Эпилог

      Он вылетел из кабинета, не оглядываясь, и устремился к парковке, его шаги были такими резкими и широкими, что казалось, он пытался убежать от самого себя. Жгучий стыд за очередную вспышку ярости, сорвавшуюся с языка всего несколько минут назад, заставлял его гнать вперёд, не реагируя на приветствия и не встречаясь взглядом с прохожими. Его сеанс снова провалился. Как и предыдущий. И все те, что были до. Челюсти его были сжаты так сильно, что виски пульсировали. Добежав до своего пикапа, он с силой ткнул ключ в замок, прежде чем со всей дури хлопнул дверью, от чего стекло задрожало.       Он ненавидел это. Не сами сеансы — нет, он искренне, отчаянно хотел исцелиться. Он ненавидел себя за то, что снова и снова позволял гневу взрываться, как дешёвая петарда, разрывая хрупкий прогресс в клочья. Ему нужно было исправиться, и как можно скорее. Но как он мог исправиться, если единственное, что он умел, — это изливать потоки ярости, пока воздух в кабинете не становился густым и токсичным? Когда он успел превратиться в этот сгусток злобы? Доктор Джакоби, конечно, пытался убедить его в обратном. Говорил, что сам факт, что он выдерживает целый час, — уже прогресс. Что его способность открыто говорить о своих чувствах — это победа. Что они медленно, но верно продвигаются к цели. Чушь собачья, думал юноша, сжимая руль. Прошли месяцы. Месяцы! Почему его до сих пор не починили? Почему он до сих пор не стал нормальным?       Двигатель взревел, когда он повернул ключ зажигания. Но он не тронулся с места. Вместо этого он откинул голову на подголовник, закрыл глаза и с силой сжал переносицу, пытаясь выдавить из себя напряжение. Это было наказание, верил он. За всю его ложь, за все следы, что он заметал. Если бы правосудие было справедливым, он сейчас гнил бы за решёткой или в палате с мягкими стенами. Но вместо этого он был здесь, на парковке престижной лечебницы, пытаясь собрать себя из осколков, оставшихся после всего, через что он прошёл. Он не заслуживал такой снисходительности.       Тем временем новости о преподавателе-убийце расползались по Аркадии-Бэй со скоростью лесного пожара. Это была тема номер один в каждом кафе, у каждого кулера. Местные телеканалы осаждали территорию Блэквелла, донимая персонал и студентов в поисках сенсации, намёка, упущенной детали, которую можно было бы вплести в захватывающий нарратив. Ректору Уэллсу не оставалось ничего иного, как ужесточить охрану на территории академии, превратив её на пару недель в подобие укреплённой крепости.       Он и сам не избежал преследований — более того, оказался в самой гуще шторма. Критика обрушилась на него со всех сторон: как он мог допустить, чтобы в его школе работал такой человек? Разве не первостепенная задача руководителя престижной академии — обеспечивать безопасность учеников? Группы разгневанных родителей осаждали его кабинет, их лица искажены гневом и страхом. Они кричали на него, требовали ответов, сомневались в безопасности своих детей за этими стенами. Некоторые, к ужасу Уэллса, забирали своих сыновей и дочерей прямо посреди семестра. Его бутылки с виски никогда не были так востребованы, как в эти дни.       СМИ мастерски выстроили сценарий произошедшего той ночью. Студентка вызвала полицию, сообщив о нападении на крыше общежития Блэквелла. Стражи порядка прибыли на место и обнаружили вооружённого мужчину, угрожавшего жизни молодого студента — Нейтана Прескотта, сына бизнес-магната Шона Прескотта. Согласно официальному отчёту, нападавшим оказался известный фотограф и преподаватель академии. Когда он выстрелил в Макс Колфилд — ту самую, что позвонила в службу спасения, — офицеры были вынуждены открыть ответный огонь. Нападавший был убит на месте.       