэквелле. И всё же она не чувствовала в себе ни капли сочувствия, ни искры вины. Она использовала свои силы, чтобы угождать другим, даже чтобы спасать их, но на этот раз она воспользуется ими для себя. Она должна спасти себя от самой себя.       Она вернулась в свою комнату в общежитии и достала из ящика стола фотографию с синей бабочкой. Возвращение назад, вероятно, снова вызовет эту долбанутую природную хрень, но это не имело ни малейшего значения. Если Хлоя не умрёт в той уборной, она, скорее всего, умрёт как-нибудь иначе — такова её проклятая судьба. Раньше эта мысль причиняла Макс Колфилд острую, физическую боль, но сейчас ей было всё равно. Всё, чего она хотела, — это сбежать. Она вцепилась в фотографию как в последнюю ниточку жизни и уставилась на неё, вкладывая в этот взгляд всю свою волю. Она почувствовала пульсацию. Снимок будто забился в её руках, словно живое сердце. Мгновение спустя её зрение заполнилось ослепительным белым светом, поглотившим всё.       Разрисованные зеркала, кафельный пол и синие кабинки окружили её, холодные и бездушные. Она вернулась. Она почувствовала тёплую струйку под носом и смахнула кровь тыльной стороной ладони с привычным, почти автоматическим движением. Она встала в глубине помещения, в тени, и стала ждать, не дыша. Спустя несколько секунд дверь с грохотом распахнулась, и она снова услышала самодовольный, срывающийся монолог Нейтана Прескотта. Затем дверь снова скрипнула, и голос подруги — живой, язвительный, единственно родной — вонзился в её онемевшее сердце, словно отточенная игла.       В который раз она слушала перепалку Хлои и Нейтана, каждое слово отпечатываясь в памяти. И когда в голосе Хлои послышалась знакомая паника, та самая, что предшествовала выстрелу, она поняла — это её выход. Единственный выход.       — Стой.       Голос прозвучал тихо, но с железной решимостью. Нейтан резко обернулся, ствол теперь смотрел на Макс.       — Какого чёрта... — из кабинки выскочила Хлои, её глаза, широко распахнутые от изумления, метались между Макс и Нейтаном, пытаясь осмыслить новое развитие ситуации.       — Чёрт! — это слово сорвалось с губ Нейтана, обожжённых адреналином, и он швырнул его в сторону Хлои, будто отшвыривая камень. Затем его внимание полностью приковала к себе Макс, а в его взгляде читалась гремучая смесь ярости, паники и полного непонимания. — Мелкая стукачка... Ты всё слышала?       — Да, — её спокойный, почти отстранённый тон, казалось, выбил у него почву из-под ног сильнее, чем сам факт её присутствия. Она не выражала ни страха, ни гнева — лишь холодную отрешённость. Её взгляд скользнул вниз, к оружию в его дрожащей руке, и она с почти клиническим любопытством ожидала, когда его белый костяшка пальца сожмётся на курке.       — Блять! Какого хуя ты подслушивала? Как... — его голос сорвался на визгливую ноту, пока он изливал потоки испуга и ярости, словно пытаясь криком отгородиться от нависшей над ним угрозы.       Пока он говорил, Макс медленно отвела взгляд от оружия и внимательно, почти по-научному, принялась изучать его лицо. Перед её внутренним взором, будто кадры на плёнке, проплыли обрывки воспоминаний: их первая неловкая стычка на парковке Блэквелла, он, сидящий на траве с компанией Циклона и пьющий из фляги, он же вместе с Викторией, самоуверенно занявшие её место в классе с немыми угрозами во взгляде. А потом — его отчаянный, дрожащий телефонный звонок, и та неподдельная боль в голосе, когда он извинялся, словно тонущий человек. Жизнь этого мальчика и вправду ад, — холодно, без всякого сочувствия, констатировала её мысль. Его лицо сейчас было так искажено настоящей паникой, что она невольно вспомнила собственную нерешительность у маяка, лицом к лицу с торнадо. И подумала, что, возможно, её нынешнее онемение, эта неспособность чувствовать боль, — и вправду было своего рода благословением.       Он наконец выпрямился во весь рост, пытаясь собрать остатки самообладания, и снова навёл на неё пистолет, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля.       — Слушай сюда, сучка, — он прошипел, пытаясь звучать угрожающе, но в его голосе проскальзывала неуверенность. — Чтобы ни слова о том, что здесь произошло, или я тебя прикончу. Мой отец владеет всем здесь, и...       — Боже, Нейтан, да прекрати уже, — Макс внезапно сделала шаг вперёд, чувствуя, как холодное дуло с силой упирается ей в грудь. Каждая секунда этого театра абсурда выматывала её последние остатки терпения.       — Что? — его глаза расширились от чистого, неподдельного неверия. Он отступил на полшага. — Ты спятила, псина? Назад! Я, блять, предупреждаю!       — Если не застрелишь меня сейчас, я расскажу всё. Всем, — Макс увидела, как в его взгляде, всего секунду назад наполненном злобой, замельтешило паническое смятение. — И я имею в виду всё.       Его брови поползли ещё выше, образуя на переносице глубокую складку растерянности.       — Ч-что... что ты имеешь в виду под «всё»? — он попытался прорычать это, но получился лишь сдавленный, испуганный шёпот.       — Ничего, — она тут же пожалела, что ляпнула лишнего, но сожаление было мимолётным и тусклым.       Но было поздно. Слово сработало как спусковой крючок. Нейтан рванулся вперёд, с силой схватил её за воротник куртки, грубо прижал к липкой, прохладной поверхности стены и с размаху приставил пистолет к её горлу, так, что сталь больно впилась в кожу.       — Что ты имеешь в виду под «всё»? — его голос стал низким, почти сиплым, опустившись на целую октаву, и в нём слышалась уже не ярость, а животный ужас.       Чёрт. Почему этот псих просто не выстрелит, ради всего святого? — с досадой подумала она, чувствуя, как её собственное равнодушие начинает трещать по швам.       — Я знаю про Рэйчел Эмбер, Кейт Марш, мистера Джефферсона и Проявочную. Я знаю всё, — слова сорвались с её губ ровно, безучастно, будто она зачитывала список покупок, но каждый из них падал в тишину уборной с весом гири.       Нейтан замер. Не просто остановился — он окаменел, будто сам воздух вокруг него внезапно превратился в ледяную гладь. Спустя вечность, показавшуюся бесконечной, он медленно моргнул, и этот простейший рефлекс казался сознательным, мучительным усилием. Он сглотнул, и было слышно, как с трудом проходит ком в его пересохшем горле. Макс закрыла глаза, приготовившись к выстрелу, к грохоту, к вспышке — к долгожданному концу. Но в гробовой тишине уборной раздался лишь прерывистый, хриплый вздох.       Он опустил пистолет. Не просто опустил руку — оружие, казалось, потяжелело в его кисти, став неподъёмным грузом. Его пальцы разжались, и хватка ослабла, будто из него вытянули стержень. Плечи обвисли, ссутулились под невидимой тяжестью, а в широко распахнутых глазах застыл немой, абсолютный шок, красноречивее любых слов говоривший о простой, ужасающей истине: этот мальчик, этот запуганный, заносчивый наследник Прескоттов, наконец понял, что ему конец. Она смотрела в его стальные, теперь потускневшие глаза, пытаясь разглядеть в них хоть что-то — панику, ненависть, отчаяние, — но видела лишь пустоту, отзеркаливавшую ее собственную.       — Чего ты хочешь? — он попытался вложить в слова твёрдость, былую спесь, но голос предательски дрогнул, дав трещину, сквозь которую прорывался настоящий, детский испуг. — Чего ты хочешь?!       Терпение Макс, и без того висевшее на волоске, лопнуло с тихим, внутренним звоном. Ей надоел этот театр, эта игра в угрозы и переговоры.       — Дай мне пистолет.       Она протянула руку к его всё ещё сжатой ладони, и это простое движение вызвало у него новую, свежую волну паники. Он дёрнул рукой, будто её коснулся раскалённый металл, и выругался, но уже без прежней силы, больше по привычке. Но Макс была быстрее. Она сделала резкий, точный выпад вперёд, её пальцы сомкнулись на холодной стали. Пистолет с глухим, костяным стуком упал на грязный кафельный пол. Она наклонилась, подняла его, и тяжесть оружия в её руке показалась неестественной, чужой. Когда она выпрямилась и повернулась к Нейтану, его руки уже были закинуты вверх в универсальном жесте капитуляции, а по бледному, залитому мертвенным светом лбу струились жирные капли пота.       — П-пожалуйста... — его голос опустился до шепота. — Успокойся. Давай... давай поговорим.       Уголки губ Макс дрогнули в горькой, безрадостной улыбке. Она никогда, даже в самых смелых фантазиях, не представляла, что Нейтан Прескотт, её символ вседозволенности и насилия, будет стоять перед ней, умоляя о пощаде, которую она сама искала у мира.       — Уйди.       — Что? — Нейтан ошеломлён.       — Я сказала, уйди.       Он медленно, крадучись, как дикий зверь, начал отступать к двери, его вытянутая рука нащупала за спиной холодную металлическую ручку. Не сводя с неё испуганного взгляда, Макс повернулась к нему спиной. Её собственные пальцы сжали рукоять пистолета. Она медленно, почти обыденно, приставила холодное дуло к своему виску. Наконец-то, — пронеслось в её голове чистым, почти безэмоциональным заключением. В глубине души она надеялась, что он, в припадке ярости или страха, сделает это за неё, возьмёт этот последний грех на свою совесть. Но, похоже, придётся сделать это самой.       Но её палец, лежавший на спусковом крючке, не слушался. Он не сжимался, будто парализованный. Мускулы отказывались подчиняться воле.       И тогда, внезапно, в её оцепеневшей груди расцвёл страх. Настоящий, примитивный, животный страх смерти. В её онемевшем сознании, как тараканы из щелей, закопошились, зашевелились сомнения.       Неужели это единственный выход?       Да. Это не имеет значения. Просто покончи с этим. Один миг — и тишина.       Но родителям будет больно. Их сердца разобьются. Кейт, только-только оправившаяся, снова погрузится во тьму. Уоррен... он будет плакать.       Нет. Макс Колфилд, с тебя хватит. Ты прошла через ад, который не снился никому. Ты устала. Пришла твоя пора стать свободной. Пора отдохнуть.       И в тот самый миг, когда последняя мысль пронзила её сознание, плотина окончательно прорвалась. Всё, что она так тщательно хоронила в себе — вся накопленная ярость на несправедливый мир, весь леденящий страх перед будущим, вся невыносимая, разрывающая душу боль от потери Хлои, — всё это с чудовищной силой прорвалось наружу. Она не могла больше сдерживать этот ураган. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из её глаз водопадом, заливая лицо. Её тело содрогнулось от беззвучных, но выматывающих душу рыданий. Она больше не могла продолжать жить, делая вид, что этой всепоглощающей боли не существует, что она — просто сторонний наблюдатель в собственной жизни. Всему должен прийти конец. Должен. Это единственный выход. Единственный.       Чья-то рука с силой хватает её за запястье, резко отводя его в сторону. Движение получается таким резким и неожиданным, что дуло, только что прижатое к виску, теперь смотрит в грязный потолок уборной. Другая ладонь грубо сжимает ее затылок, с силой прижимая лицом к холодной, липкой кафельной стене. Снова. Это унизительное положение, этот насильственный контакт вырывает её из пустоты обратно в реальность. Стальное давление на запястье заставляет пальцы разжаться, и пистолет с глухим лязгом падает на пол.       — Какого хуя ты творишь?! — рычит над ухом знакомый, сорванный от ярости голос.       В этот момент, сквозь пелену слёз и отчаяния, в ней вспыхивает такая яркая, такая всепоглощающая ненависть к Нейтану Прескотту, какой она не чувствовала никогда — ни на парковке, ни здесь, несколько минут назад. Он отнял у неё даже это. Даже её собственный конец.       — Отпусти меня! — её голос звучит хрипло, прорываясь сквозь рыдания.       И, к её удивлению, он отпускает. Ослабевшая от пережитых эмоций, Макс тут же опускается на колени, её руки лихорадочно скользят по грязному полу в поисках холодного металла. Но пистолета нигде нет. Её взгляд поднимается и натыкается на Нейтана, который как раз засовывает что-то за пояс своих дорогих штанов.       — Верни, Нейтан, — её требование звучит скорее как мольба, полная бессилия и ярости.       В ответ он лишь бросает на неё свирепый, почти животный взгляд, в котором смешались злоба, недоумение и что-то ещё, чего она не могла разобрать.       Нужно отмотать. Просто отмотать и начать всё заново, — это решение вспыхивает в её сознании как единственный спасительный луч. Она выпрямляется, поднимает дрожащую руку перед собой, концентрируясь на знакомом ощущении, на энергии, что должна была собраться в её ладони. Но Нейтан, будто угадав её намерение, снова хватает её за предплечье, на этот раз так сильно, что ей больно, и без лишних слов тащит прочь из уборной. Она слишком ошеломлена, опустошена и сломлена, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. И лишь когда до неё доходит, что он уводит её куда-то дальше по коридору, в неизвестность, в ней просыпается первобытный страх. Она пытается вырваться, упирается, но его хватка — стальная, неумолимая.       — Чёрт, — это единственное, что она может прошептать, и в этом слове — вся её беспомощность, вся ярость и отчаяние.

***

      Он с силой распахивает дверь своей комнаты и буквально швыряет Макс на кожаный диван. Та отскакивает и снова проваливается в подушки. Она автоматически потирает запястье, на котором уже проступают красные, скоро превращающиеся в синеву, отпечатки его пальцев. Не могла же она предположить, что Нейтан Прескотт действительно протащит её, сопротивляющуюся и спотыкающуюся, через весь кампус — от женского туалета до своей комнаты в общежитии. Пришлось выдержать десятки любопытных, осуждающих и просто недоумевающих взглядов встречных студентов. Хорошо ещё, что на пути не попался никто из знакомых — ни Уоррен, ни Кейт... мысль о том, что они могли увидеть её в таком положении, была невыносимой.       — Кто ты? — Нейтан прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди в попытке казаться собранным, но каждое его движение выдавало напряжение.       Макс не отвечает. Её взгляд медленно скользит по комнате, оценивая обстановку. Окажись она здесь впервые, её наверняка бы впечатлили все эти дорогие вещи, кричащие о статусе и деньгах. Но сейчас она лишь равнодушно отмечает роскошь, в которой он живёт. Её взгляд задерживается на вызывающих, мрачных изображениях в стиле бондажа, украшающих стены Прескотта. Они словно кричали о внутреннем хаосе, скрытом за фасадом благополучия.       — Кто ты, чёрт возьми, и откуда знаешь о... — он запинается, голос на мгновение срывается, — о Проявочной?       Он нервно постукивает правой ногой, его туфля отбивает быструю, беспокойную дробь по полу. Макс чувствует его возбуждение — эту смесь страха, агрессии и адреналина — даже на расстоянии. Она смотрит на этого парня с головы до ног — на того, кому она так и не смогла помочь во всех тех временных петлях, что прожила. И внезапно, сквозь собственную боль и апатию, в ней просыпается странная, щемящая жалость к нему. Он был всего лишь марионеткой, пешкой в чужой игре. Он увяз в этом дерьме с головой ещё до того, как она вообще появилась в Блэквелле, задолго до того, как её способности проявились.       Но возможно, просто возможно, здесь, в этой конкретной временной линии, она сможет что-то изменить. Полностью спасти его ей не удастся — для этого, кажется, уже слишком поздно, — но, может быть, она сумеет подтолкнуть его в нужном направлении. Указать путь к спасению. По крайней мере, сделать это прежде, чем окончательно покончить со всем этим. С собой.       — Я расскажу, — наконец отвечает Макс, её голос звучит тихо, но твёрдо, — но только если ты отдашь мне тот пистолет.       — Ни за что на свете, — он фыркает, но в его глазах мелькает нерешительность.       Макс молча встаёт и направляется к двери, демонстрируя полное безразличие к его угрозам.       — Не смей даже... — он пытается остановить её, но голос снова предательски дрогнул.       — Или что? — Макс резко поворачивается, раскинув руки в театральном жесте полной беззащитности. На её лице — вызов и усталая насмешка. — Убьёшь меня? Давай же. Сделай это. Покажи, на что ты способен.       Нейтан кусает губу так сильно, что Макс кажется, будто вот-вот выступит кровь. В его глазах идёт борьба — ярость борется со страхом, а над всем этим довлеет жгучее любопытство.       — Ладно, — он сдаётся, выдыхая слово. — Я отдам тебе пистолет после того, как ты всё расскажешь. Всё до конца.       Она медленно возвращается на диван, устраиваясь поудобнее, будто собирается рассказать сказку.       — Меня зовут Макс Колфилд, — начинает она, и её голос вновь обретает то странное, безэмоциональное качество, которое так пугало его в уборной. — Я знаю, что у Джефферсона больная, извращённая одержимость — фотографировать молодых людей, особенно девушек, под наркотиками, когда они наиболее уязвимы. Знаю, что твоя работа — подсыпать им их и доставлять в Проявочную, его личную студию пыток. Знаю, что он взял тебя к себе в ученики, вроде как, играя на твоих страхах и твоём желании доказать что-то отцу. Знаю, что Рэйчел мертва. Что она умерла от передозировки, которую ты ей устроил, и что Джефферсон закопал её тело на свалке. Знаю, что ты подсунул наркотики и Кейт Марш, и что именно из-за этого она оказалась на крыше.       Лицо Нейтана, слушавшего её с напряжённым вниманием, медленно, но верно побелело, будто из него выкачали всю кровь. Каждое её слово било точно в цель, обнажая все его самые тщательно скрываемые тайны.