Часть 1

Скрип тяжёлой деревянной двери привычно напомнил о предстоящей боли, когда я вошла в конюшню. Воздух был густой, пахло лошадьми, старым деревом и мокрым сеном. В высоких окнах пылились паутины, сквозь стёкла пробивался тусклый вечерний свет, освещая плавающие в воздухе частички пыли. Тимофей был уже там. Он стоял у стены с развешенными на ней уздечками и сбруей и что-то проверял на полке. Услышав скрип двери он обернулся, его лицо, испещрённое морщинами, не выразило ничего, кроме привычной усталости. — Пришла, — сказал он просто, без вопросительной интонации. Констатация факта. — Пришла, — кивнула я, останавливаясь посреди прохода. Под ногами мягко хрустела солома. — Сорок. Барин велел. Он кивнул, его взгляд скользнул по моему легкому халатику с цветочками — любая девка знает что одеваться перед поркой нужно так, чтоб потом не выла от лишней боли из-за трения одежды об исполосованное тело.  Выть то конечно буду, но потом. Когда тетка Наталья будет мазать спину и зад жгучей мазью. Когда буду лежать на кровати в людской, не в силах пошевелиться. Я медленно, без суеты, сняла халат, сложила его аккуратным комком на чистую опилки в углу. Под ним была простая хлопковая майка и трусы. Стянула без стеснения – не первый раз здесь голой лежу. Да и дядька Тимофей не раз всех дворовых баб голыми у себя на скамье видел. Сиськи и низ все же прикрыла. Привычка привычкой, но меру надо знать. Тело покрылось мурашками от прохлады. Деревянная скамья стояла в центре, тёмная, почти чёрная от времени и рук. Её поверхность была отполирована до гладкости не только инструментами, но и телами. Я подошла, положила ладони на прохладное дерево. Оно пахло старым лаком и потом. — Ремни потуже, — попросила я деловым тоном, ложась грудью на скамью. Холодок дерева начал отступать под жаром моего голого тела. — В прошлый раз правая рука разболталась, мешала. Тимофей молча взял со стола широкие кожаные ремни. Его движения были выверенными, без лишней жестокости, но и без жалости. Просто работа. Он затянул первый ремень на моём левом запястье, кожа впилась в тело с привычным давлением. Потом правый. Щёлкнули пряжки. Затем он перешёл к ногам, пристегнул каждую лодыжку к ножкам скамьи. Движения стали увереннее, тяжелее. Последним был широкий пояс вокруг моей талии, приковывающий меня к скамье полностью. Он затянул его так, что я почувствовала, как рёбра слегка сдавило. Дышать стало чуть сложнее. — Ну что, готова? — его голос был низким и ровным. — Жду, — выдохнула я, уткнувшись лицом в скрещенные на скамье руки. Я услышала, как он отошёл к бочке с водой в углу. Послышался мягкий плеск, затем — тяжёлый, мокрый шлёпок, когда он вытащил связку. Розги. Берёзовые, длинные, вымоченные до темноты. Я зажмурилась, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох. Первый удар всегда был пробным. Он пришёлся по самым выступающим точкам, перехлестнув обе ягодицы. Острая, жгучая боль, мгновенно пронзившая тело, заставила меня вздрогнуть. Я впилась пальцами в край лавки. Воздух с шипением вырвался из лёгких. Второй удар. Третий. Они легли чуть ниже, параллельно первому. Боль начала накладываться, разрастаться горячим пятном. Я стиснула зубы. Знакомая дорога. Стараюсь расслабить тело в ожидании следующего. Тимофей бил методично, с одинаковыми промежутками. Бил плашмя, не протягивая прут по коже. Особого указания не было, а значит нечего девке шкурку рвать. Четвёртый, пятый, шестой... Каждый удар был чётким, тяжёлым, мокрые прутья с хлюпающим звуком впивались в кожу, оставляя после себя волны жгучего огня. Я выдыхала при каждом стежке боли, слушая собственное прерывистое дыхание и ровный, мерный звук ударов. К десятому удару боль перестала быть отдельными вспышками. Она слилась в одно сплошное пылающее полотнище, натянутое на меня от поясницы до колен. Каждый новый удар встряхивал его, заставляя боль пульсировать и разливаться горячими толчками. Пятнадцать. Шестнадцать. Я закусила губу, пытаясь загнать стон обратно в горло. Слёзы выступили на глазах сами собой, от жгучей боли тела а не от жалости к себе. Я смотрела в тёмное дерево перед собой, видя расплывчатые волокна. Восемнадцать. Удар пришёлся чуть вскользь, задев верхнюю часть бедра. Резкая, совсем другая боль заставила меня дёрнуться, и ремни на запястьях впились больно. — Лежи смирно, — безразлично сказал Тимофей. Девятнадцать. Снова по центру, по уже пылающей коже. Я издала короткий, сдавленный звук. Двадцать. Удар обжёг особенно сильно, будто розга легла точно по свежей, только что образовавшейся ране. Всё тело изогнулось в судорожном порыве, сдержанном ремнями. Я задышала часто и поверхностно, чувствуя, как горячая кожа пульсирует в такт сердцебиению. Наступила пауза. Тимофей отложил розги. Наступившая тишина после двадцатого удара была густой и звенящей. Я лежала, прислушиваясь к собственному дыханию, к пульсации огня на коже. Сквозь полуприкрытые веки я видела, как Тимофей отошёл к стене и поставил истрепанные, растрёпанные розги обратно в бочку. Внезапно в тишине прозвучала вибрация, затем — урезанная до мотивки популярная песня. Тимофей достал из кармана потрёпанный смартфон, экран которого был исчерчен паутиной трещин. — Да, — произнёс он, приложив аппарат к уху. Помолчал, кивая. — Понял. Сорок было. Ещё десять. Хорошо. Он положил телефон обратно в карман. Его движения были такими же неторопливыми. Он посмотрел на меня, его взгляд был тяжёлым и усталым. — Управляющий. Говорит, барин передумал. Надо добавить. Всего будет пятьдесят. Сердце у меня на мгновение ёкнуло и ушло в пятки. Не от страха, нет. От осознания несправедливости, которая всегда была частью здешнего порядка. Я сглотнула комок в горле. — Пятьдесят, — просто повторила я, и голос мой прозвучал хрипло. Тимофей не ответил. Он отложил в сторону старую связку и достал из бочки другую. Эти розги были тоньше, гибче, с более частыми прутьями. Они блестели мокрым тёмным деревом и выглядели куда опаснее. — Новые, что ли? — спросила я, пытаясь скрыть внезапно накатившую дрожь. — С прошлой недели. Ивовые. Гибкие, — коротко объяснил он, взвешивая их в руке. Слышался мягкий, зловещий хлюпающий звук. — Легче не будет. Я прижала лоб к дереву, чувствуя его прохладу. Собралась с мыслями. Двадцать уже позади. Это был пройденный путь, боль, к которой тело уже начало привыкать. Теперь всё начиналось заново, с новой силой. Первый удар новой связкой был подобен удару раскалённым плетёным проводом. Он не просто обжёг — он будто разрезал кожу десятками острых жал. Я вскрикнула, коротко и непроизвольно, впившись ногтями в ладони. — Двадцать один, — ровно произнёс Тимофей. Боль от ивовых прутьев была иной. Более острой, проникающей. Каждый удар оставлял не просто полосу огня, а целую сетку тонких, жгучих ран. Двадцать второй. Двадцать третий. Они легли чуть ниже, и я забилась, пытаясь инстинктивно уклониться, но ремни держали намертво. — Потерпи, Анька, — безразлично бросил он, делая небольшую паузу. — Я быстро. Двадцать четвертый удар пришёлся по границе уже затронутых мест и свежего тела. Контраст был невыносимым. Я зарычала сквозь стиснутые зубы, слыша, как хлюпают мокрые прутья, отрываясь от моей кожи. Двадцать пятый. Двадцать шестой. Они шли один за другим, почти без передышки. Языки пламени сливались в одно море, в котором уже невозможно было различить отдельные волны. Я дышала ртом, коротко и прерывисто, слюна каплями стекала на тёмное дерево скамьи. Он бил методично, без злобы, но и без снисхождения. Просто выполнял приказ. Двадцать седьмой удар пришёлся по самым мягким местам под ягодицами. Тело дёрнулось в судороге, выгибаясь дугой. — Тимофей... — выдохнула я, уже не в силах сдерживать стон. — Знаю, — отозвался он глухо. — Осталось немного. Двадцать восьмой. Ещё один виток боли, затягивающийся туже. Я плакала теперь молча, слёзы текли по вискам и смешивались с потом на лице. Вся моя вселенная сузилась до этой скамьи, до звука ударов и всепоглощающего жжения. Двадцать девятый. Казалось, кожа уже не может гореть сильнее, но это был обман. Новый удар находил ещё нетронутый миллиметр, ещё не взбудораженный нерв, и вонзался в него с холодной точностью. Тридцатый. Он был с размаху, с приложенной силой, будто заключительная точка. Связка впилась в тело с мокрым шлепком, и по спине разлилась такая волна огня, что у меня потемнело в глазах. Я обвисла на ремнях, полностью обессиленная, слушая, как в ушах отдаётся собственный пульс. Тишина снова наполнила конюшню. Слышалось только моё тяжёлое дыхание и тихое фырканье лошади в дальней стойле. Тимофей отложил розги. Я услышала, как он подошёл к бочке, снова плеснул воды. — Перерыв, — сказал он. — Минут пять. Потом остальные двадцать. Я лишь кивнула головой, прижатой к скамье. Пять минут передышки. Пять минут, чтобы собрать волю в кулак для последнего, самого трудного рывка. Огонь на моей спине пылал, ни на секунду не затихая, напоминая, что самое страшное ещё впереди.