Что касается мотивов преступления, то Прескотты провели пресс-конференцию, чтобы расставить все по местам. Как выяснилось, Нейтан подвергался психологическому давлению со стороны Марка Джефферсона с момента его прибытия в Аркадию-Бэй. Молодой наследник был не только источником финансовой выгоды для фотографа, но и лёгкой мишенью — его психическое здоровье оставляло желать лучшего, чем и решил воспользоваться манипулятивный преступник. Семейный адвокат Прескоттов произнёс эту речь так искусно, что смог перевернуть общественное мнение о Нейтане — избалованный богатый ребёнок в глазах горожан превратился в жертву, заслуживающую сочувствия и поддержки.       В горле у него вставал комок всякий раз, когда он думал об этом — люди больше не смотрели на него с ненавистью. И он не мог решить, что было хуже: взгляды, полные отвращения, или эти новые, наполненные жалостью. Даже Виктория вела себя с ним теперь как наседка, и в её глазах читалось вечное раскаяние за то, что она не разглядела сущность Джефферсона. Он пытался утешить её, убеждая, что она не могла знать, и каясь, что скрывал от неё правду. В ответ она лишь слабо улыбалась, но Нейтан знал — это чувство вины будет съедать её ещё очень долго.       Он поворачивает руль, и Блэквелл возникает в поле зрения: студенты, лениво переминающиеся у входа, охрана, размеренно прохаживающаяся по тротуару, люди на автобусной остановке. Казалось, безумие наконец отступило, и жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло. Испытывал ли он облегчение от того, что теперь мог свободно передвигаться, не опасаясь, что из-за угла выскочит очередной репортёр с диктофоном? Возможно. Но эта новообретенная свобода казалась ему чужой, купленной ценой чужих жизней и искажённой правды.       Он прижимается к обочине и переводит рычаг коробки передач в нейтральное положение. Взгляд скользит по группе людей у автобусной остановки, выискивая знакомые черты. Не находит. Рука тянется к телефону в кармане, но едва пальцы касаются экрана, дверь со стороны пассажира распахивается. Она влетает в кабину с привычной лёгкостью, захлопывая дверь и пристёгивая ремень одним отработанным движением. Он снимает машину с тормоза и выруливает на дорогу, едва заслышав щелчок замка.       — Ну, как? — её голос звучит мягко, но в нём слышится напряжение.       Он отвечает стоном, в котором смешались усталость и раздражение.       — Не переживай. Всё наладится.       Снова стон, на этот раз громче.       — Ты повторяешь это как мантру.       — Потому что это правда.       — Если скажешь ещё раз...       — Всё наладится. Всё наладится. Всё наладится!       Его рука взлетает и обрушивается на её лицо, но не с ударом, а с нежностью — ладонь закрывает её рот, пытаясь остановить поток оптимизма. Она издаёт подавленный смешок, мотает головой и отталкивает его руку.       — Эй! — восклицает она, но в её голосе нет испуга, только игривый упрёк. — Смотри на дорогу, лихач!

***

      Золотисто-лиловые переливы заката, застилавшие небо, заставили Макс замереть на несколько секунд. Это была одна из тех редких, совершенных палитр, которые заставляют фотографа задержать дыхание. Быть свидетелем такой красоты в день, наполненный такой болью, вызывало в ней странное смирение. А может, это был знак одобрения — молчаливое благословение тому, что они с Нейтаном пытались совершить. Она отчаянно хотела в это верить, ведь в последнее время её собственная совесть не давала ей покоя.       Она перевела взгляд на небольшую ямку в земле, которую они выкопали ранее. Слишком глубоко, промелькнуло у неё в голове. В этом не было необходимости, но Нейтан настаивал, яростно углубляя лопату в почву с одержимостью, которой она не могла понять. Когда её уговоры остановиться не возымели действия, она в сердцах бросила свою лопату и лишь наблюдала, как он работает, его спина взмокла от пота. В какой-то момент, чтобы позлить его, она даже сбросила немного земли обратно в яму. Он бросил на неё свирепый взгляд, на что она ответила наигранно-невинным выражением лица, склонив голову набок и сделав глаза по-совиному круглыми.       Она обернулась, глядя на красный амбар позади себя, и тревога кольнула её сердце. Почему он так долго? Взять несколько вещей из бункера не должно было занимать столько времени. Не в силах больше ждать, она побежала по тропинке, ведущей к потайному входу, молясь, чтобы ничего плохого не случилось.       Макс нашла его в Проявочной. Он стоял перед стеллажами с папками, застывшим, с одной из них в руках. Его взгляд был прикован к содержимому с такой интенсивностью, что, казалось, он забыл о собственном существовании. Она замерла в дверном проёме, давая ему время, но он не замечал её. Тогда она на цыпочках подошла к нему и мягко коснулась его плеча.       Он вздрогнул, резко повернувшись к ней с диким, невидящим взглядом. Но в следующее мгновение, узнав её, его тело обмякло, а глаза опустились в стыде. Её взгляд упал на фотографию, которая его заворожила. Рэйчел Эмбер и он сам, почти без сознания, лежали бок о бок на том, что выглядело как свалка, их тела были вывернуты в неестественных позах. Что-то сжалось у неё внутри, холодной тяжестью опускаясь на дно желудка.       Она посмотрела на Нейтана. Его губы были плотно сжаты, челюсть напряжена до боли, а глаза закрыты, будто он пытался стереть изображение из своей памяти. Она принялась разминать его плечо, беззвучно шепча: Всё в порядке, всё хорошо, я здесь. Но его плечи начали содрогаться. Её рука переместилась на его спину, и она принялась яростно выводить круги ладонью, пытаясь вернуть его от края пропасти. Но её усилий оказалось недостаточно — по его щекам текли беззвучные слёзы. Она бережно забрала папку из его ослабевших пальцев, положила её на стол и обняла его, чувствуя, как и её собственные глаза наполняются влагой. Пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо, — молилась она про себя. — Пожалуйста, пусть у нас всё получится.       Прошло почти пятнадцать минут, прежде чем они опустошили последнюю папку. Процесс вытаскивания фотографий из их файловых уголков вытягивал из них последние силы. Каждое изображение с ошеломлёнными глазами и связанными конечностями отбрасывало их к краю пропасти, которую они пытались забыть. В какой-то момент Макс начала щуриться, сводя мир до размытых пятен — лишь так она могла продолжать, не позволяя ужасу проникнуть в самое нутро.       Они отнесли стопки за амбар, к яме, которая казалась теперь не просто углублением в земле, а порталом в прошлое, которое они надеялись похоронить. Одна за другой фотографии полетели вниз, образуя молчаливый курган боли. Макс выхватила из груды один снимок — девушка на белом полу, руки за спиной, на шее поблёскивал кулон-крест. Изображение на мгновение парализовало её, заставив закрыть глаза. Глубокий вдох, и она поднесла зажигалку. Маленький оранжевый язык пламени ожил, затрепетал на ветру и коснулся уголка фотографии. Она наблюдала, как огонь начинает пожирать образ, прежде чем бросить его обратно в яму, к остальным.       Дым начал подниматься густыми клубами, пока пламя перекидывалось с одного снимка на другой, пожирая запечатлённые моменты ужаса. Она посмотрела на Нейтана, ища в его чертах отклик, подсказку, какое чувство сейчас уместно. Но его лицо было пустым. Глаза, красные от слёз, которые он, казалось, уже не мог проливать, смотрели в огонь, а губы были сжаты в тонкую, безжизненную линию. В её груди шевельнулось разочарование — будто она одна осталась чувствовать трепет этой жуткой церемонии.       Но затем его рука накрыла её — внезапно, почти рефлекторно. Она сжала её в ответ, вкладывая в это прикосновение всю бурю эмоций, которые не могла выразить словами.       Макс Колфилд знала, что бесконечные дебаты в её голове о том, правильно ли они поступили, скрыв правду, никогда не утихнут. Этот вопрос будет преследовать её во снах, смотреть на неё из зеркала, отравлять каждую минуту бодрствования. Но в этой временной линии, в отличие от всех предыдущих, у неё появилось нечто, чего раньше не было, — утешение в лице спутника. Кто-то, кто видел ту же правду и нёс то же бремя. И если она была уверена в чём-то, так это в том, что секрет, который когда-то толкал её на край самоуничтожения в одной из реальностей, теперь навсегда свяжет их обоих.       Она больше не была одинока в этом молчании.