Пролог. Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.

***

Август 1886 года.

      Датч в своей по обыкновению задумчивой и важной манере медленно подошёл к небольшому запылённому книжному шкафу, стоящему рядом с таким же пыльным столом. Он пристально изучил книги на полках, с удивлением обнаружив, что половина из них написана на неизвестном ему языке, который частично состоял из латиницы. Он нахмурился — буквы казались знакомыми и чудными одновременно. Было немало книг и на французском языке, который Датч сразу узнал, и всего несколько — на английском. Среди них — рассказы Вашингтона Ирвинга, стихотворения Эдгара Аллан По, вокруг которых прописным почерком были сделаны какие-то пометки на всё том же непонятном языке. «Алая буква» Натаниеля Готорна, «Моби Дик» Германа Мелвилла, и относительно недавняя повесть Марка Твена — «Приключения Тома Сойера». Датч вскинул бровь: здесь жил начитанный и образованный человек. Он медленно и незаметно закивал головой, размышляя о чём-то, после чего его внимание привлёк маленький ящик в столе, который он решил открыть и изучить. Неожиданно возникшее любопытство к личности незнакомца, которого Датч сейчас узнавал через содержимое дома этого человека, вынудило его прочитать чужой дневник, хотя в любой другой раз он назвал бы это негалантным… На первых страницах Датч обнаружил текст на всё том же чужом языке: он не понимал ни слова, но красота и искусность почерка заставили его ненадолго задержать взгляд на страницах:

«Над каменистым берегом небольшой мутной реки низко висел пыльный диск Солнца. У самого берега, по колено в воде, располагалась большая группа людей в длинных одеждах, подвернутых у бедер. В основном это были мужчины, но встречались и молодые женщины. Кучка практически обнаженных детишек расселась на берегу, отгоняемая от кромки воды родителями и старшими. Взгляды их были направлены к противоположному берегу, к середине потока, где стояли еще двое мужчин, погруженные в воду по пояс. Один из этой пары выглядел крайне исхудавшим и обросшим: лицо его практически полностью было прикрыто шапкой длинных волос и клочковатой бородой. Глаза его с почтением взирали на второго человека, который стоял напротив, руки были опущены ладонями на плечи собеседника. Они о чем-то тихо переговаривались. Мальчишка, сидевший у самого края воды вскочил и, указывая рукой в направлении другого берега, где виднелся жиденького вида шалаш из сухих ветвей, громко начал звать кого-то по имени: «Йоханан, Йоханан» — кричал он, обращаясь по-видимому к обросшему хозяину шалаша, который, находясь в воде, сейчас был занят беседой. Один из мужчин и молодая женщина знаками указали мальчику на неподобающее поведение, тем самым заставив его снова усесться рядом со сверстниками. Йоханан был занят ритуалом, и ему было не до сцены, разыгрывавшейся у входа в его шалашик между двумя бродячими псами, которые развязали настоящую войну за остатки скромного обеда отшельника. Ритуал не мог быть прерван — в этом был уверен бен Зехария и все, кто присутствовал рядом. Собеседник Йоханана, выглядевший намного моложе него, опустив взор, внимательно слушал наставника. Над поверхностью реки, низко пронеслась небольшая стая голубей, мальчишки на берегу проводили ее озорными взглядами. Молодой мужчина трижды окунулся в воды реки и направился к берегу. Виктор открыл глаза, занималось солнечное осеннее утро. Этот сон повторялся уже не в первый раз и это его не особенно удивляло — сцена крещения молодого Иисуса всегда интересовала его как исследователя истории религий. Глубоко верующим Виктор Золотов себя не считал, церковь не посещал, а с официальными толкованиями Библии, во многом был не согласен, если не сказать больше: он был их яростным критиком и противником. В былые времена, где-нибудь западнее нынешнего Кёнигсберга, он легко мог попасть в костер святой инквизиции за свои еретические толкования Священного Писания…»

      Тут загадочный текст оборвался. В мыслях у Датча пронеслось: «Ну что тут может быть написано? Как прошёл день? Что купить при поездке в город? Черновик письма? Что-то о любви? А может…»       Датч мог бы ещё долго фантазировать о значении сочинения, если бы его из размышлений вдруг не выдернул голос Хозии, который всё это время искал в доме документы, деньги или ценности:       — Ничего, Датч, ничего. Даже слишком пусто. — вздохнул мужчина средних лет, оглядывая хижину. Было видно, что до того, как жизнь в ней оборвалась, кто-то хорошо следил за хозяйством: вся посуда была вымытой, мебель — аккуратной, ткани и вещи — чистыми. — Чёрт… Тут уже определённо кто-то побывал до нас — видимо уже ограбили. — сказал Хозия, слегка раздражённо стянув лёгкий шарф с вспотевшей красной шеи. Им мужчина промокнул морщинистый лоб, а затем провёл по тёмным, уже седеющим волосам.       — Да, — обернулся и кивнул Датч, не глядя на друга, — этого стоило ожидать.       Хозия заметил, что его напарник не мог оторваться от небольшого дневника: он в очередной раз задумчиво перевернул страницу, а затем вскинул свои густые чёрные брови то ли от удивления, то ли от того, что наконец вернулся в реальность.       — Хозия, взгляни, ты не узнаёшь этого языка? — спросил Датч, показывая первые страницы другу. Тот слегка откинул голову назад, когда Датч поднёс дневник слишком близко к его лицу, чтобы он мог разглядеть, и прищурился, бегая взглядом по буквенной вязи.       — Не уверен. — ответил Хозия, слегка растянув слова.       Тогда Датч глубоко вздохнул и быстро пролистал страницы толстого дневника так, будто он был пачкой денег. Спустя мгновение он увидел на страницах знакомые английские слова: «Вспоминаю о бедной матери…», «…а здесь тепло, как я всегда любил…», «…приходится много работать, но она улыбается…» и многое другое. Датч самодовольно улыбнулся, и решил больше не задерживаться:       — Думаю, что этого нам хватит, чтобы всё понять. — сказал Датч с лёгкой улыбкой и захлопнул дневник со звучным хлопком. — Отец девочки, видимо, был образованным мужчиной. И он сам представится нам посредством этого дневника. Как интересна судьба… — мечтательно и тихо произнёс Датч, оглядывая маленькую хижину перед уходом. — В адском пекле этих рдеющих пустынь, населёнными лишь фермерами, бандитами и проходимцами, мы неожиданно наткнулись на настоящий маленький оазис для утончённого ума и неудержимого, свободного духа… — в отрешённой, даже торжественной манере произнёс Датч своим низким, густым голосом. — Могли ли мы представить, что найдём в этих краях нечто ценнее, чем деньги или драгоценности? Мы отыскали голос судьбы, зовущий нас вперёд. Такая встреча есть ничто иное как знак, что мы идём по верному пути. — так Датч с гордостью закончил свою небольшую речь.       Хозия всё это время наблюдал за другом взглядом, вслушиваясь в его слова. Он уже давно для себя понял одну вещь: Датчу всегда удаётся говорить не только убедительно, но и вдохновляюще, передавая то же настроение слушателям. Но если Хозия старался вдуматься в его слова, а не проникнуться чувством, то порой начинало казаться, что они, в общем-то, ничего не значили…       — Что ж, нам пора идти. — позвал Датч Хозию, надевая свою чёрную шляпу, оставленную ранее на тумбочке. — Как минимум, девочку сначала нужно накормить и дать отдохнуть — иначе дорога её слишком утомит. — С этими словами Датч взял в руки дневник, а затем небольшой свёрток вещей, принадлежавших ребёнку.       — Думаешь это хорошая идея? Что, если этот человек жив, Датч? Да и сможем ли мы позаботиться о ребёнке? — спросил Хозия, не торопясь уходить. Он старался отогнать мысль о том, что друг может попросту не осознавать ответственности. При всей осторожности, мужчина был согласен, что ребёнка здесь оставлять нельзя, а впрочем, разве можно оставить её в лагере грабителей и убийц?       Перед тем как ответить, Датч со вздохом взглянул на игрушки, раскиданные на маленькой кровати в углу хижины: среди них в основном были деревянные животные, красиво и аккуратно, но не профессионально покрашенные. Мужчина подошёл и пригляделся: оказывается, между животными разворачивалась сцена: какие-то большие хищные животные, видимо волки, будто гнались за овечками, раскрашенными в разные, даже волшебные для своего вида, цвета. Датч задумчиво улыбнулся и прищурился: он так и не ответил Хозии, снова теряясь в собственных мыслях. Датчу никогда не приходилось просить кого-то быть потише или помолчать, когда он думал: собственный голос в сознании всегда был громче любого звука извне. Он уже собирался повернуться и ответить Хозии, однако слова замерли на языке, когда его скользящий взгляд остановился на ещё одной игрушке, что была вдали от всех остальных: на подоконнике над кроваткой стояла большая кошка, будто бы смотрящая на погоню волков за их добычей издалека, свысока. Датч взял её в руки и внимательно присмотрелся — это была пума с рыжим окрасом и светлыми глазами. Не оборачиваясь, Датч всё-таки ответил:       — Попробуем узнать о них больше, а там решим, что будем делать. Но мы не оставим девочку просто так, также, как не оставили этого мальчишку Джона. Идём, друг мой. — сказал Датч, и похлопал Хозию по плечу, проходя мимо. Игрушку Датч положил в свёрток с вещами. Хозия еще раз окинул взглядом маленькую пыльную хижину, а затем вышел вслед за Датчем, закрывая дверь в окончательно покинутый дом…       Хотя оба мужчины мягко попросили девочку посидеть на скамейке у дома и, так сказать, проследить, чтобы их лошади, стоящие у коновязи, не убежали — ребёнка там не оказалось. И если Хозия сразу занервничал и начал озираться по сторонам, ища ребёнка глазами в пустынном пейзаже, Датч знал, где она должна быть, а потому после того как сложил забранные вещи в седельную сумку, заглянул на задний двор. Он не прогадал: девочка сидела на земле у могилы (её он заметил, когда они подъезжали к хижине получасом ранее), которая казалась относительно свежей. Ветер дул со свистом, вокруг слышался тихий шелест и скрип сухой травы и веток. Голубое небо кипело в жаре солнечного летнего дня, на горизонте растекаясь по земле. Солнце, казалось, таяло прямо над головами двух мужчин и одной девочки, а его лучи были словно расплавленное золото, которое густо и тяжело лилось на них с небес и обжигало тело.       Датч медленно подошёл к девочке, ожидая обнаружить её плачущей или наоборот, отрешённой — ребёнок либо сталкивается со смертью и тяжело ее переживает, либо не замечает и не осознаёт её совсем, не понимая, как это, когда кто-то покидает мир навсегда. Но когда он приблизился и заглянул девочке в глаза, то заметил на её лице скорее выражение задумчивости и обеспокоенности, озадаченности какой-то мыслью. Он медленно опустился перед ней на одно колено, взял за плечи и хотел спросить её, о чём она задумалась, но не вымолвил и слова — он не мог перестать смотреть в её задумчивые, серьёзные глаза, чуть сощуренные от яркого блеска солнца и горячего сухого воздуха. Её длинные светлые реснички торчали во все стороны, подчёркивая округлость её глаз. В их заострённых уголках реснички спутывались и создавали подобие тонкой стрелочки. Мужчина также заметил, как её брови чуть нахмурились — между ними виднелась маленькая, едва заметная, складка. Напрашивался вопрос: «Как ребёнок может выглядеть так серьёзно и взросло?»       — Если я уеду, не обидятся ли мама с сестрой? Не расстроятся из-за меня, если я оставлю их тут? — неожиданно спросила девочка, глядя на странного нарядного дядю, что сидел перед ней. Что-то в нём придавало ей уверенности в том, что он сможет ответить на любые её вопросы.       Датч взглянул на каменный крест, стоящий на небольшом бугорке в песчаной горячей земле. На нём он разглядел надпись: «Джулиана Киссел и её дочь Рита Киссел», с следующими датами: «1860 — 1886, 1886». Датч, осознав, что в могиле два человека, глубоко вздохнул и снял шляпу: было очевидно, что скорее всего женщина умерла вскоре после родов, и новорождённая дочь тоже. Датч взглянул на девочку, которая всё ещё ждала его ответа. Прежде чем что-то сказать, он надел на её непокрытую голову свою шляпу, опасаясь, что она получит солнечный удар.       — Нет, милое дитя, они не обидятся на тебя. Они будут рады, если ты продолжишь жить ради них и будешь бороться. — сказал он, прикоснувшись к её плечу нежно и мягко. Девочка опустила взгляд в пол, словно она обдумывала его слова и решала, стоит ли ему поверить.       — Мне некуда идти, сэр. — ответила ему девочка. — Моего папы нету уже как два месяца. — после этих слов её глаза блеснули страхом и удивительно взрослой печалью.       — Я знаю, крошка. — кивнул Датч, словно приняв решение в своих мыслях. — Давай мы съездим в город и поедим, а потом поищем твоего папу, что ты скажешь на это? — спросил он как можно дружелюбнее. К сожалению, ему уже давно стало ясно, что папу девочки вряд ли стоит даже пробовать искать…       Малышка посмотрела на него внимательными глазами, сложила ручки в замок, сжимая свои маленькие пальцы, но потом слегка улыбнулась и закивала, делая полшага навстречу мужчине. Жест детского доверия нельзя ни с чем спутать: Датч тепло улыбнулся и легко подхватил девочку в свои большие и сильные руки. Она обхватила его мокрую шею и посмотрела в сторону Хозии, который ждал их с лошадьми. Девочка тут же почувствовала, что провинилась: кажется, до того, как она успела отвлечься и забыть это, худощавый дядя просил её последить за лошадьми… Но когда Датч подошёл к другу и посадил девочку на свою лошадь, а затем залез сам, Хозия улыбнулся ей так, словно пытался подбодрить. И хотя девочка была немного обеспокоена, она ответила настороженной улыбкой, чтобы не расстраивать этих людей.       — Обещай держаться покрепче, дитя. — произнёс Датч, придерживая девочку рукой. — Мы будем ехать быстро.       — Хорошо! — чуть веселее ответил ребёнок, хватаясь за луку на седле. Она не осмелилась сказать мужчинам о том, что раньше никогда быстро не каталась, но Хозия заметил, как у девочки на лице появилась лёгкая улыбка восторга. Перед тем как наконец отправиться, Датч проверил, крепко ли сидит девочка в седле, а затем провёл рукой по своим блестящим, густым, влажным от пота волосам.       Мужчины пришпорили лошадей и понеслись в путь, исчезнув из вида хижины всего за несколько минут. Пейзаж вокруг домика замер: ветер будто бы осел на землю, играя с сухой травой и песком, солнце застыло в небе, опуская вниз очередную волну оглушающего жара, и все животные застыли, не находя в себе силы двигаться в такой погоде. Деревянный домик был единственной тёмной точкой посреди красной пустыни, и издалека вообще выглядел сгоревшим из-за тёмного цвета дерева. За ним никто не ухаживал уже пару месяцев, а потому на крыше, окнах, крыльце и ступеньках уже осел рыжий песок. Ещё недавно это был дом для молодой семьи, в котором царила любовь и надежда, а теперь стал заброшенной хижиной, из которой только что забрали последнюю и самую главную ценность — видимо, таков цикл этой жизни.              Путь был недолгий: хижина находилась всего в нескольких километрах к северу от Тамблвида. Датч и Хозия возвращали девочку в город, в котором она провела несколько месяцев, скитаясь и попрошайничая. К её счастью, там к ней многие относились с теплом и сочувствием, и лишь благодаря доброте некоторых горожан она выжила: в городе хорошо знали её отца, который периодически работал в почтовом отделении Бенедикт-пойнт, а также помогал писать письма тем, кто был недостаточно образован. Его жену, мать девочки, тоже видели несколько раз: она была неплохой швеёй, а потому мастерила некоторым вещи на заказ или же чинила их. Они изредка продавали свежие куриные яйца или молоко за намного меньшую цену, чем с любого другого ранчо в округе. Горожане, в основном неприветливые и настороженные, к этой трудолюбивой и дружелюбной семье относились на удивление благосклонно. Пара прибыла в штат около года назад с маленькой дочкой и поселилась в отдалении, в маленькой хижине со скромным хозяйством в виде нескольких кур, коровы, а также маленькой повозки. Более того, молодая и крепкая семья вызывала у жителей пыльного и тихого городка некоторое любопытство: сначала все заметили, что у отца семейства, Льюиса, имеется странный акцент, который никто не мог определить, когда как его жена, Джулиана, почти не говорила, а когда ей всё же приходилось это делать, все сразу осознавали, что на английском она говорить почти не умеет. Льюис же часто путался в артиклях, порой ставил слова в предложении в неправильном порядке, а также произносил звук «Р» не просто отчётливо, а даже раскатисто, что всегда удивляло собеседников до расширенных глаз.

— Ого, письмо из Скарлет-Медоуз, Роудс. Это же достаточно далеко, верно? — спросил как-то Мистер Льюис Киссел, помогая местному почтальону разбирать прибывшие письма.

Фред Пиннер, мужчина лет 35, работал в почтовом отделении Бенедикт-Пойнт на протяжении 10 лет и вот уже как два года был здесь начальником. Прошлого пристрелили проезжающие через штат пьяные бандиты после того, как во время небольшого и неорганизованного ограбления в сейфе с деньгами они обнаружили всего 12 долларов. Льюис был всего немного моложе Фреда, и несмотря на то, что даже нравился ему, порой казался странным и чужим. Поэтому, услышав из своего окошка, как мистер Киссел произносит «Скарлет-Медоуз и Роудс» практически рыча (вряд ли стоит даже объяснять, как его раздражало, когда мистер Киссел обращался к нему по имени или фамилии), Фред нахмурил свои густые и светлые, чуть рыжие брови, и сказал:

— Чёрт, Льюис, как ты вообще это выговариваешь? Я таких дефектов речи не замечал даже у индейских детей.

Мистер Киссел поднял голову и взглянул на начальника, виновато улыбнувшись, а затем перевёл взгляд на адрес на том же конверте и ещё раз прочитал название вслух, но в этот раз правильнее.

— Да, знаю, всё никак не переучусь. — сказал Льюис спустя полминуты, до этого размышляя о чём-то вслух еле слышно. В его глазах теперь горел какой-то огонёк: будто за этот короткий промежуток времени он оказался где-то далеко, выиграл там сотню долларов, а затем вернулся назад довольным победителем.

— Откуда ты, скажи в конце концов? Ты уже какой раз увиливаешь от ответа. Даже если там ты натворил дел, я уверен, что это место настолько далеко, что мы не сможем тебя сдать даже при большом желании. — Фред усмехнулся и облокотился через окошко, глядя как Льюис и его помощник разбирают письма.

— Я из России. — коротко ответил мистер Киссел, запечатывая пачку с несколькими письмами, которые должны были быть направлены в Блэкуотер.

И Фред, и почтальон Марвин, забирающий пачку из рук Льюиса, удивлённо переглянулись, будто бы спрашивая друг друга, стоит ли воспринимать эти слова всерьёз.

      Но мистер Киссел не солгал. Он и его жена Джулиана, правда были русскими, бежавшими на американский запад от преследования как от властей, так и от семьи Льюиса и прошлого Джулианы. Здесь они надеялись снискать свободу и покой, начать всё заново, взяв новые имена и став кем-то другим. Они любили друг друга и не переставали мечтать о покупке ранчо где-нибудь на северо-западе Соединённых Штатов. Пара была готова усердно и честно работать, и у Льюиса даже было высшее образование, а потому они надеялись, что у них есть все шансы исполнить свою «раннюю» американскую мечту. Однако судьба, как это зачастую бывает, распорядилась иначе. Или же кто-то другой, невидимый, неощутимый, но всесильный и не дремлющий, исполняя свой высший и непостижимый нами план, пожертвовал двумя влюблёнными и их ребёнком ради чего-то большего.       Путь до Тамблвида занял не более получаса, но для троих путников он тянулся невыносимо долго. В пустыне каждый день, когда солнце оказывалось в зените, природа вокруг буквально замирала. И если в этот самый час встать где-то посреди пустыни совсем одному, не двигаться и особо не думать, то покажется, что вы оказались вне рамок времени. Могло создаться впечатление, что именно здесь вы рискуете застрять в некой временной петле и просто сгореть на солнце, а если же вы попробуете пойти в сторону вроде бы близкого города за спасением, то случайно не обнаружите его там, и будете бежать вперёд, сначала поглощённые паникой, а потом медленно брести, скованные мучительным страхом, чувствуя, как обезвоживание уже валит вас с ног, а смерть крадётся за вами по пескам, ускоряясь и приближаясь с каждым вашим усиленным, но тщетным шагом.       Другое дело, когда вы не стоите, а скачете на лошади хотя бы медленным галопом по дороге — смерть осталась где-то далеко позади, медленно следуя за вами, и когда вы скроетесь с её глаз, следящих за вами из самого сердца пустыни — она переместит свой взор на кого-то другого.       В пути Датч и Хозия почти не говорили: мысли каждого были где-то далеко, и мужчины не замечали ни пейзаж, ни друг друга. А вот девочка вся была поглощена лишь текущим моментом: как периодически всхрапывала лошадь, будто давясь сухим и горячим воздухом, какая у нее была мягкая грива, как весело было подскакивать в седле — настолько, что кажется вот-вот упадёшь, но крепкая рука Датча каждый раз неосознанно прижимала ребёнка к себе. И как приятно было спустя столь долгое время снова оказаться в заботливых и надёжных объятиях взрослого, пусть и кого-то совсем незнакомого, но хорошего! Девочка даже не переживала о том, что будет дальше, что ей сегодня кушать или куда пойти на ночь — она поняла и почувствовала, что эти важные и немного странные на её взгляд мужчины решат это вместо неё намного лучше и правильнее — за эти несколько месяцев малышка так и не поняла до конца, как жить в этом мире одной и что делать, что, впрочем, для её шестилетнего возраста совсем неудивительно.       Шляпа Датча почти скатилась девочке на глаза, а потому, всё ещё держась за луку одной рукой, другой девочка подправила её. Теперь глаза ребёнка внимательно и с интересом рассматривали пейзаж: вот красный песок, который напоминал девочке молотый кофе, что пили родители, вот сухие и грубые камни — девочке на себе ощущала, как эти камни хотят пить, а вот колючие и большие кактусы, которые раньше по ночам, когда девочка выглядывала в окно, напоминали ей страшных худых людей. А сейчас, вблизи и при свете дня, они выглядели лишь как причудливые фигуры и совсем её не пугали. Девочка подняла свой взгляд к небу — его ярко-голубой цвет ослеплял, но казался девочке невероятно красивым, и ей хотелось смотреть на него как можно дольше, пока к глазам не начали подступать слёзы. Шляпа совсем скатилась с головы назад, и солнце ударило своими лучами девочке в лицо. Она не успела захлопнуть глаза вовремя и чихнула (всегда чихала, когда смотрела на яркий свет), и этот чих вывел Датча из размышлений: он подхватил шляпу и надел девочке обратно на голову.       — Будь здорова! — задорно произнёс Датч своим гулким и мелодичным голосом.       — Спасибо. — ответила девочка, пытаясь обернуться назад и посмотреть на мужчину, но ей не удалось.       — Вот мы и прибыли. — послышался голос Хозии справа.       Девочка резко посмотрела вперёд и увидела, как у дороги, заходящей на скалу, по бокам стали виднеться части потемневших деревянных зданий. Это место было ей очень знакомо — в конце апреля она пришла по этой же дороге в город пешком, ни разу не посетив родной дом до сегодняшнего дня. Мужчины слегка замедлили лошадей, въезжая в город, и направились в сторону салуна. Горячий и сухой ветер слабо взметнул светлые локоны девочки вверх, и часть её волос прилипла к шее Датча. Мужчина аккуратно стянул её золотые и длинные нити, перебросив спутанную копну девочки ей через плечо. Она почувствовала, какими мокрыми были его руки, затем повернула голову в сторону: Хозия обтирал мокрый лоб не менее влажным платком, который попросту не успевал высохнуть. Девочка прикоснулась к своей шее — отчего-то на ней почти не было пота и ей совсем не было жарко.       Тамблвид в середине дня был столь же необитаем и тих, как сама пустыня. На первый взгляд казалось, что город абсолютно пуст: вокруг ни людей, ни животных, будто бы все они покинули его совсем недавно. Слышно лишь жужжание мух, стрекотание сверчков, сухой треск травы под горячим ветром и шипение песка под копытами лошадей. Писк ветряной мельницы, который девочка так привыкла слышать, днём ей всегда казался жалобней. Но вот кто-то закашлял в окне здания на втором этаже, а на заднем дворе местного магазина хлопнула деревянная дверь. Стол мясника, стоявший посреди улицы, был покрыт свежей, стремительно засыхавшей кровью, поилки для лошадей были заполнены водой. Вдруг, где-то справа раздался звон церковного колокола, возвещавшего, что пробил полдень — и стало ясно, что вся жизнь просто спряталась от горячего, опасного светила, хищно наблюдавшего за всем с голубых небес.       По мере приближения к салуну тишину пустыни стала также разбавлять весёлая, но фальшивая мелодия на пианино. Датч и Хозия подъехали к коновязи, а девочке уже не терпелось слезть и побежать в салун: эту мелодию точно играет мистер Гарсиа, и судя по задорному мотиву он уже успел выпить, а значит обязательно покатает её на спине. Хозия слез с лошади первым и подошёл к коню Датча, чтобы спустить малышку. Но прежде чем протянуть к нему руки, девочка сняла шляпу с головы и робко протянула её Датчу, который только что спустился на землю. Девочке показалось, что мужчина слегка удивился её жесту: его чёрные выразительные глаза на мгновение округлились, но затем сщурились, а его густые брови расслабились и слегка поднялись вверх. Девочка опустила взгляд и увидела, что Датч тепло и нежно ей улыбается, отчего и она ответила ему чистой, детской и искренней улыбкой. Он взял свою шляпу из её рук и тихо поблагодарил, а она потянулась к Хозии, чтобы тот скорее спустил её вниз. Но вместо этого Хозия так и оставил девочку в своих руках и понёс её ко входу в салун. Ах, как давно её не носили на руках! Девочка вспомнила, как папа или мама всегда таскали её, когда она уставала.       «Этот добрый мужчина, значит, догадался, что у меня болят ножки. Какой же он тоже добрый!» — подумала она про себя, а затем обхватила тощую шею Хозии и доверчиво прижалась к нему.       Датч вальяжно вошёл в салун, придержав одну из ставен для Хозии. Он достал из кармана рубашки трубку и начал заталкивать в неё табак, попутно оглядывая салун. В нём в середине дня был лишь бармен и сам мистер Гарсиа, который подсказал им где искать дом девочки прежде.       — Мистер Гарсиа! — воскликнула девочка и выскользнула из рук Хозии.       Мистер Гарсиа резко обернулся на её голос, радостно улыбнулся и стукнул руками по клавишам, таким образом заявляя о конце своего выступления. Хозия слегка дёрнулся от громкого стука и крика несчастных клавиш, которые однажды точно разлетятся во все стороны после одного из таких радостных ударов. А вот девочка и бармен даже глазом не моргнули — они к этому привыкли.       Это был маленький мексиканец лет сорока пяти, с круглым и большим загорелым лицом и лохматыми, чёрными с проседью волосами. Его маленькие тёмные глаза прятались под пышными, но узкими бровями. Большой нос мистера Гарсиа улыбнулся вместе с его ртом: ноздри поднялись вслед за уголками губ, а добрые глаза окружило множество морщинок. Сквозь его сухую и жёсткую щетину ко всему прочему проглядывались ямочки на щеках, отчего лицо его казалось беззаветно добрым.       — Маленькая Китти! — весело загудел он, раскрывая свои короткие руки с такими же маленькими и пухлыми пальцами. Он легко подхватил ребёнка и покружил, заставив девочку рассмеяться. Она не отрывала взгляда от его доброго и простого лица, но её любопытство всегда вызывал один передний, ярко сияющий золотой зуб, в котором она даже могла разглядеть отражение своего силуэта. — Как ты покаталась? Побывала дома?       И пока девочка стала рассказывать своему единственному настоящему другу в этом городе о лошади, на которой она так быстро скакала, Датч и Хозия приблизились к барной стойке и заказали по напитку.       — Ну что, нашли что-нибудь, джентельмены? — спросил их бармен и владелец этого салуна, Труман Бриггс. Он разлил им виски и налил себе стаканчик, предвидя долгий разговор.       — Ничего, что подсказало бы нам, куда делся её отец. — ответил Хозия, разглядывая рюмку в своей руке.       — Но мы нашли это. — гордо и важно заметил Датч, попутно выкладывая на барную стойку дневник Льюиса Киссела. — Предполагаю, что это его дневник. И я думаю, в нём могут быть подсказки.       Труман осушил свой стакан, слегка нахмурился и открыл дневник, быстро листая страницы и просматривая их. В момент, когда он вернул дневник Датчу и прежде, чем он успел заговорить, задняя дверь отворилась и в комнату вошла женщина — его жена Минни. В руках она несла таз с сырым птичьим мясом.       — Ну, — Труман скривил лицо, мягко и бесшумно отодвигая свой стакан куда-то в сторону, — может что-то и узнаете. — он пожал плечами. — Только какой толк? Этого парня на свете уже нет, а она, — он кивнул в сторону девочки, которая сидела за пианино и пыталась что-то сыграть под руководством мистера Гарсиа. — сирота. И жива она только благодаря некоторым добрым людям…       Он посмотрел чуть в сторону и вниз, а затем на свою жену, которая медленно подняла третью пустую рюмку. Она грозно взглянула на мужа своими серыми, унылыми глазами и уже хотела отнести стакан к мойке, как её остановил прельщающий голос Датча:       — Вы знаете, девочке и правда повезло. — грандиозно признал он, в основном обращаясь к Минни, лицо которой слегка подобрело, когда Датч заговорил. — Не каждый день судьба посылает людей, у которых хватает силы и доброты остановиться и позаботиться о чужом ребёнке. — она сама не заметила, как поставила стакан обратно на барную стойку. Датч смерил женщину глубоким и томительным взглядом, отчего её плечи напряглись. Она очарованно взглянула на него исподлобья. — Мистер Гарсиа, — тихо продолжил Датч, наклонившись ближе к паре, — он её опекает?       Миссис Бриггс ещё несколько секунд не могла оторвать глаз от лица Датча, пытаясь придумать, как бы ей ответить ему так, чтобы он поверил, что она столь же умна, обаятельна и непостижима, но не смогла, а потому смущённо отвернулась и принялась разделывать мясо на столешнице позади бара. Женщине уже с прошлого вечера казалось, что этот мужчина порой на неё смотрит. Труман же взглянул на Датча с благодарностью (совсем не заметив, как засияла его жена у него за спиной) и продолжил беседу с двумя мужчинами.       — Нет, просто порой заботится, как и все мы. В основном учит играть её на пианино и иногда кормит её у нас на свои деньги, когда приходит выпить. Но у него свои дети, живут они бедно и, насколько я понял, жена отказалась принять девочку.       — И где же она ночевала все эти три месяца? — спросил Хозия, как показалось Труману, с некоторым укором. Однако, Хозия заметил игру Датча и всего лишь пытался скрыть усмешку под серьёзным видом.       — Ну, — мистер Бриггс расправил плечи и незаметно потянулся за стоящей рядом бутылкой виски, — где придётся. — ответил он, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо. Затем Труман подлил веселящего напитка Хозии и Датчу, незаметно плеснув в стакан и себе. — Иногда мы оставляли её спать на втором этаже, если никто не играл в покер. В другие дни пастор Говард разрешал Китти ночевать в церкви, но там ей не очень нравилось. Чаще всего Таннеры забирали её себе, ну, мясник и его жена, они по детишкам с ума сходят, своего никак не заведут. — закончил он, тихо пропустив ещё одну порцию виски.       За это время Минни догадалась, какой образ ей стоит поддерживать в присутствии этого загадочного и элегантного мужчины, повернулась и добавила к словам мужа:       — А я уговаривала её забрать эту милую малышку себе. — заговорила она, сложив руки у груди в невинной манере. — Говорила: «Мейбл, она послана вам Богом, это ваша дочь, ты станешь ей прекрасной матерью!» — эта фраза из её уст прозвучала так, будто её произносила не жена хозяина салуна в Тамблвиде, а жена хотя бы владельца маленького состояния. — А она, эта глупая женщина, лишь качала головой, мол Генри хочет своего! Да что он понимает, её этот Генри… — взволнованно пролепетала она и сокрушённо взглянула на Датча.       Труман нахмурился на слова жены: он лишь помнил, как она называла девочку замухрышкой и брезгала даже здороваться с Мейбл Таннер, потому что та обнимала Китти и оставляла её у себя дома. Кажется, и мистер Гарсиа обернулся на них, услыхав эту нелепицу: Минни впервые за целую фразу не произнесла ни одного матерного слова. Хозия скрыл улыбку, выпив свой виски — он скривился от крепости напитка больше, чем следовало. А вот в глазах Датча загорелся весёлый огонёк, и он наконец ответил миссис Бриггс, которая сгорала от нетерпения вновь услышать его пленительный голос:       — Бога нет, дорогая миссис Бриггс. Только добрые женщины, способные на искреннюю любовь к чужому ребёнку и заботу о нём. Было бы побольше таких, как эта уважаемая миссис Таннер… Хотел бы я увидеть эту святейшую женщину! — воскликнул он и хлопнул своей широкой ладонью по столу вместе со стуком своего толстого золотого кольца.       Лицо Минни скривилось, её руки замяли друг друга, а глаза стали блёклыми и обиженными. Её грудь опустилась, поза стала беспристрастной, и она, поведя бровью, вернулась к своей работе, больше не желая участвовать в разговоре. Ко всему прочему, миссис Бриггс резко схватила стакан, из которого ранее пил Труман со стойки и шумно стала полоскать его в мойке.       Мистер Бриггс нервно постучал пальцами по барной стойке: было очевидно, что в голове у него завертелись какие-то скверные мысли, которые он никак не мог собрать воедино. Датч и Хозия переглянулись, и второй, показательно вздохнув, проговорил:       — Что ж, благодарю вас, добрые люди. Мы, пожалуй, пообедаем и поговорим с девочкой. Что у вас тут подают? — спросил он, очевидно обращаясь к Минни, но та даже не взглянула на него.       — Вот. — Труман достал меню с полки под стойкой и раздражённо передал Хозии.       Датч и Хозия, как будто ничего не произошло, вежливо заказали целых четыре порции ростбифа и одну порцию чили — для девочки обед из двух позиций, так как она выглядела слишком худой. Пара молча приняла заказ, а Датч и Хозия выбрали большой круглый стол за лестницей у окна, придвинув к стоящим там трём стульям четвёртый для Артура, который вскоре должен был к ним присоединиться. Они мягко подозвали девочку к себе, и Китти, виновато взглянув на мистера Гарсию и как бы спрашивая его разрешения, радостно побежала к столу, когда тот одобрительно и с улыбкой отпустил её. Датч был непривычно нежен: помог девочке залезть на стул и придвинул её поближе к столу, мягко потрепав её по лохматой головке.       Китти одарила мужчину милой наивной улыбкой, затем передав её и Хозии вместе со своим благодарным взглядом — девочка давно заметила, что этот человек мало говорит, но много наблюдает за ней. Ей подумалось, что если она не будет замечать его и выражать ему свою почтительность (как она привыкла), то он огорчится и уже не будет к ней так добр. Однако именно в его глаза она смотрела без смущения — за ними не было и капли строгости, лишь добрая проникновенность.       — Ну что ж, — начал Датч, сложив руки на столе и чуть наклонившись вперёд, — тебя зовут Китти Киссел, верно?       — Да, Китти Киссел. — робко ответила девочка. Звук «с» в своей фамилии она прошипела слишком протяжённо, чем заставила мужчин улыбнуться. — Точнее, меня зовут Катрина Киссел. Только все всегда зовут меня Китти.       — А как больше нравится тебе, дитя? — спросил её Хозия.       Девочка недолго подумала, а затем уверенно ответила, энергично кивнув головой:       — Китти мне нравится больше.       — Скажи нам, дорогая Китти, ты не против с нами поговорить? — решил узнать Датч прежде, чем задать интересующий вопрос.       — Не против… — повторила его слова девочка, удивлённая такому вопросу. До этого у неё о таком не спрашивали.       Датч решил узнать как можно больше прежде, чем им принесут обед — ведь после этого девочка будет есть и он не хотел бы её отвлекать. А потому он спросил, кем были её родители, чем они занимались и что она может рассказать о своей жизни.       — Не бойся, Китти. — сказал Хозия, погладив её по плечу. — Ты можешь рассказать нам всё, а мы постараемся тебе помочь.       Девочка улыбнулась в ответ на эти слова, и потихоньку начала свой долгий рассказ. Речь её была простой, чуть нескладной и неупорядоченной, но подробной — дети любят включать все детали, которые им кажутся интересными. Датч пару раз хотел прервать её, чтобы что-то спросить или уточнить, но Хозия каждый раз останавливал его знаком руки, позволяя девочке говорить беспрерывно. Очень вскоре она так увлеклась и расслабилась, что стала говорить быстрее и будто даже честнее, качая своими свисающими со стула ножками и разглядывая всё вокруг себя. Двое мужчин, при этом, внимательно слушали, и хотя девочка рассказала лишь о своей жизни в течение последнего года, её рассказ оказался весьма интересным…

***

Январь 1894 года.

      Обычно в столь поздний час на лагерь опускается долгожданная, лёгкая прохлада, но этой ночью жар дня задержался чуть дольше — ему не давали покинуть землю плотные облака, укрывшие пустыню ещё до заката. Было заметно мрачнее, чем в ясные дни, и лишь вдалеке с южного горизонта небо изредка озарялось вспышками молний. Воздух был влажным и густым, даже слегка тяжёлым: под ним устало опускались плечи, а взмокшие волосы неприятно липли ко лбу и шее. Китти то и дело вытирала с себя влагу платком, что помогало ненадолго, и лишь порой сквозь лагерь проносилась тёплая волна ветра, принося мимолётное облегчение подобием свежести. Костёр горел слабо, даже болезненно, но никто уже не подкидывал дров — вот-вот нагрянет сильный шторм и унесёт угли прочь, оставив после огня лишь тёмное пятно на земле. Китти сидела, прикрыв плечи покрывалом: она уже несколько раз скидывала его из-за духоты, а затем надевала обратно из-за приближающейся прохлады. Она глядела в угасающий огонь, тяжело и устало дыша, пока Хавьер сидел рядом и играл ей на гитаре песню, которую любила его мать. Все остальные уже спали, и лишь двое молодых людей до сих пор говорили у костра.       Хавьер был с бандой всего месяц, и в этот вечер Китти и он впервые полноценно пообщались — всё это время она смущалась заговорить с ним о чём-то сама, хотя он был ей интересен, но сегодня после ужина, когда Китти задумчиво сидела у огня, ожидая шторма, Хавьер пришёл сам. Сначала они ещё раз посмеялись со всем уже знакомой истории его с Датчем знакомства, потом Китти спрашивала у него, чем он занимался в Мексике и как попал сюда, а дошло всё до разговора о том, кто он сам, что он помнит из детства и что желает найти. Шёл уже третий час их посиделок, а шторм, который Китти так хотела встретить, никак не приходил. И хотя Хавьер уже рассказал о себе вроде бы всё, что хотел, они не расходились: договорились дождаться прихода грозы вместе. На горизонте вновь вспыхнула молния, в этот раз намного ближе, и Китти с восторгом взглянула на небосвод: лишь на секунду она успела разглядеть, как зловеще и могуче выглядели тучи над их головами, как быстро они плыли вперёд и клокотали. Мелодия Хавьера подошла к концу, Китти взглянула на него и кротко улыбнулась: в темноте мягкий свет угасающего костра позволил ей разглядеть выражение его лица. Знакомая печаль в глазах, смотрящих прямо в пламя, едва заметная улыбка на губах и чуть нахмуренные брови — Китти знала, что сейчас он где-то глубоко в своих мыслях, далеко от неё в воспоминаниях о безвозвратном прошлом или мечтах о потерянной любви. Он рассказал Китти о девушке Альме, которую он любил и за которую вызвал на дуэль какого-то бывшего влиятельного военного, докучавшего ей нежелательным вниманием. Хавьер, разумеется, убил его, и потому был вынужден бежать из Мексики, чтобы защитить семью и спасти свою жизнь. Должно быть, он вспоминал о ней и о родине, представлял сейчас, как иначе могла бы сложиться их история, будь судьба к ним чуть милосерднее.       «Хотелось бы узнать, о чём он думает прямо сейчас… Но не стоит — нужно просто помолчать.» — подумала про себя пятнадцатилетняя Китти и, задержав свой взгляд на лице Хавьера ещё на мгновение, перевела его на тёмную пустыню. Сейчас она была сплошным тёмным полотном, а Китти ещё недолго и невольно разглядывала размытое изображение двадцатитрёхлетнего мужчины, отпечатавшееся огнём на её глазах. Это желание незаметно посмотреть на него подольше смущало и пугало одновременно: ей казалось, в мире не могло быть ни одного парня, который мог бы показаться ей хотя бы просто приглядным, кроме Джона. Но в Хавьере её внимание привлекла не внешность, а задумчивость, загадочность и приветливость, которой она совсем не ожидала. Китти тихо и неуследимо радовалась, что у неё, кажется, появился новый, хороший друг, который даже может её понять, ведь томное страдание от любви уже было знакомо и её юной душе…       — Китти, расскажи теперь ты о себе. Прости, ты так внимательно и понимающе меня слушала, что я не мог перестать говорить, querida amiga. — Хавьер добро усмехнулся и сделал глоток виски из бутылки. «Querida amiga» он её называл в течение последнего часа: Китти не понимала, это потому, что они неплохо поладили или потому, что он хорошо выпил. Возможно, и то и другое…       Китти приветливо и слегка стеснительно улыбнулась: она редко рассказывала о себе, потому что было некому. Она даже не знала, с чего начать, а потому некоторое время молчала, усердно думая, что Хавьер не мог не заметить.       — Кем были твои родители? — спросил он с улыбкой, отложив гитару в сторону и расположившись на земле поудобнее. Он ещё плохо говорил по-английски, но в течение всей их беседы Китти прекрасно его понимала, что придало ему некоторой уверенности.       — Что ж, — тихо проговорила Китти, — я знаю и помню не так много, но всё же. Мои родители были эмигрантами из Российской империи, прибывшими в Америку со мной на руках: я, вроде бы, родилась в Гамбурге по пути сюда. Мой отец, Льюис Киссел, был дворянином из состоятельной семьи, а мама — актрисой маленького театра, её звали Джулиана. Они полюбили друг друга и отец захотел жениться на матери, несмотря на то, что она ему не подходила по статусу. Насколько я знаю, мой дедушка был важным государственным деятелем при царе и брак его наследника с актрисой был бы позором. В общем, родители всячески пытались остановить моего отца, но он всё же женился на моей матери, заключив брак в православной церкви. Вскоре бабушка и дедушка отреклись от моего отца, но не только из-за этого брака. Он участвовал в некоем революционном движении со своими товарищами, тоже студентами, и мой дедушка, узнав это, больше не желал видеть его в их доме, но сдавать сына не стал. Мой отец тайно получил немного денег на жизнь от своей матери, которая его пожалела. Но вскоре власти стали преследовать людей за эту деятельность, а моя мать оказалась беременна мною, и они решили бежать в Европу пока было не поздно. Они прожили там несколько месяцев прежде чем решили мигрировать уже в Америку. Я… ничего не помню о нашей жизни до моих шести лет — знаю лишь по дневнику отца, что некоторое время они пожили в Нью-Йорке, затем решили уйти на запад и в итоге поселились в Тамблвиде, заведя небольшое хозяйство. Там меня и подобрали Датч, Хозия и Артур, после того как моя мама умерла во время родов, а папа пропал. — нескладно объяснила Китти, стараясь не вдаваться в подробности. За свои невыносимо длинные рассказы она уже не раз получала замечание от других — в потоке её мыслей слушатель мог легко потерять нить повествования…       Всё это время Хавьер внимательно слушал Китти, не сводя с неё взгляда. И хотя она тоже всегда так делала, оказаться под внимательными и настойчивым взглядом другого было неловко.       — Получается, ты дочь революционера. — усмехнулся Хавьер. — Совсем не ожидал, что мы окажемся так похожи. — он тихо посмеялся, будто о чём-то попутно задумавшись. Китти было очень приятно несмотря на то, что она не совсем понимала, что Хавьер имеет ввиду. — Как же вы встретились? — спросил он, имея ввиду банду.       Китти потупила взгляд в землю: ей потребовалось пара мгновений, чтобы воспроизвести в памяти то время. Она ласково улыбнулась: воспоминание было светлым и тёплым, ведь в тот день она обрела новую настоящую семью. Она рассказала Хавьеру о том, как она выживала в городе несколько месяцев и как встретила Датча, Хозию и Артура в один жаркий день в местном салуне: она предложила спеть им песню за 50 центов, и получив плату, исполнила «The Streets Of Laredo», покачиваясь и мягко водя руками под мелодию. В конце песни она получила ещё по 50 центов от Артура и Хозии, а затем провела с ними весь день, пока они пытались что-то о ней выяснить. В памяти до сих пор осталось ощущение приятной, долгожданной сытости от поедания чили и ростбифа в тот вечер, спокойствия рядом с мужчинами, радости и лёгкой грусти, когда к вечеру они приняли решение забрать девочку в лагерь. Они тогда посчитали, что это на время, пока они не найдут для неё хороший детский дом или людей, которые о ней позаботятся: но Китти быстро полюбилась всем и её, конечно, оставили и воспитали всей бандой, как Джона.       — Выходит Датч вырастил вас обоих. — произнёс Хавьер, выслушав её. По его тону Китти поняла, что он лишь больше зауважал Датча. — Джон мне рассказывал, как Датч научил его читать, стрелять, охотиться и выживать, почти как отец.       — Да, — робко подкрепила Китти, — и меня он многому научил. Впрочем, как и остальные. Хозия тоже мне как отец, а Сьюзан и Бесси — словно матери. Мне правда очень повезло их повстречать и, если честно, я счастлива, что выросла с этими людьми. Обо мне всегда заботились и любили, поэтому для меня это не банда, а семья. И ты, Хавьер, теперь тоже член этой семьи. — чуть тише произнесла Китти в конце. Она посчитала нужным сказать это несмотря на смущение.       Хавьер еле заметно улыбнулся, смотря сквозь Китти. Затем он медленно закивал, опуская голову на свою ладонь: локоть упирался в колено и его поза была теперь частично отвёрнутой от девушки. Он снова задумался или, возможно, уже просто засыпал. Китти взглянула на бутылку, что стояла рядом с ним на земле: она была почти пуста. Ей не в редкость было общаться с пьяными людьми, но всё оказывалось гораздо сложнее, если они становились ещё и грустными. В такие моменты Китти не знала, что делать: стоит ли перевести тему, рассказать что-то ещё или спросить затихшего собеседника о чувствах. Поэтому она вновь просто молчала. Благо, уже спустя минуту неловкая для Китти тишина была прервана ужасающим, гудящим воем: с долины снизу вдруг завыли койоты. Китти никогда не слышала такого прежде. Ей часто приходилось слышать разных диких животных, в том числе и койотов, но она впервые слышала, чтобы они пели всей стаей. Их вопли сливались с то и дело громыхающим, приближающимся громом, наводя трепет на Китти и Хавьера. Это было похоже на некое мистическое предзнаменование, проникшее прямо в сердце Китти и наполнившее её волнением. Вдвоём они поднялись со своих мест и подошли к краю лагеря, к обрыву выступа холма, на котором располагался лагерь. Вдали сквозь тьму и густой, влажный воздух едва виднелись огни Тумстоуна. Днём посреди пустыни он выглядел совершенно неприметно и даже мертвенно; ночь же вдыхала в город жизнь. Вой койотов доносился поблизости снизу, но увидеть во тьме их было невозможно. Китти взглянула на Хавьера: она едва могла разглядеть его лицо, но она чувствовала, что он смотрит на неё в ответ.       — Гроза уже близко. Поэтому они поют. Я нередко слышал такое в Мексике в своей родной деревне перед дождём. — сказал Хавьер, как Китти показалось, уже более трезво.       Стало почти безветренно. Песня койотов была прервана неожиданно громким раскатом грома, которому предшествовала яркая молния, ударившая где-то справа. Китти вздрогнула от оглушительного удара и выпрямила спину: вокруг них стало подозрительно тихо. Хавьер наконец настороженно взглянул на неё: между ними порхнул лёгкий ветерок, тёплый в последний раз, а затем воздух стал холодным и напряжённым. Мягкая волна веяния принесла с собой запах мокрого креозота. Этот аромат вызывал радость и облегчение, каждый вздох теперь давался им легко и даже приятно. Пустыня заплакала от радости. Затем послышалось шуршание песка от падающих на него водяных капель, которые периодически приземлялись и на Китти с Хавьером, а огонь позади них в последний раз ясно просиял. Шторм достиг их.       В следующее мгновение стена ливня обрушилась прямо на них, заполняя пространство шипящим звуком. Потребовалось всего лишь полминуты, чтобы Китти и Хавьер промокли почти насквозь. Девушка рассмеялась: холодный природный душ дарил облегчение от чистоты и свежести. Китти была довольно чувствительной к холоду, однако в этот раз спустила с плеч покрывало, чтобы дождь ещё больше омыл её тело. От холодных капель на груди и шее она вздрогнула, а затем убрала промокшие волосы с лица. Дыхание на миг спёрло, и Китти взглянула на Хавьера. Он тоже снял свой жакет и расстегнул рубашку, умывая лицо в свежей воде. Хотя лагерь расположили поблизости к ручью, воду слишком ценили, чтобы тратить её на банные процедуры.       Молния блеснула где-то совсем близко, и на миг весь лагерь посветлел как средь бела дня. Гром прозвучал так громко, что Китти вздрогнула. Ветер дул холодный и сильный, а потому Китти стала мёрзнуть.       — Дождались всё-таки. — обратилась она к Хавьеру, силясь разглядеть его глаза в темноте. Она потянулась к нему и зацепилась за мокрый рукав рубашки. — Надо скорее укрыться и сменить одежду, не то заболеем. — и девушка потянула его в сторону палаток.       Лагерь спал, но спал настороженно, оставаясь готовым к бою. Над каждой палаткой, словно щит, были натянуты дополнительные полотнища брезента, их темные треугольные силуэты сливались с низким небом. Они не провисали, а были туго натянуты под крутым углом, чтобы вода не задерживалась, а стремительно скатывалась в стороны. От каждой палатки, как лучи, расходились неглубокие, но четкие канавки — траншеи для стока, уже наполненные темным блеском ожидающей воды. Бочки и ведра, обычно стоявшие где попало, теперь выстроились в ряд под струями, бегущими с краев тентов, их металлическое бряцание было частью ночной симфонии дождя. Хавьер и Китти коротко попрощались, и мужчина поспешил в свою палатку, стремясь скорее спрятать гитару, которая уже частично промокла. Он жил в одной палатке с Биллом, храп которого послышался даже сквозь шум ливня, когда вход в палатку приоткрылся. Они в последний раз обменялись взглядами во мгле, прежде чем Китти отправилась к своему месту.       В этом лагере, который банда разбила всего две недели назад, Китти ночевала в одной из повозок, которую плотно обтянули брезентом сверху и с трёх сторон. Внутри была импровизированная постель: тонкий матрас, несколько одеял и маленькая подушка. На краю повозки стояла масляная лампа, которую Китти зажгла, чтобы иметь хоть какой-то источник света. Перед тем как отправиться спать, она быстро сполоснулась под дождём в одной ночнушке, попутно оглядывая лагерь. Её взгляд то и дело устремлялся к одной из палаток. В ней жил Артур, который этой ночью был часовым, и Джон, давно уже спавший. Китти таила надежду, что он вот-вот выйдет из неё покурить…       После вечера с Хавьером ей казалось, что она обрела чуть больше смелости, уверенности, а также лёгкости: почему-то теперь ей было не так страшно признаться в своих чувствах. Если бы только он показался сейчас Китти на глаза, она бы всё восприняла как недвусмысленный, заветный знак судьбы. Она бы осмелилась подойти к нему и сказать всё то, что так долго таила в своей большой и безграничной душе, взглянуть ему в глаза не мельком, а глубоко и искренне, приоткрывая с веками ему свою душу. Шум грозы и дождя скроет её смущение и волнение, а её сердце просияет через грудь во тьме, пыша от любви. Она считала так: «Если я благословлена и любима Господом, то Джон непременно ответит мне взаимностью, наша любовь расцветёт, как американская агава… А если он отвергнет меня, то, должно быть, я такой же заурядный, простой и несчастный человек, как и большинство. Должно быть, я не заслуживаю такой любви: во мне нет ничего примечательного, чтобы получить такой дар.» — разве могла воспитанница Датча думать менее чувственно и глубоко?       Она представляла, как он ответит ей: «И я тебя люблю…» Как они радостно обнимутся, и вся эта ночная буря окажется ликованием природы в честь их союза. Как наконец её сердце перестанет тосковать и изнывать от неизвестности и одиночества, а наполнится счастьем и облегчением. Она впервые ощутит их близость и единение, которые, как она верила, существовали между ними, только они не позволяли себе в этом признаться и отдаться взаимному чувству. Но в равной мере Китти обдумывала и картину отказа: в худшем случае он, вероятно, высмеет её. Однако эту мысль Китти быстро отмела: Джон бы никогда так не поступил с ней. Пожалуй, он лишь неловко, но мягко ей откажет — Джон наверняка давно уже понял, что она влюблена в него, и отвергнет её, не ранив её чувств слишком остро, как настоящий мужчина. Китти мысленно воображала себе, что в таком случае она с достоинством примет его ответ: тьма ночи скроет её омрачённое лицо, а дождь замаскирует возможные слёзы. Тогда ливень будет горьким плачем, а молнии и гром — несчастными, судорожными всхлипываниями. А с утра Китти проснётся безразличной: всё горе уйдёт с утекающей водой.       Но из палатки никто так и не вышел. Китти, потянув время ещё немного, всё же залезла к себе в повозку. Там она обтиралась насухо полотенцем и расчёсывала длинные, светлые волосы пальцами, пока продолжала внутренний монолог. Она уже знала, что утром признаться не осмелится: страх вновь скуёт её тело и вынудит спрятать влюблённый взгляд. Лишь этой ночью, с возбуждением от грома и чистосердечных разговоров, она была достаточно отважна, чтобы раз и навсегда изменить свою маленькую жизнь. Китти в последний раз с надеждой выглянула из повозки: темно и пусто. Она наконец легла, укуталась в одеяла и, проблуждав в своих мыслях ещё минут десять, спокойно уснула. Её маленькое, уставшее тело расслабилось, пряди волос прикрыли лицо, руки умиротворённо поместились у груди, а дыхание углубилось и выровнялось. Больше одеял в эту ночь её грела любовь.       В то же время одна из палаток в лагере тихо приоткрылась: Джон проснулся от громких раскатов грома и журчания набежавшей воды. Он выглянул наружу и решил закурить, попутно дыша мокрым, холодным воздухом. Он и не знал, что ещё совсем недавно некто с таким упованием ожидал его увидеть. Не знал, что творилось на душе у Китти с самого вечера и до недавней поры — такая же буря, как и снаружи. Ему эта ночь показалась паршивой и беспокойной, и он, кинув сигарету подальше от палатки, отправился спать дальше. Это ли не знак?