Часть 2

Пять минут. Они текли, как густой мёд, каждая секунда — отдельная вечность. Боль была живым существом, притаившимся на моей спине, дышащим ровным, жгучим дыханием. Я слышала, как Тимофей отошёл к колодцу во дворе, потом его шаги вернулись. Он подошёл к скамье. В руке у него была жестяная кружка. — Подыми голову, — тихо сказал он. Я с трудом оторвала лицо от липкого, пропотевшего дерева. Он поднёс кружку к моим губам. Вода была холодной, пахла железом и сыростью. Я пила жадно, захлёбываясь, чувствуя, как струйки текут по подбородку и шее. Это было маленькое, ни с чем не сравнимое спасение. — Спасибо, — прохрипела я, опуская голову обратно. Тимофей отставил кружку. Он постоял молча, глядя куда-то мимо меня, в тёмный угол конюшни. — За что? — спросил он наконец. Его голос был низким, без выражения. