Том I. Глава I. Люби ближнего твоего, как самого себя.

***

На следующее утро.

      Утро наступило крадучись — обходом, сквозь тучи, которые набрякли за ночь и теперь висели низко, почти касаясь макушек кактусов. Дождь закончился ещё до рассвета, оставив после себя лужи и мокрый, тёмный песок. Сьюзан, Бесси и Пирсон поднялись ещё до того, как стало душно, а потому успели насладиться утренним кофе в свежести и прохладе. Вскоре, один за другим, начали просыпаться остальные, например Джон — он должен был заменить Артура, который был всю ночь часовым.       Он встал с постели, и первым, что он почувствовал, было ощущение песчинок во рту, отчего першило горло. Джон встал, надел рубашку, джинсы, сапоги и шляпу, а затем покинул свою палатку, сразу же сплюнув песок на землю. Просыпаться с песком в одежде, рту и даже глазах для всех уже стало чем-то привычным, но всё таким же неприятным.       Воздух уже начинал густеть, наливаться тяжестью, как тесто. Облака висели неподвижно, и под ними всё замерло в тоскливом ожидании. Песок похрустывал под шагами Джона; уверенный пронзающий ветер развевал его тёмные волосы. Джон подошёл к бочке, что служила умывальником, и пару раз плеснул водой себе в лицо и на волосы, стремясь смыть с себя остатки сна. Холодная дождевая вода вполне его взбодрила, стекая с лица по шее и на грудь. Джон замер над бочкой, глядя, как успокаивается вода. Из глубины на него смотрел кто-то чужой — с тёмными глазами и щетиной, которая уже почти стала бородой. Он моргнул, и чужак моргнул в ответ. «Когда это я успел?» — подумал Джон, но ответа не было.       Он быстро оглянул лагерь: Сьюзан и Бесси собирали бельё и одежду для стирки в тазы, Пирсон, их лагерный повар, отмывал котёл после вчерашнего рагу, Хозия и Датч курили, сидя за столом и что-то весело обсуждая, и только один Дядюшка, лишь недавно проснувшийся, вновь, пока никто не видит, прикорнул, сидя у костра. Артур, по-видимому, ещё не вернулся. И хотя он будет зол, что Джон так задерживается, молодой человек всё же решил быстро привести свой внешний вид в порядок.       Набор для бритья находился прямо за их с Артуром палаткой, и Джон спешно, небрежно, но осторожно сгладил кожу. Он внимательно посмотрел на себя в зеркале: осталась короткая, незаметная и колючая щетина, но выглядел он уже ухоженнее. Его угловатое, грубое лицо, с высокими скулами, острой челюстью и крупным квадратным подбородком за время пребывания в солнечной Аризоне потемнело от загара: в погожие дни на его сухой коже оставался ещё и красный оттенок. Вечно хмурые тёмные брови располагались на тяжёлых надбровных дугах, предававших взгляду мужественность и суровость. Из-под них на своё отражение настороженно глядели небольшие серо-синие глаза с опустившимися внешними уголками. Нос Джона был крупноватым, слегка орлиным, с небольшой горбинкой от перелома в одиннадцать лет, когда он подрался с парнем старше. Джон дышал глубоко, ровно и сильно, от чего его широкие ноздри слегка раздувались. Его резкие и крупные черты лица становились ещё выразительнее в сочетании с бледными, тонкими губами, нижняя из которых была чуть полнее. Пальцами Джон расчесал свои чёрные волосы, что росли по плечи. За последний месяц они приобрели кое-где рыжеватый оттенок, так как выцвели от лучей палящего солнца.       Освежившись, Джон поспешил к главному лагерному костру, где, как всегда, стоял небольшой чайник со свежим кофе. Парень собирался налить две кружки: одну для себя, другую для Артура, которого он намеревался сменить.       — Доброе утро, мой мальчик! — неожиданно громко и весело обратился к нему Датч, сидя за столом и распахивая свои руки в знак приветствия. — Что-то ты сегодня поздно. Бедный Артур уже наверно с ног там валится. — не без скрытого замечания заметил мужчина.       — Ох, Датч, тебе уже пора прекратить называть его мальчиком. — обратилась к нему с улыбкой Бесси, жена Хозии. — Ему ведь уже почти двадцать один.       Бесси украдкой взглянула на Сьюзан, что стояла рядом с ней, держа в руках один таз. Обе женщины давно уже заметили, как Джона стало раздражать, когда с ним обращались, как с мальцом. Давние подруги знали его ещё ребёнком, а потому от их глаз не ускользала ни единая перемена в парне, которого они воспитывали. Сьюзан, как и Датчу, было почти сорок лет, а Бесси — пятьдесят три. И вот сегодня она решилась высказаться при Датче, зная, что её муж уже пробовал объяснить чувства Джона другу, который не воспринимал проблему всерьёз, а Сьюзан ни за что с Датчем не заговорит: горькая давняя обида за разрыв отношений, слегка притупившаяся за годы, вспыхнула с новой силой, когда мужчина привёл в лагерь новую молодую возлюбленную…       — Я всего лишь выражаю так свою любовь. — мягко и с усмешкой произнёс Датч, взмахивая руками.       Сьюзан глянула на Джона, который разливал кофе: выражение его лица было напряжено и недовольно. Он, пожалуй, пропустил бы это мимо ушей, если бы Бесси ничего не сказала: по её замечанию он понял, что все видят в этом проблему, и ему не кажется. Было очевидно: юношеский пыл парня почти достиг предела. Сьюзан, знавшая множество молодых мужчин — и прежде, и теперь, — уже чувствовала: совсем скоро его неопытность и дерзость приведут к чему-то по-настоящему значительному, трагическому и необратимому. Именно это событие оборвёт его ребяческую, несмотря на возраст, пору и положит начало настоящему возмужанию…       — Знаю, Датч, знаю. — ответил ему Джон, поднимаясь с колен. Он постарался звучать как можно более дружелюбно и весело, хотя и Датч, и Хозия сразу заметили его перекошенное от скрываемого раздражения лицо. — Я… Пойду уже к Артуру, ему нужно отдыхать. — после этих слов высокая, стройная, слегка сутулая и жилистая фигура Джона резковато повернулась и направилась прочь от костра к тропе, ведущей вниз с выступа холма.       — Удачи, Джон! — крикнул ему вслед Хозия, надеясь отвлечь его гнев. Парень лишь кивнул на его слова, не оборачиваясь. Четверо остались посреди лагеря: за всей сценой чуть поодаль наблюдал Саймон Пирсон, оттиравший котёл у повозки с провиантом. С бандой он был уже как два года и совсем недавно с удивлением обнаружил, что ему с ними действительно хорошо. Мужчина покачал головой и улыбнулся краем губ, подумав, что даже в Военно-морском флоте, где он служил многие годы, никогда и ни между кем не было столь близких, семейных отношений.

***

      Именно Датчу Ван дер Линде, Сьюзан Гримпшо, Хозии и Бесси Мэттьюзам банда была обязана своим существованием. Вся эта разношёрстная семья зародилась после встречи Датча и Хозии в 1877 году по дороге в Чикаго, когда Хозия пристроился у ночного костра Датча под предлогом согреться, а затем попытался его ограбить, не заметив, как тот уже обокрал его. Оба посмеялись, оценили навыки друг друга и решили, что это не иначе как судьба: они быстро разговорились и поладили, почти всю ночь обсуждая этот мир и его устройство. Оказавшись в полном взаимопонимании, они решили держаться вместе, двигаясь в будущее в соответствии со своими идеалами. У них не было дома или работы, но были принципы и мечта. Тогда Хозии было тридцать три года, а Датчу — всего двадцать два. Немногим вскоре после этого Хозия встретил Бесси, в девичестве Стюарт, при забавных обстоятельствах: они оказались в соседних креслах в парикмахерской, когда им делали стрижки. У Хозии было предостаточно времени, чтобы украдкой разглядеть женщину через зеркало, а затем подобрать нужные слова заранее. Бесси, впечатлённая ловкостью его слов и весёлым нравом, с радостью согласилась завести знакомство. Они периодически виделись, затем на некоторое время разлучались, когда приключения Датча и Хозии уводили их далеко от родной для женщины Миннесоты. Лишь спустя три года Хозия сделал предложение своей возлюбленной Бесси, которая уже знала, что он был за человек и чем занимался. Она, будучи старше жениха на три года и по-прежнему ни разу не бывав замужем, решилась связать с ним свою судьбу и присоединиться к ещё маленькой банде, продав в Миннеаполисе свой маленький одинокий дом, доставшийся ей от покойных родителей. И, хотя в последующие годы Бесси не раз успешно уговаривала Хозию попробовать оставить банду и начать простую, мирную жизнь, у него ничего не получалось — душа увлекала его обратно в свободный путь по стране, а руки сами тянулись к револьверу или чьим-то золотым часам, что качались на цепочке чужих дорогих штанов слишком легковесно.       С того же 1877 года в банде стал воспитываться их первый ребёнок — Артур Морган. Датч и Хозия встретили непослушного и хулиганистого четырнадцатилетнего мальчика на улицах Уотерлу, штат Айова, где они были проездом в Миннесоту. Артур был сиротой: его мать, Беатрис, умерла, когда мальчик был ещё совсем маленький, а его отца, Лайла Моргана, повесили у сына на глазах два года назад за воровство. Два бандита-авантюриста предложили Артуру пойти с ними, обещая научить всему, что должен уметь будущий мужчина, у которого нет возможности рассчитывать на родителей или их деньги. Так и случилось: Артур присоединился к Датчу и Хозии, быстро впитав их главную мантру: «Мы стреляем в тех, в кого надо стрелять, спасаем тех, кого надо спасать, и кормим тех, кого надо кормить.» Мужчины стали для юного парня практически отцами, и он очень вскоре разделил их мечты о свободной от закона и правительства стране, далёкой от стремительно распространяющейся по вольной земле злостной цивилизации.       В 1878 году банда, состоящая уже из троих, отправилась в Средний Запад и надолго задержалась в Додж-Сити, штат Канзас. Те времена были практически пиком расцвета этого городка, изначально служившим лишь временным убежищем для солдат из соседних фортов, переселенцам и перегонщикам скота из Техаса в Средний Запад. Так, в 1872 году на востоке штата был введён карантин, в 1876 году достигший запада, немного не дойдя до Додж-Сити. Это сделало город центром ярмарок скота, что создало не только благоприятные условия для развития экономики и роста поселения, но и приманило в те края ковбоев и людей, владевших оружием и желавших заработать честным и не слишком путём. Для начинающей крохотной банды там нашлось множество дел и развлечений, во время одного из которых Датч повстречал красавицу-проститутку Сьюзан, которая была почти его ровесницей. Регулярные встречи в салуне, а затем в съёмной комнате на втором этаже здания, в итоге закончились быстро вспыхнувшим взаимным чувством любви между ними. Сьюзан, разумеется, с радостью пошла за любимым и очень быстро привыкла к новой, кочевой и непростой жизни, которой она, впрочем, наслаждалась намного сильнее, чем прежней. Её ничто нигде не держало и она не тяготела ни по какому месту или человеку: девушка всецело отдалась Датчу и заботе о банде. Молодой лидер был очарован не только её красотой и преданностью, но и задорным, сильным нравом. В те годы Сьюзан была для всех весёлой и шумной подругой, заманивавшей друзей поиграть в покер, выпить или потанцевать. Она с радостью поддерживала порядок и уют в тогда ещё крохотном лагере, придумывала разные утехи в городах, через которые они проезжали, когда у остальных уже заканчивалась фантазия и, конечно, была отличной обманщицей и воровкой.       В последующие годы банда путешествовала по всей стране, тщательно избегая востока, где закон приобретал всё больше контроля над жизнями людей, так привыкших к свободе. Ван дер Линде промышляли небольшими кражами и хитрыми аферами, которые Датч и Хозия придумывали и организовывали вместе. Порой они осмеливались грабить повозки с богатыми пассажирами в уединённых местностях, впрочем, избегая убийств. Датч был твёрдо убеждён, как и его единомышленники, что все зажиточные люди сколачивали своё состояние на страданиях и горе бедных, а потому часть добытого они всегда раздавали нуждающимся, что встречались им на пути. Все пятеро верили, что поступают правильно в тех условиях, что им предоставил мир, и бежали как можно дальше от цивилизации, где борьбу продолжать было бы невозможно: будь ты даже лучшим стрелком или самым скрытным аферистом во всех штатах, тебя всё равно найдут и прикончат, если ты не согласишься быть пусть всё тем же преступником, но со своим определённым местом в системе, которая с каждым годом становилась всё более громоздкой, непробиваемой и ненасытной.       Шли годы, и в 1885 году банда вновь оказалась на севере штатов в Иллинойсе. Там Датч спас от виселицы Джона Марстона, двенадцатилетнего сироту, обвинённого в краже. Хозия и Датч уже вырастили с помощью своих верных спутниц Артура, которому на тот момент было уже двадцать два года. Они обучили его всему: не только выживать и убивать, но также читать, писать, охотиться и рыбачить. Теперь же они планировали воспитать точно также и Джона, который сначала был угрюм и закрыт, а потом увидел в Датче и Хозии отцов. В преступной «семье» Джон стал на некоторое время любимым ребёнком, заменив выросшего Артура, который теперь занимал место самого доверенного человека Датча после Хозии. Уже вскоре, в 1886 году, банда спешно отправилась на юг после неудачного ограбления поезда. Именно там, в Нью-Остине, они расположили лагерь прямо на берегу Мексиканского залива. К северу от Тамблвида, местного, почти мёртвого города, Датч и Хозия одним жарким августовским днём нашли Катрину Киссел — третьего ребёнка банды и единственную дочь, которой на тот момент было всего семь лет…

***

      Утро для Джона в самом деле не задалось: только что его снова задели слова человека, на которого он равнялся; в глазах которого хотел быть самым лучшим и надёжным. Джон понимал, что Датч не хотел обидеть или унизить его, и что обращение «мой мальчик», в сущности, не могло подразумевать ничего оскорбительного. Но Джона это нервировало: он ощущал, что в глазах каждого в банде он был ещё молодым, неопытным и глупым парнем, когда ему так хотелось быть мужчиной. Например — таким как Артур. Таким, которому спокойно доверят любое, даже самое сложное или опасное дело, требующее собранности и хладнокровия. Джон искренне считал, что уже научился мыслить трезво и сдержанно, принимать верные решения быстро и взвешенно, и тем более метко стрелять. И всё же он ощущал некую неполноценность; он не мог до конца сформулировать, откуда у него появлялось это чувство и почему. Но это его беспокоило: даже Хавьер, который был старше его всего на три года, казался ему более матёрым. Джон никак не мог разгадать, чего не хватает ему.       Он медленно и осторожно спускался по слегка крутой тропинке вниз холма, где уже виднелся небольшой навес и дым от костра. Это была граница лагеря — идеальное место для наблюдения за пустыней вокруг, из которой незаметно подкрасться было бы тщетно. Часовые сменялись каждое утро и ночь, и ходили в дозор только Артур, Джон, Хавьер и Билл — старшие, наконец, были заслуженно освобождены от этой роли после того, как набрали ещё двух мужчин в свою банду в предыдущем году: Билла Уильямсона, бывшего военного, потерявшего место в армии за «неуставное поведение» и покушение, и Хавьера Эскуэллу, бежавшего с родины за убийство военного генерала.       Джон шагал неуклюже, боясь споткнуться, из-за чего кофе плеснул через край кружки и обжёг пальцы — коротко, зло, будто тоже был недоволен этим утром. Парень раздражённо шикнул: сегодня все идёт наперекосяк и непрестанно выводит его из себя. Даже погода казалась ему гадкой: тучи мягко укрывали раскалённое небо, и его жар уже стал достигать земли сквозь лёгкое одеяло из облаков, которое было туго набито сиянием солнца изнутри. Становилось душно, мокро; хотелось раздеться.       Наконец Джон приблизился к навесу: Артур сидел, облокотившись спиной на ящик и согнув одну ногу в колене для удобства. Его чёрная, сильно потрёпанная, с кое-где осыпавшейся кожей шляпа спадала ему на глаза. Джон думал, что Артур всё-таки задремал, но стоило ему оказаться в поле зрения своего друга, как тот медленно приподнял голову. Джон встретился взглядом с его яркими небольшими глазами зелёно-голубого оттенка. Из-под шляпы Артура сзади выбивались влажные, светло-каштановые волосы, а на лице росли борода, хороший вид которой портил небольшой шрам на подбородке, а также усы такого же цвета. Его кожа была рыжеватой от загара, а щёки покрылись крупными веснушками от солнца. Однако, этот тёплый оттенок на лице визуально будто разглаживал морщины тридцатиоднолетнего мужчины и подчёркивал светлоту его глаз. Артур был высоким, крупным и сильным мужчиной на вид. Если не пугаться его наружной суровости и посмотреть на него дольше, чем несколько секунд, то невозможно будет упустить то, что он ещё и красивый мужчина.       — О, Марстон. Ты чего так рано? Мог бы спать до полудня. — процедил Артур, не двигаясь.       — Не нуди, Артур. — произнёс Джон раздражённо, но это больше звучало как отчаянная мольба. — Извини, что так вышло. — промямлил он, — Ночью как-то не спалось… — и присел рядом с другом на влажную землю, протянув одну из кружек.       Артур недовольно цыкнул, но кофе взял. Несмотря на усталость и сонливость он не торопился уходить. Мужчина заметил, что Джон был не в духе: он нервно крутил кружку в руках и явно хотел высказаться. Артур немного подумал: он не столько пытался угадать причину нервозности младшего брата, сколько верно сформулировать вопрос.       — Что случилось, Джон? Приснилось, что ты внезапно стал умным, и от ужаса проснулся? — наконец спросил он и усмехнулся, чтобы Марстон, который уже раздражённо на него смотрел, не успел обидеться. Джон только собирался ответить что-то колкое и с этим выплеснуть весь гнев, накопившийся за один лишь только час с момента его пробуждения, но ему не дал сказать Артур. — Я смотрю ты побрился, — мужчина теперь глядел на парня весёлыми, но уставшими бирюзовыми глазами, — чего, розовая растёт? — и он хрипло и гулко рассмеялся, отчего гнев Джона сразу остыл: парень закатил глаза и покачал головой, но не смог скрыть улыбки.       — Вечно ты найдёшь что сказать… Да не только ты, все вы! — на последних словах Джон прозвучал агрессивнее, отчего Артур понял, что настроение парня не исправить шутками. — Что Датч, что ты, что даже этот мексиканец обращаются со мной так, будто я только вчера из-под мамкиной юбки вылез.       — Ну почему, с Биллом также обращаются, а ему уже двадцать восемь. — сказал Артур, зная, что говорит глупость, но надеясь, что сработает и это.       — Артур, чёрт тебя дери, Билл — идиот! Или ты мне на это и намекаешь? — Джон не на шутку разозлился.       Артуру, наконец собравшемуся и взбодрившемуся от глотка крепкого кофе, пришлось переходить к более серьёзным и убедительным словам, которых он так не любил.       — Слушай, Марстон, я понимаю ты рвёшься доказать и услышать, что ты уже не пацан, но нет, ты — пацан. — тяжёлая ладонь Артура плюхнулась Джону на плечо. — Я буду честным: ты доказываешь свою мужественность пока что только криком, кулаками и пушками, и создаёшь больше шума, чем Китти.       — А что я должен делать? Отсиживаться в стороне? Самостоятельно ограбить банк, чтобы мой, как ты говоришь, шум был оправдан? — спросил Джон раздражённо, но Артур видел, как тот всё же думает над его словами, а не отвергает их.       — Нет, Джон, просто перестань торопиться. Всему своё время. Как только ты научишься контролировать свои эмоции, реагировать сдержанно, а думать рассудительно — быстро заметишь, как все вокруг станут вести себя с тобой по-другому. Все прекрасно знают, что ты, чёрт побери, первый побежишь в бой и что ты уже довольно метко стреляешь, но этого мало для того, чтобы быть мужчиной.       Джон молчал и слушал, опустив взгляд в землю. Его тёмные брови так нахмурились, что Артур почти не видел его глаз под ними, но знал, что, кажется, его слова достигают правильного места в голове парня.       — Я знаю, что ты не трус. А потому, как брату, советую тебе тихо и спокойно заняться делом и держать свои порывы в узде. И перестань реагировать на каждое слово так, будто тебя пнули по яйцам. — завершил Артур, хлопнув друга по плечу в заключение. — А теперь пей кофе и подумай над моими словами.        Артур подождал ещё немного, перед тем как подняться: он дождался кивка от Джона, который, кажется, глубоко задумался. Артур нечасто видел парня таким сосредоточенным, и это наверно даже хорошо, что он смог сказать ему правду и ввести в полезные размышления. Мужчина вздохнул, провёл ладонью по уставшему, слегка влажному от духоты лицу, а затем встал, потянулся и вышел из-под навеса.       — Коппер! — крикнул он своим глубоким голосом с лёгкой хрипотцой, оглядывая пустыню.       Долго ждать своего пса мужчине не пришлось: он прибежал откуда-то слева, весь в мокром песке, но довольный и с виляющим хвостом. Видимо, в удачный момент пока хозяин отвлёкся, хулиганистый пёс успел насладиться валянием в лужах. Копперу было уже около десяти лет, но энергии в нём почти не убавилось, а вольности и того стало больше. Его шерсть была рыжей, короткой и блестящей, а глаза — светло-зелёные, отчего Артур думал, что у него мог быть даже породистый пёс — рыжий кунхаунд. И хотя все в лагере любили животное, нашёл, забрал и вырастил его именно Артур. Сам пёс, кажется, также считал мужчину своим главным хозяином, повсюду следуя за ним и никогда не покидая.       — О, хороший мальчик, какой же ты всё-таки неопрятный и грязный гад. — тихо произнёс Артур с усмешкой и небрежно погладил по голове своего верного друга. — Пойдём в лагерь. Тебе нужно что-нибудь съесть.       После этих слов мужчина ещё раз глянул на Джона, который так и сидел, не поднимая взгляда, а затем направился вверх по тропе в сопровождении Коппера. Вернувшись в лагерь Артур, прежде чем пойти спать, недолго поговорил с Датчем и Хозией, рассказав им о только что имевшем месте его разговоре с Джоном. В это время Коппер побежал выпрашивать у Саймона Пирсона заслуженный обед, так как он тоже был часовым со своим хозяином, а Сьюзан и Бесси, которые всё ещё не отправились стирать к ручью из-за продолжившегося спора с мужчинами после ухода Джона, наконец подняли свои тазы с одеждой и собрались уходить.       — Не поняла, а где Китти? — громко произнесла Сьюзан, резко остановившись и изумлённо оглянув лагерь. Её голос в последние несколько лет уже начал приобретать эту тонкую, слегка раздражающую тональность, часто присущую строгим и властным женщинам. — Бесси, она что до сих пор спит?              Бесси поглядела вокруг: в самом деле, Китти нигде не видно и не слышно, хотя обычно с утра она всегда завтракает в чьей-то компании и не упускает ни одного шанса поболтать, пока все не разбежались по своим делам.       — Не знаю, но я точно не видела её всё утро. — мягко пролепетала Бесси, просительно взглянув на подругу. Она знала, как Сьюзан не любит, когда кто-то ленится, не соблюдает распорядок дня или не выполняет свои обязанности. И Китти теперь, если она до сих пор спит, точно не избежать гнева женщины. Если Бесси могла лишь деликатно сделать замечание или вежливо попросить кого-то о чём-то, то Сьюзан за все эти годы справедливо закрепила за собой право раздавать приказы, которых никто не ослушивался.       — Эта девочка совсем обнаглела. — уже тише и твёрже фыркнула Сьюзан, с грохотом поставив таз с бельём на землю. Мужчины за столом обернулись. — Это вы все её разбаловали! — упрекнула Сьюзан Датча, Хозию и Артура, которые смотрели на неё в недоумении, а затем своей быстрой, но всё ещё женственной и пластичной походкой зашагала в сторону повозки Китти, которая безмятежно стояла на краю лагеря.       Сьюзан была возмущена: проснулись уже все и даже начали работать, а Китти до сих пор спала. Больше всего Сьюзан в молодых людях раздражала лень и рассеянность, ведь от общей слаженной работы всей банды зависел не просто их комфорт или благополучие, а выживание. Каждый обязан был вносить свою лепту в лагере, в котором дел всегда было предостаточно. Аннабель, новая возлюбленная Датча, девушка двадцати лет, почти никогда не утруждала себя работой, а Сьюзан не имела над ней никакого контроля или влияния: Аннабель была попросту для любви, и никто ей и слова не мог сказать, кроме Датча, который души не чаял в своей молодой любовнице. А потому тот факт, что Китти — девочка, которую она воспитала с самого детства, о которой заботилась и которой отдала столько времени и сил, ещё нежится в постели, когда все уже встали и трудятся, сильно злил Сьюзан. Она не хотела, чтобы Китти стала такой же, как Аннабель — красивой игрушкой для мужчин, которую можно взять, использовать и бросить, если надоест (по крайней мере Сьюзан видела её так). А она слишком хорошо знала, чем заканчиваются такие судьбы в их мире — по-своему же собственному опыту. Ей горько было признавать, но, возможно, она так недолюбливала Аннабель не только за то, что та, молодая и красивая, заняла место увядающей Сьюзан, а ещё и потому, что она оказалась точно такой же, как она сама, и совершала точь-в-точь ту же ошибку. Сьюзан не заботила судьба Аннабель, но она не позволит этому случиться с Китти.       Сьюзан отдёрнула ткань так резко, будто та была виновата во всех её бедах. Женщина всегда, как и Бесси, носила платья даже в лагере. Однако, в отличии от подруги, она предпочитала красивые платья удобным, которые, впрочем, определённо подчёркивали её природную красоту: корсет стройнил её фигуру, юбка добавляла выразительности бёдрам и скрывала ноги, а вырез на груди был таким, что не каждая молодая девушка будет достаточно уверена в себе и дерзка, чтобы носить его. Сьюзан же всегда держала спину прямо, а голову высоко; шла уверенно и грациозно, грудь вперёд. И вот теперь, вынужденная взбираться в повозку Китти, чтобы её разбудить, Сьюзан смело приподняла юбку по колено, обнажая чулки, и ловко заскочила внутрь.       Несколько тонких тёмно-волнистых прядей волос женщины слегка выбились из помпадура, который она ещё совсем недавно со старанием собирала, и упали на лоб. Сьюзан подправила причёску, попутно удобнее усаживаясь на коленках в небольшой повозке. Внутри было темно и душно, пахло сном и тёплым телом. И посреди всего этого — Китти, свёрнутая калачиком под одеялом, как зверёк, который не знает, что его могут обидеть. Сьюзан сделала несколько крайне неудобных движений и подобралась к девушке чуть ближе, чтобы дотянуться до неё и потрясти, как вдруг остановилась: внутри, в духоте прикрытой повозки, медленно посветлело. Ткань, обвившая каркас снаружи, озолотилась, и всего лишь в несколько мгновений мрак был рассеян солнечным сиянием. Видимо, в тот момент, когда Сьюзан залезла в повозку, снаружи наконец, свозь тучи, выглянуло белое светило: после дождя его цвет всегда приобретал холодный, но ослепляющий оттенок.       Где-то позади рассуждений и общего недовольства Сьюзан, глубоко в её сознании, которое она всегда слышала словно шёпот, но не прислушивалась, промелькнула мысль о том, что день её озарился, когда она увидела Китти. Всё ещё возмущённая и уверенная в своём праве быть придирчивой, Сьюзан, даже немного нехотя, уложила свои руки, покрытые пятнышками от работы и солнца, на худые и узкие плечи Китти, прикрытые одеялом. Девушка крепко спала, лёжа на боку и уложив ладони под щёку, покрытую несколькими красными прыщиками, и только плавно и тихо сопела. Лишь во сне Китти дышала глубоко и ровно: при пробуждении её дыхание снова становилось сбивчивым, незаметным. У неё также была странная привычка зачем-то не дышать по несколько секунд, чтобы затем резко выдохнуть.       Сьюзан уже хотела разбудить девушку лёгкой тряской, как вдруг неуловимое дуновение ветра слегка покачало ткани вокруг, а один блестящий луч солнечного света заглянул внутрь и остановил Сьюзан. Луч, тонкий и настойчивый, как игла, прошил темноту и лёг на волосы Китти — они вспыхнули и замерцали. Потом он добрался до ресниц, и те на миг стали золотыми, как у ангелов на старых иконах. На веках девушки сквозь тонкую лилейную кожу стали проглядываться венки, похожие на раскаты грозы. Безмятежное лицо Китти слегка нахмурилось от раздражающего яркого света, нарушавшего тёплый и тёмный сон, а Сьюзан, с трепетом смотря на девушку, медленно отпустила её плечи. Вместо этого она потянулась правой рукой к щеке девушки и неощутимо провела по ней указательным пальцем. Она вспомнила, как когда-то давно, в детстве, на левой щеке Китти было пятно винного цвета, исчезнувшее с годами. Нежно погладив Китти по этой же, уже чистой от пятна щеке, Сьюзан аккуратно убрала прядь волос за ухо девушки, отчего солнечный луч густо упал на её глаза и окончательно пролился сквозь ресницы. Они, прямые и спутанные, слегка задрожали от неприятного блеска и спустя несколько секунд раскрылись. Взгляд Китти ещё пару мгновений принадлежал кому-то другому, кто погибал и исчезал с завершением сна. Затем она ясно оглянулась вокруг, проснувшись от одного лучика света, и увидела перед собой Сьюзан, так и не успевшую, или, скорее, не решившуюся разбудить её.       — Ой, Сьюзан… — сонно и мягко проговорила Китти с доброй улыбкой, слегка приподнявшись на одной руке. — Доброе утро. — девушку не покидало чувство, что перед пробуждением она чувствовала ласковое прикосновение женщины.       — Доброе, Китти. — ответила Сьюзан, а её лицо было спокойным, когда как глаза блестели. Она хотела набраться прежней суровости, но просто не смогла. — Ты сегодня долго спишь, все уже давно проснулись. Поздно пошла в постель?       Большие светло-зелёные глаза Китти округлились от удивления, а беззаботная улыбка слетела с небольших, аккуратных и слегка ассиметричных губ. Даже её растрёпанные волосы будто бы грустно приникли к её плечам.       — Правда? Как же так? — пролепетала Китти, скидывая с себя одеяло и присаживаясь, — Простите, Сьюзан, я даже не знаю, как могла так проспать. Мне следовало ложиться раньше… — и она виновато отвела взгляд в сторону.       — Ну… — Сьюзан запнулась, так как ей сложно было подобрать правильные, в её понимании, не слишком нежные, но и не слишком грубые, слова. — Ничего страшного. Так бывает. Ты давай-ка вставай, приводи себя в порядок и принимайся за работу. Мы с Бесси пойдём стирать одежду к ручью, а ты пойди к мистеру Пирсону и помоги готовить рагу, поняла?       — Да, конечно, Сьюзан, я с радостью. — сказала Китти, быстро закивав головой и зашевелившись на месте, показывая своё намерение вставать.              — И съешь что-нибудь. Кажется, у мистера Пирсона в повозке с провиантом осталось ещё несколько яиц. Позавтракай. — повелела Сьюзан, вскинув правую тонкую бровь.       Китти вновь поблагодарила женщину, украдкой рассмотрев её сегодняшний макияж: он чуть отличался от привычного, с коричневыми тенями на глазах и алыми губами, приобретя новый акцент засчёт обведённых чёрным карандашом серых глаз. Китти удивляло, как её воспитательница каждый раз успешно находила новый способ добавить яркости своему образу, всегда подобранному со вкусом.       Сьюзан, выбравшись из повозки Китти, смахнула с себя остаток нахлынувшей сентиментальности, обмахав себя ладонями. Она глубоко вздохнула, приняла привычный важный и серьёзный вид и отправилась к Бесси, которая, ожидая подругу, присела у костра и задумчиво глядела в него. Обе женщины, не теряя больше ни минуты, наконец пошли к ручью, обсуждая погоду, разговор с мужчинами и Китти.       Девушка же навела порядок в месте своего ночлега и, одевшись, а также быстро причесавшись не без хныканья, так как волосы у неё были крикливые, и заплетя себе тугую, золотую и длинную косу, весело и ловко выскочила из повозки. Китти пропустила прелесть пасмурного прохладного раннего утра и теперь столкнулась с душным, неприятно солнечным днём. Она огляделась: в лагере оказались лишь мистер Пирсон, Хозия, Хавьер и Билл. Сьюзан и Бесси ушли стирать бельё, Джон, по-видимому, уже подменил в дозоре Артура, который, должно быть, спит. Датч теперь закрылся в своей палатке вместе с Аннабель, которая в принципе редко выходила из неё и наверно сейчас разделяла с любимым поздний завтрак.       Китти, прежде чем отправиться к остальным, умылась собранной в вёдрах дождевой водой. Она была голодна, но решила ослушаться наказа Сьюзан: Китти было неловко, что она так поздно проснулась, и чтобы не прослыть ленивицей в глазах других, она сразу же направилась к мистеру Пирсону, будучи готовой помогать чем угодно. Девушка поздоровалась с Хавьером и Биллом, которые завтракали за столом молча: Билл пытался несколько раз завязать разговор с соседом, но не выспавшийся Хавьер, который так не любил говорить, как он сам упоминал не раз, с тупыми людьми, лишь коротко отвечал на вопросы Билла и не грубил только потому, что Хозия сидел у костра неподалёку, покуривая трубку и углубившись в потрёпанный томик Руссо. Датч когда-то сказал, что без образования человек — животное, и Хозия с ним согласился. Хавьер знал, что мужчина не любил бессмысленных и необоснованных ссор, особенно посреди бела дня, и, уважая это, просто помалкивал, но не скрывал раздражения.       Китти же протрусила мимо мужчин, боясь, что кто-нибудь задаст ей этот неловкий вопрос: «А почему ты сегодня так поздно проснулась?» Она лишь заметила, как обыденно поздоровался с ней Билл, как приветливо и тепло улыбнулся ей Хавьер (значит, всё-таки, и он не забыл их вчерашнее начало дружбы), и как внимательно, но добро посмотрел на неё Хозия при приветствии. Китти показалось, что он вот-вот что-то ей скажет, но ей повезло, так как Хозия заметил за её промелькнувшим силуэтом Дядюшку, которого он ещё недавно разбудил у костра и отчитал за лень, и который теперь вновь, пока никто не видит, прикорнул у палатки Артура и Джона. Он оказался в банде два года назад, потому что понравился всем весёлым характером и рассказами о том, какой он хороший стрелок. Однако, кажется, с возрастом стрелять Дядюшка стал намного хуже, а вот кутить и отдыхать — чаще и с большей охотой. И если любого другого банда, пожалуй, просто бы выгнала за такое поведение, Дядюшке позволили остаться: всё же, он, хитрый старик, всем успел полюбиться, хотя толку от него было мало.        Китти устремилась к повозке с провиантом: под навесом рядом также стояло два стола, за которыми большую часть дня проводил мистер Пирсон. Он был ответственен за еду в лагере и тёплые ужины: полноценно все питались один раз в день по вечерам. В обычные дни Пирсон готовил рагу из имеющегося мяса и овощей в одном большом котле, и сегодня был как раз такой день: он разделывал кусок свинины ошейникового пекаря, которого несколько дней назад выследил и подстрелил Хозия. Китти, заломив пальцы рук в смущении, но с приветливой улыбкой, пожелала доброго утра Пирсону, высокому и грузному мужчине с густыми усами и слегка лысеющим затылком. У него были большие и сильные руки, длинные и пухлые пальцы, и весь его вид был довольно грозным. Но всё смягчалось его небольшими, но добрыми карими глазами: взгляд его был мирный и ясный, и Китти, хоть и стеснялась, точно знала, что Пирсон может и заметил её позднее пробуждение, однако ему, скорее всего, всё равно — пусть спит сколько хочет.              — Я хотела помочь, мистер Пирсон, что мне следует сделать? — спросила Китти, подойдя ближе и глядя, как мужчина нарезает мясо. Она ощутила сырой, но приятный запах.              — Мисс Киссел, — так к ней в лагере обращался только Пирсон, ведь когда он в прошлом попросил её обращаться к нему по имени, просто «Саймон», девушка не решилась себе такого позволить, — спасибо, буду рад помощи. Нарежьте как обычно лук и морковь: кажется, у нас осталось немного; и трав — я положил в повозке в свёртке. Сегодня придётся импровизировать: свежих продуктов почти не осталось, наверно, добавим что-то из консервов…       После полученных указаний Китти весело принялась за работу. Она любила готовить, если простое нарезание продуктов и их сваливание в один большой котёл можно было так назвать. Девушка всегда красиво, аккуратно и мелко нарезала лук, чтобы он не так ощущался в бульоне, а морковь резала крупнее, чтобы можно было съесть кусочек со вкусом. Она мелко рубила травы, которые давали рагу немного более приятный и свежий вкус и которые они с Аннабель часто собирали, отправляясь на прогулку вместе. Пирсон и Китти также решили добавить в рагу консервированных помидоров, которые Китти тоже измельчила на доске, и фасоль, которую она просто ненавидела. Получится странное рагу, отдалённо напоминающее чили, и, наверняка, не самое вкусное, но хотя бы питательное и сытное.       После готовки, когда Пирсон уже установил котёл над костром, Китти отправилась помогать вернувшимся Бесси и Сьюзан развешивать постиранное бельё. Потом Китти вымыла в мойке грязную посуду, оставшуюся после завтрака. Работа в лагере кипела. Билл и Хавьер отправились принести ещё воды, которая быстро тратилась, из ручья. Китти же, уже далеко после полудня, сходила проверить лошадей и наполнить заново их поилки. Лишь с приближением заката Китти наконец освободилась от основных обязанностей и присела у костра с миской готового рагу. Китти почти давилась фасолью, но жевала старательно — Сьюзан всё равно проверит тарелку. От одной мысли, что придётся выслушивать лекцию о том, как в её детстве дети голодали, становилось противнее, чем от бобов.       — Кольм и Рори О’Дрисколлы будут ждать нас завтра в городе. — сказал Датч, который также сидел у костра на бревне и ужинал. Он был весь красный и потный от жары, его чёрные густые волосы были зализаны назад. Чёрные проницательные глаза мужчины уставились на Хозию, что сидел напротив, и Датч несколько раз провёл пальцами по жёстким усам, накрывавшим его верхнюю губу. — У них есть некое предложение, которое может нас заинтересовать. По крайней мере, так мне сказал один из их парней, когда мы были в Тумстоуне неделю назад.              — Думаешь, что-то стоящее? — спросил его Хозия, выйдя из раздумий и выпрямившись.       — Пока не знаю. — ответил Датч, доев и ставя миску на землю. — Но я пообещал прийти. Мы в этих краях уже две недели и за всё это время ограбили лишь несколько дилижансов. Нам нужно сорвать куш покрупнее и двигаться дальше, на север, где будет легче затаиться и где климат будет помягче.       — Это верно, но стоит ли им доверять, Датч? — усомнился Хозия, которому никогда не нравились братья О’Дрисколлы и их парни. — Ты же знаешь, они беспощадные и беспринципные головорезы: этих парнях нету и грамма чести или достоинства. Да и работать нам с ними тяжело, к чему эти риски?              — Ты прав, друг мой, но мы и они, так или иначе, боремся против одного общего врага — цивилизации, правительства, государства. — произнёс Датч, качая головой. — Порой нам придётся сотрудничать даже с теми людьми, которые не знают, что такое честь. Это единственный ключ к нашему выживанию.       — Что ж, если ты считаешь это необходимым, — неуверенно согласился Хозия, — то поедем и встретимся с Кольмом и Рори. Правда, нам наверно тоже стоит взять парней на случай, если мы не поладим.       — Разумеется. — ответил Датч, энергично поднимаясь с места. — Сообщи Артуру, Хавьеру и Джону, что завтра мы собираемся на вылазку в Тумстоун. Пусть будут готовы. Мистер Пирсон? — громко обратился Датч к лагерному повару, который набирал порцию рагу из котла теперь и себе, после всех. — Составьте нам к завтрашнему утру список нужных продуктов для покупки, Сьюзан и Бесси займутся этим, пока мы побеседуем с нашими старыми друзьями в городе.       — Конечно, мистер Ван дер Линде. — ответил Саймон, направляясь к костру. — Всё напишу и передам дамам.       — Замечательно. — удовлетворённо кивнул Датч, собираясь закурить свою трубку и вернуться к чтению своих излюбленных книг в палатке.       — Датч! — вдруг позвала его Китти, внимательно слушавшая весь этот разговор со своего места. — А можно я завтра тоже поеду в город? Вы ведь обещали взять меня в следующий раз, когда запретили ехать с вами неделю назад. Я так хочу посмотреть на этот город и тоже сходить в магазин. — Китти, прекрасно знавшая, насколько Датч любил её, добавила к своей просьбе умоляющий, невинный взгляд, чтобы сработало наверняка.              Датч обернулся, глядя на девушку с усмешкой в глазах.       — Если ты так сильно хочешь, Китти, то конечно, поедешь с нами. Поможешь Сьюзан и Бесси с покупками. — благодушно дал своё согласие Датч, добро улыбаясь, отчего его крупный и выразительный нос заострился вниз на кончике.       — Спасибо большое! — с восторгом проговорила Китти, вскакивая со своего места. — Я обязательно буду полезна. — пообещала девушка, и собрала пустые тарелки Датча и Хозии после ужина, собираясь отнести их в мойку. Движения девушки стали резкими и торопливыми от радости и предвкушения, и хотя сил у неё почти не оставалось после целого дня работы под палящим солнцем, её вдруг наполнила неожиданная волна энергии, отчего Китти вприпрыжку удалилась от костра, что-то мечтательно лепеча себе под нос.       Хозия и Датч переглянулись, а затем тихо и хрипло рассмеялись. Искренность Китти, её неподдельная задорность и шаловливость всегда поднимали настроение всем вокруг. Она была ещё, по сути, ребёнком, и в отличии от Джона совсем не торопилась быть взрослой. Она наслаждалась своей, насколько это возможно в таких условиях, беззаботной порой, не зная ни лжи, ни притворства, ни боли от обмана или предательства. Её внешний мир не был ограничен одним маленьким городом или ранчо: за эти девять лет в банде она побыла в множестве штатов, повидав разные города и прекрасные места дикой природы. И хотя её сердце было преисполнено чистейшей и сильнейшей любовью к близким, а то есть ко всем членам банды, к людям извне она относилась настороженно и прохладно. Китти с детства впитала мораль Датча о том, что цивилизация, как и закон — это плохо. Она, как и её воспитатели, не верила, что служители закона несут абсолютную справедливость или искренне стремятся создать лучший, безопасный мир для людей — они лишь хотят лишить людей свободы. Преступники, грабители, убийцы и прочие мучители никуда не исчезнут, ведь законникам нужно будет как-то оправдывать свои зарплаты. Истребят лишь тех, кто отказывается жить по новым всеобщим правилам: подчиняться системе, в которой вскоре навсегда закрепятся слои богатых и бедных, первые из которых станут ещё более неприкосновенными, а вторые потеряют всякий шанс выбирать свою судьбу и будут вынуждены, сами того не зная, всю жизнь трудиться и пахать, сводя концы с концами, из-за жадных и неутолимых желаний высших слоёв. Китти не совсем понимала полную картину разворачивающейся на их глазах катастрофы смерти Дикого, свободного Запада, но она много раз видела умирающих от голода или болезней бедняков, которым было бы достаточно и пятидесяти долларов, чтобы излечиться и заново начать жизнь, и видела богатых, которые раскидывались деньгами, лишь чтобы удовлетворить свой очередной каприз, не ведая, что для кого-то эти деньги могли бы стать билетом в лучшее будущее. И где же тут справедливость, если эта разница становилась всё более явной?       Китти положила грязные миски в мойку, наполненную водой, и хотела приняться за их мытьё, как вдруг к ней неожиданно кто-то подкрался сзади…       — Китти! — послышался тихий девичий голос у Китти за спиной. — Как твои дела? Ты не слишком занята?       Китти слегка вздрогнула от неожиданности, а затем резко обернулась: перед ней стояла Аннабель. Китти сегодня её не видела, и, видимо, девушка впервые за день покинула свою палатку. Китти заметила, как Аннабель осторожно оглянулась по сторонам, опасаясь неприятной встречи с мисс Гримпшо. Но Сьюзан поблизости не было, а потому Аннабель уставилась на свою подругу и нежно ей улыбнулась.       — Ой, Аннабель, ты меня напугала! — пробормотала Китти и брызнула в неё россыпью водяных капель, чтобы проучить. — Что такое? Я хотела вымыть посуду.              Аннабель громко ахнула и тотчас же вытерла лицо и шею шалью, что лежала на её выразительных плечах. Молодая девушка обладала в самом деле исключительной красотой: выше Китти на голову, Аннабель была стройной и грациозной, что, наверно, было следствием её плохого аппетита. Её изящно уложенные каштановые кудри едва достигали плеч — свои длинные волосы девушка постригла несколько лет назад, когда Датч привёл её в банду. Об этом никто не знал, но тогда у бедной Аннабель, не привыкшей к жизни на природе практически под открытым небом, появились вши, которых ей было крайне тяжело вычесать самой из своих густых и длинных волос. С тех пор Аннабель боялась отращивать волосы, привыкнув и полюбив короткую стрижку, которая, к тому же, очень подходила к её лицу. Тёмно-синие глаза Аннабель быль украшены пышными чёрными ресницами, а густые брови, тщательно выщипанные до тонких, придавали взгляду лёгкость и живость. У Аннабель был невероятно аккуратный, маленький и женственный нос, прекрасно сочетавшийся с пухлыми небольшими губами. Её тонкое, скуластое лицо было покрыто несколькими, достаточно крупными родинками, которые Аннабель терпеть не могла и мечтала как-нибудь от них избавиться.       — Ах, Китти, какая же ты злая! — засмеялась Аннабель в ответ на проделку Китти. Девушка всегда выражала свои эмоции очень сдержанно и утончённо, но сейчас, наконец увидевшись со своей единственной подругой, она не могла удержаться от маленького веселья, пока никто не видит. — Бросай свою посуду, пусть сами за собой моют. Пойдём лучше прогуляемся, я уже устала сидеть в палатке или шагать туда-сюда позади неё, глядя на камни и считая муравьёв. Возьмём корзинки и соберём каких-нибудь трав и цветов, что скажешь? — и Аннабель схватила подругу за руки.       Китти ощутила прикосновение холодных, на ощупь очень хрупких ладоней Аннабель к своим тёплым и мягким рукам. Даже здесь, в пустынном пекле, руки Аннабель почему-то всегда были почти что ледяными. Китти посмотрела на свою подругу, что была старше её на пять лет, а затем тепло улыбнулась и скрепила их пальцы, окончательно отвернувшись от мойки с посудой.       — Ну ладно, пойдём. — согласилась она. — Разве я могу тебе отказать? Или кто-либо ещё в лагере? — пошутила Китти.       — Я-то думала ты проводишь со мной время по доброй воле! — наигранно возмутилась Аннабель. — А ты, значит, просто боишься оказаться в немилости?       — Брось, Аннабель, — подмигнула ей Китти, беря за руку и ведя в сторону, — ты и сама прекрасно знаешь, что мне разозлить Датча также сложно, как и тебе! — и она, рассмеявшись, отпрянула от подруги, чтобы достать две небольших корзинки, висящих на одном из столбов, между которых поверх был натянут навес.       Китти протянула Аннабель одну корзинку, и затем они вдвоём оповестили остальных о своём уходе, предварительно накинув шали на плечи и шляпки на голову. Солнце уже плавно скатывалось по небу вниз, к горизонту, однако его свечение, с каждой минутой приобретая всё более насыщенный огненный оттенок, оставалось горячим. Китти только под конец дня стала ощущать, как промокла ткань рубашки на её спине и как кожа её лица жирно заблестела. Девушки зашагали к тропе, ведущей вниз с холма к равнине, как вдруг Китти окликнула Бесси:       — Душка моя, постой! — мило прокричала Бесси откуда-то позади. Абсолютно мягкий, ласковый и добрый тон её голоса всегда успокаивал и располагал окружающих к женщине. Девушки оглянулись и увидели Бесси, быстро идущую к ним с полной миской рагу. — Я хотела спустить ужин Джону вниз, он ещё не ел, но раз уж вы идёте туда, то, может, ты ему и передашь? Ты ведь знаешь, какие у меня слабые ноги: стоит мне спуститься и подняться обратно, и они сразу начинаю ныть от усталости.       Китти догадливо глянула на Бесси своими блестящими глазами: женщина прекрасно знала, что Китти любит Джона, и, очевидно, решила подкинуть девушке лишний повод увидеться с любимым и поговорить. Китти переглянулась с Аннабель, которая также всё поняла, и в итоге все трое подтвердили взаимное понимание молчанием и короткм переглядыванием.       — Да, конечно, с радостью отнесём. — кивнула Китти, передавая свою корзинку Аннабель и принимая тарелку с рагу из рук Бесси. Девушка глянула на содержимое: мяса достаточно, морковки и бульона тоже. Всё хорошо.       — Вот и замечательно. — добро ответила Бесси, улыбнувшись двум подругам, — Будьте осторожны, девочки, не задерживайтесь и не уходите далеко. — также мягко, своим мечтательным голосом попросила женщина.       Аннабель и Китти стали медленно спускаться с холма по обвивавшей его тропинке, крепко держась друг за друга, чтобы не упасть. Закатное солнце слегка ослепляло их, отчего девушки опускали взор в землю, смотря под ноги и пряча глаза от яркого света. Когда ненадёжный спуск закончился, Китти, прежде чем подойти к посту часовых, где должен был сидеть Джон, если он сейчас не обходил периметр, помешала рагу в тарелке: ложкой она выкладывала траву на морковь и мясо, чтобы блюдо выглядело красиво и аппетитно. Один кусочек тушёной свинины ей показался чрезмерно большим, и она ловко разделила его на две части. Китти бы добавила сюда ещё мяса, переживая, что этой порцией парень не насытится, но решила не возвращаться, боясь, что рагу остынет.       — Пойдём уже, Китти. — тихонько прошептала ей Аннабель и еле ощутимо потянула за плечо вперёд.       — Да, сейчас… — пробормотала девушка, аккуратно кладя ложку в тарелку.       — Привет, Джон! — дружелюбно первой заговорила Аннабель, когда они с Китти заглянули под навес и увидели парня, который сидел на земле. — Как проходит дежурство? Всё спокойно? — и хотя девушка была довольно стеснительной и почти никогда не заговаривала ни с кем из мужчин в лагере первой, в такие моменты она старалась начинать диалог, зная, что Китти обычно испытывала перед этим волнение.       Джон, слегка удивлённый неожиданному появлению девушек, встал и тепло их поприветствовал. Он выглядел слишком вымотанным, отчего Китти задержала свой обеспокоенный взгляд на его лице. Джон посмотрел на неё в ответ — и Китти замерла, как пойманный зайчонок: брови чуть приподнялись, рот приоткрылся, будто она собиралась что-то спросить, но вместо слов только тихо выдохнула. Её глаза округлились, щёки порозовели, а потом она выдала улыбку — такую большую и немного растерянную, что Джон невольно улыбнулся в ответ.       — Китти принесла тебе ужин. — заговорила Аннабель вновь вместо Китти, заметив её очаровательный ступор. — Они с Пирсоном сегодня приготовили очень интересное рагу. — сказала Аннабель, незаметно толкнув подругу локтем.       — Да… — со смущённой улыбкой ответила Китти, теперь избегая смотреть Джону в глаза, хотя так хотелось. — Может, конечно, не очень вкусно, но сытно. — и девушка протянула парню миску с рагу, всё также глядя куда-то в сторону.       — Спасибо, Китти, я уже как раз проголодался. — Джон улыбнулся, посмотрев прямо на девушку, но уже не получив ответного взгляда. Он не понимал, что с ней происходило в последние годы, но теперь каждый раз когда они говорили, Китти вела себя тихо, смущённо и робко. Джон сам того не осознавал, но это её поведение каждый раз странно цепляло его взгляд, и вместо того, чтобы это осмыслить, Джон лишь глядел на неё и ощущал неясные впечатления, будто насквозь проносящиеся через его сердце.       — Пожалуйста, кушай на здоровье. — ответила ему Китти, медленно подняв на парня свои большие глаза. В них хотя бы чуть более опытный мужчина сразу заметил бы всю искреннюю, переполняющую любовь. Китти была не способна это скрыть, при этом наивно полагая, что её глаза совсем ничего не выражают. А Джон, ещё более глупый в вопросах именно платонической любви, не то что не мог этого разглядеть, а даже не знал, к чему присмотреться и на что обратить внимание.       Аннабель, зорко видя всё, что происходило между Китти и Джоном, слегка прищурилась, выдохнула и грустно улыбнулась, затем потянув подругу в сторону.       — Мы пойдём собирать цветы и травы, Джон. — твёрдо заявила она. — Будем здесь неподалёку, хорошо?       — Да, конечно. Только не уходите далеко, чтобы я мог видеть вас. И смотрите под ноги: здесь много гремучников. — ответил Джон, садясь обратно на своё место и приступая к ужину. Когда он отходил от Китти на расстояние, а она отворачивалась от него, странное чувство вылетало, как призрак, из самой его сущности, освобождая от загадочных переживаний.       Аннабель вручила Китти корзинку и быстро зашагала вместе с ней в открытую пустыню. Горячий песок шипел под их шагами, нарушая звенящую тишину вокруг, а раскалённый ветер нежно обволакивал фигуры девушек, иногда шурша ароматным креозотом. Девушки шли медленно, внимательно смотря под ноги, чтобы не наткнуться на колючки или змей. Откуда-то издалека доносился странный, едва различимый гул, который вселял лёгкое беспокойство и задумчивость, напоминая, какой огромной и смертоносной на самом деле была эта пустыня. Возможно, это выл вдалеке ветер, мчащийся между каньонов, или прошедшая буря, теперь буйствующая где-то за горизонтом. Вдруг раздался треск где-то неподалёку: должно быть, в кустах от солнца прятался пустынный заяц. С камней рядом прозвучал почти металлический шорох: по нему пробежала испуганная ящерица. Желтовато-серый цвет земли оттенял ярко-оранжевое небо. Казалось, что оно было окутано ярким, святым пламенем, и его языки тянулись к земле и облизывали плечи, спины и головы людей, оставляя красные болезненные следы. Под вечер жара больше не душила, а скорее очищала, выжигая печаль и тоску из людей так, как выпаривала остатки влаги из пустыни. В нос то и дело лез жгучий и махровый аромат трав, сочетаясь с запахом чего-то неопределённого, вдыхающего во всё тело необъяснимый трепет, от которого хотелось то ли смеяться, то ли бежать без оглядки, с счастливыми слезами на глазах. Среди сухих кустов креозота, колючей крамерии, которая хотя и цветёт в основном осенью, уже сейчас приукрасилась молодыми, закрытыми бутончиками цветов, а также сухоцветов горели маленькие огоньки: кажется, пожар небес добрался и до земли. Это были пустынные маки, небольшие, круглые как яблочки, единственные растения столь яркого и насыщенного цвета в Соноре в это время года.       Китти наклонилась к одному из них, нежно прикоснувшись к рыжему лепестку с жёлтыми краями, и ей показалось, что она ощутила прикосновение в ответ. Девушка приоткрыла цветок, в середине которого, между хоровода мягких и упругих лепестков, находилась чёрная коробочка, чуть наполненная семенами. Китти нагнулась чуть ниже, вдоль длинного и тонкого стебелька цветка, и одним быстрым движением сорвала его. Он стал первым цветком в её корзине.       — Обожаю маки. — произнесла Китти, нарушив продолжительное молчание. Она взглянула на Аннабель, которая, кажется, наконец нашла какое-то растение.       — Милые цветочки. — признала та, чуть нагибаясь. — Правда, жаль, что почти совсем не пахнут.       — Как по мне, это им придаёт ещё больше очарования. — пожала плечами Китти. — Они такие яркие, красивые, лёгкие и весёлые. Как будто напились жгучих солнечных лучей и загорелись сами. А солнце, или огонь, знаешь ли, не пахнут! — сказала Китти, стараясь защитить честь своего любимого цветка.       — В конце концов, мак полезен. — сказала Аннабель, попутно срывая траву с крошечными фиолетовыми цветочками, — Как и шалфей. — и она показала его Китти.       — И чем же он полезен? — спросила девушка, разглядывая растение. Аннабель знала ответ почти на любой такой вопрос о растениях: её мать занималась ботаникой, когда её отец был старателем. Проведя много времени в детстве на природе, Аннабель знала базовые основы выживания, множество растений и их полезных свойств, а также в каких местах золото скорее всего найдётся и как нужно просеивать гальку. Она и Китти мечтали, что однажды, во время своих с бандой путешествий, они обязательно найдут хотя бы одну маленькую, но самостоятельно добытую крупицу золота.       — Ну, — ответила Аннабель, тыкая пальцем в фиолетовые цветы. Неосознанно она пыталась их приоткрыть. — можно заваривать из него чай или делать полезные настойки. А ещё я слышала, что его можно зажечь и прогнать злых духов.       Китти на миг удивлённо взглянула на подругу, готовясь услышать интересные подробности. Аннабель же, еле сдерживая смех, шуточно помахала шалфеем в сторону Китти.       — Ах ты, — наигранно разочарованно закивала Китти, — я по-твоему злой дух? Что же ты раньше не изгнала меня?       — Ну брось, — тихо рассмеялась Аннабель, — на ком ещё мне практиковаться в юморе, если не на тебе?       — На Датче. — саркастично ответила девушка.       Лицо Аннабель на миг стало серьёзным, а потом смягчилось и приобрело нежное выражение. Она помолчала, сорвала ещё несколько растений шалфея рядом и, увидав неподалёку куст полыни с серебряно-серыми листиками, побрела к нему. Китти медленно следовала за ней, срывая маки на пути: здесь их росло целое множество.       — На Датче не могу. — ответила Аннабель, срывая лучшие листья с куста и складывая в корзину. — Иногда даже хочу, придумываю какую-нибудь шутку, а когда он оказывается рядом — сразу забываю её, или она уже перестаёт казаться такой смешной. Представляешь, что он со мной делает? — сказала Аннабель и взглянула на Китти с какой-то трогательной гордостью.       Китти замялась, не зная, что ответить. Говорить об отношениях Аннабель и Датча ей было неловко: с одной стороны, она рада поболтать о делах любовных со своей единственной подругой, а с другой, обсуждать отношения своего почти что отца ей казалось хамством. Она сделала вид занятости, освобождая в корзинке место для листьев полыни. Китти стала срывать их тоже, повторяя за подругой и не замечая, как выбирает самые худшие из них. Аннабель увидела, как оптимизм и радость подруги сменились нервной задумчивостью.       — Ну а ты, разве шутишь над Джоном? — спросила она, глядя прямо на Китти.       — Нашла, что сравнить. — нахмурилась Китти. — Ты с Датчем живёшь, проводишь кучу времени вместе. Вы говорите, гуляете, катаетесь и… — Китти застеснялась продолжить, — ну и кучу всего ещё вы делаете вдвоём. А я на Джона едва взглянуть могу, не то что заговорить и пошутить. Даже если бы попробовала, не думаю, что он оценил или вообще заметил бы.       Аннабель помолчала. За плотным растением полыни, в нескольких метрах, она увидела небольшой кустик алоэ. Она еле сдержала порыв выразить своё счастье, сохранив задумчивый вид, а затем ответила Китти:       — Зря ты так. — Аннабель стала осторожно пробираться к растению. — Ты ведь не можешь знать наверняка, что Джон думает о тебе. — она знала, что, тем самым, может наказать подругу очередной ложной надеждой, но разбить её сердце правдой она так и не решалась.       — Не знаю… — промямлила Китти, пиная камушек в куст. — Я не думаю, что он чувствует что-то подобное, что чувствую я. Как же мне быть? — вымученно спросила она.       — Я бы посоветовала тебе перестать думать о нём, Китти. Любовь обязательно придёт и к тебе. Более того, мне кажется, что для тебя она нагрянет нечаянно и неожиданно. Не терзай себя этими мыслями и догадками, живи и наслаждайся тем, что есть. — попробовала объяснить Аннабель, но её речь прозвучала довольно неубедительно, а Китти прослушала половину её слов, так как Аннабель, пробираясь через кусты, то кряхтела, то говорила тихо и неразборчиво, то вовсе сбивалась с мысли.       — Но ведь это невозможно. — наконец ответила Китти, когда они подобрались к несчастному алоэ. — Ты и сама должна понимать меня. Разве ты могла бы не страдать, если бы Датч не обращал на тебя никакого внимания? — и Китти, не нуждаясь в просьбе, передала подруге нож, который всегда носила на поясе.       — Ах, Китти, — Аннабель покачала головой, — какая же ты всё-таки дурочка! — в такие моменты она явно чувствовала их разницу в возрасте. В самом деле, Китти ещё так юна, неудивительно, что она не видит явного и наивно верит в прекрасное. — Если бы Датч не обратил на меня внимание первым, не одарял бы им потом и сейчас каждый день, то меня бы здесь не было! Всё началось с него, а я лишь отвечаю на его чувства. — с этими словами Аннабель отрезала один лист алоэ. Из разреза вытекло немного слизи, которая Китти казалась на вид очень вкусной.       «Как жаль, что нечто, выглядящее столь свежо, на самом деле такое горькое и противное. Кофе вызывает точно такие же ощущения.» — бесконтрольно проскочило в её мыслях, а затем Китти тряхнула головой, возвращаясь к разговору.       — Поэтому я вот что тебе скажу: женщина не должна влюбляться первой или любить мужчину сильнее, чем он её. Никогда это хорошим не кончится. — Аннабель присела на корточки, отрезая листья, пока Китти складывала их в корзины, лежащие на земле, и слушала подругу, слегка насупившись от подступавшего неприятного чувства. — В мире много мужчин, и обязательно найдётся тот, кто будет видеть в тебе дар Божий, пока Джон так и будет хлопать своими глазами и смотреть сквозь тебя. — произнесла Аннабель чуть небрежно. Она вообще не понимала, что Китти могла найти в этом парне. — Я понимаю, ты любишь его, так и люби. Но не мучай себя надеждами и ожиданиями: и легче будет, если что, забыть его однажды…       Эти слова сильно задели Китти. Она была не глупа, но была слишком мечтательна и наивна, отчего такое принять ей было очень больно и тяжело. В сердцах девушка осознавала, что Джон вряд ли испытывает к ней те же чувства: по крайней мере, если судить по его поведению. Но эта вера, надежда и упование на то, что может быть однажды он изменит форму своего сердца, вдохновляли её, окрыляли, придавали лёгкости и открывали дверцу в большой, воздушный мир любви, в котором можно было затеряться на целые часы, просто фантазируя о том, что может быть в будущем. Для Китти это был рай на земле: верить и надеяться, что вот-вот он её увидит, заметит, осознает всё, и настанет золотой час, счастливейшие дни, весна её жизни. Всё наконец обретёт настоящий смысл и перестанет быть лишь одним днём: появятся общие планы, цели и мечты, которые, как Китти была убеждена, обязательно исполнятся и принесут им всем бесконечное счастье.       — Как легко тебе о таком говорить. — обиделась Китти, закидывая последний лист алоэ себе в корзину. Её руки чуть испачкались в слизи и стали липкими, отчего она раздражённо вытерла их о свою жёлтую юбку.       — Уж мне-то нелегко. — вздохнула Аннабель, глядя на раздосадованную подругу. — Послушай, Китти. — сказала она и поймала ладони девушки в свои. — Ты слишком горячо и категорично судишь. Я… просто даю совет. То, что я осознаю и понимаю всё это, к сожалению, необязательно значит, что я живу по своим же заветам. Но я объясняю это тебе, надеясь, что это поможет, что тебя они смогут вразумить.       — Как это понимать? — спросила Китти, заглядывая в синие глаза подруги, которые теперь печально смотрели мимо Китти. В последних закатных лучах цвет глаз Аннабель показался девушке васильковым.       — Я боюсь, что я ненамного лучше и разумнее тебя. Я много притворяюсь. И, в отличии от многих, я не наигрываю любовь, а наоборот — скрываю её часть. В этом моё горе: если бы Датч знал, как на самом деле сильны мои чувства, вряд ли он любил бы меня хотя бы также сильно. А я… хочу быть любимей. И не вини меня за это! Просто я знаю: это правда надёжней, ведь так ты всегда будешь представлять больше интереса для мужчины. — закончила Аннабель, так и не решившись рассказать Китти всё, хотя та ощутила недоговорённость в этих общих словах.       Аннабель отпустила руки Китти и отвернула голову в сторону холма, где располагался лагерь. Её взгляд беспокойно блуждал по сухим кустам и камням. Лицо подруги показалось Китти размытым — будто мысли, кружившиеся вокруг неё, стали почти зримыми. Китти не знала, что сказать, поскольку ей любовь всегда казалась простой, однозначной, светлой и бесконечной. В любви, как она верила, не было места лжи, лукавству, притворству, недосказанностям и уловкам. А то, что рассказала Аннабель, вводило в такие размышления, от которых болела голова и сердце начинало биться неровно. Что, если и её долгожданная любовь однажды принесёт столько же сомнений и терзаний? Но как и многие молодые люди, она твёрдо верила — безо всяких причин, — что именно её это горе обойдёт стороной. И, быть может, она была права?       Вдруг девушки, проведя минуту в молчании, очнулись от дум, когда подул слабый тёплый ветерок, которой словно приобнял их за плечи, пытаясь подбодрить. Обе посмотрели друг на друга и без слов решили, что этот разговор следует оставить. Аннабель заметила печаль и тревогу, которые Китти старалась скрыть, в её глазах, и поняла, что своим минутным порывом излить кому-то душу добилась того, что теперь её юная подруга разделила эти страхи с ней. Аннабель знала: Джон не любит Китти. Он смотрел на свою подругу детства почти как на сестру, до которой ему уже нет особого дела, только если не нужно защитить её или кому-то показать, что она под его защитой. Детство прошло: Джон и Китти больше не играли вместе в догонялки или прятки, перестали проказничать и хулиганить. Их последний шалашик, которые они всегда строили в каждом новом лагере для своих игр, должно быть, остался где-то в их любимом Вайоминге и давно развалился.       От Датча, с которым Аннабель говорила обо всём, она часто слышала о выходках Джона, когда мужчины отправлялись по делам в города, рядом с которыми останавливались. Китти этого, разумеется, не знала и наверняка об этом не думала, скорее, даже не могла бы представить. Её любимый Джон уже давно узнал, что такое любовь в самом её приземлённом смысле, и для него этого было вполне достаточно. Что может подарить ему любовь настоящая, чистая, из самой глубины чьего-то романтичного, чувственного и доброго сердца, он не задумывался. В его понимании в принципе или только сейчас, по молодости, в любви не было никакого особого смысла для такого человека, как он. Порой наслаждаться женской красотой, теплом или компанией было более, чем достаточно, чтобы он был удовлетворён.       В то же время, можно ли было его за это винить? Его судьба была непростой и жестокой: он привык к выживанию, грубости, как к броне, и до сих пор, будучи уже достаточно зрелым, отказывался придавать многим вещам заслуженное значение или задумываться о чём-то, что требовало перемен в сердце и душе. Плыть по течению Джон предпочитал больше, чем плыть против или вовсе менять его.       Мог ли он разглядеть или понять чувства Китти, которая, по странному стечению обстоятельств и вопреки своей тоже непростой судьбе, была преисполнена бесконечной любовью к ближним? Её любовь проявлялась не только в желании защитить, но и позаботиться, послушать, поговорить, утешить или просто побыть рядом. Всякого, кто однажды входил в банду Ван дер Линде, она очень вскоре принимала почти как родного человека. Ей было неважно, что почти все из них — убийцы, воры или грабители. В этом мире у неё были лишь они, и Китти с недавних пор окончательно убедилась, что все остальные люди и их мнение были ей практически безразличны. В сердце она навеки разгородила людей своих и людей чужих, тщательно выбирая, ради кого она готова пойти на всё, что угодно, и кем она может пожертвовать без колебаний. Полезная черта для девушки, воспитанной среди бандитов, на самом деле являлась очень опасной моралью, порождающей жестокость и убивающей всякие сомнения, которые иногда возникали в её ещё чистой душе от милосердия. Конечно же, окружающим трудно было заметить эти внутренние преобразования в Китти, но такой как она это в итоге будет на руку.       Аннабель и Китти вдруг услышали свист, который достиг и слегка напугал их, с холма. Они посмотрели выше: на краю обрыва стояла важная, крупная фигура в чёрной шляпе, выбеленной рубашке и тёмных брюках. Это был Датч, и Китти всегда узнала бы его из тысячи людей лишь по одной позе: чуть расставленные ноги, руки, что лежали на поясе, исходя из широких и крепких плеч, и чуть приподнятый подбородок, отчего вид мужчины был величественным и всемогущим. Датч позвал их манящим жестом руки, повелевающим возвращаться обратно.       — Нам уже пора. — сказала Китти с ободряющей улыбкой. — Корзинки у нас полные, да и солнце уже село.       Аннабель оглянулась: в самом деле, в этот миг последний лучик солнца коснулся её лица из-за горизонта. Кипящее светило проскользнуло по небосводу вниз, уводя за собой жар, который стал медленно стягиваться с поверхности земли. Прочь его отгонял и прохладный ветер, который сопровождала приближающаяся ночь, несущая мрак и долгожданный, дурманящий покой. Аромат пустыни стал ещё более насыщенным, лишившись пекла, и Аннабель, глубоко вздохнув и прикрыв глаза, затем выдохнула всю тяжесть из груди.       — А я бы ещё осталась. Тут стало так хорошо. — завороженно ответила она Китти, подправляя юбку, которая, словно неспроста зацепилась за упрямую колючку. — Тут нас с тобой никто не беспокоит и не отвлекает. А в лагере кто-нибудь обязательно влезет, или же Сьюзан скажет в мою сторону какую-нибудь пакость.       — Не обращай внимания, милая. — мягко произнесла Китти, бережно сжав руку подруги в своей. — Если ты будешь со мной, она и не подумает тебя задеть. А если даже попробует, то я тебя защищу, пусть даже Сьюзан обидится.       Аннабель тоскливо взглянула на подругу, но смогла выдавить искреннюю, умилительную улыбку. Китти нежно погладила её ладонь большим пальцем, а затем взяла свою корзинку, протянув Аннабель вторую, и осторожно потянула подругу в сторону дома.       — Идём, попьём чай у костра из шалфея, который ты собрала. У меня ещё осталось немного конфеток. — Китти подмигнула Аннабель, при это чувствуя, как та противится идти обратно и тянет её за руку.       — Лучше бы ты с собой взяла! — ответила девушка, нехотя и медленно шагая за Китти.       — Возможно. — призналась ей та. — Но всё равно здесь больше нельзя оставаться. Вдруг прибежит горный лев? Или наткнёмся на скорпиона? Они тоже любят прохладу и сейчас все начнут выползать. — сказала Китти и почти сразу почувствовала, как Аннабель перестала тянуть её руку и легко пошла за ней. Китти обернулась: девушка теперь ступала легко, почти подпрыгивая и внимательно смотря под ноги.       Аннабель ужасно боялась местных опасных обитателей, что, впрочем, было разумно: змеи, скорпионы, пауки и многоножки — все они могли скрываться в любом кустике и под любым камнем, а после их укуса шансы выжить были очень малы, особенно для таких хрупких и юных девушек. Китти же, в свою очередь, осознавала опасность, но как и всегда оставалась к ней равнодушной и легкомысленной. Она не была совсем бесстрашна, но испытывала испуг лишь столкнувшись с угрозой лицом к лицу.       — А разве горные львы тут бывают? — уточнила Аннабель, теперь оглядываясь и назад.       — Конечно бывают, — ответила Китти, — Хавьер мне вчера сказал, что даже видел одну неделю назад, когда был на охоте.       — Что же, она на него не напала? — с испугом спросила Аннабель. Она разбиралась в растениях, но никак не в животных, и очень боялась диких зверей.       — Ну… — Китти чуть подумала. — Собиралась, только Хавьер её отпугнул и убежал. Ему очень повезло. А нам не очень — мяса он нам так и не принёс.       — О, ужас. — сетовала Аннабель, прослушав последние слова. — Но ты ведь умеешь стрелять, верно? Ты бы смогла нас защитить.       — У меня с собой сейчас нет оружия. — наигранно печально ответила Китти. — А я как раз слышала тут шорох неподалёку…              Не успела Китти договорить, как Аннабель взвизгнула и рванула вперёд так, будто за ней гнались все духи пустыни сразу. Ей почудилось, что она тоже услышала чьё-то приближение сзади, хотя там никого не было. Китти весело рассмеялась: Аннабель было очень просто напугать или внушить ей то, чего нет. Та недолго дулась, пока Китти шла рядом и извинялась, но уже не подходе к лагерю они вновь разговорились как ни в чём не бывало, так как Аннабель успокоилась, оказавшись в безопасном месте.       За ними с края холма всё так же наблюдал Датч. Он видел их дурачество — как они держались за руки и без остановки болтали. На его выразительных губах дрогнула улыбка, морщинки от напряжения и задумчивости на лбу разгладились, а строгий взгляд маленьких чёрных глаз смягчился и повеселел. Он провёл пальцами по усам, глядя, как Аннабель и Китти стали подниматься на холм. Затем Датч перевёл взгляд на горизонт: небо теряло тёплые оттенки, становилось сиреневым и синим. Вдали, чуть правее, виднелся Тумстоун, огни которого уже зажглись.       Завтра их ждал новый день, в который им предстояло встретиться с двумя другими бандитами, что однажды тоже сформировали свою банду и приобрели дурную славу по всей стране — с Рори и Кольмом О’Дрисколлами. Их странное партнёрство, сопровождаемое соперничеством в преступной доблести, уже несколько раз приносило обеим бандам неплохие деньги, однако, сработаться каждый раз становилось всё тяжелее. Датч чувствовал, что эти нелепые отношения, в которых обе банды презирали, но терпели друг друга, неизбежно однажды закончатся гибелью — одних или других.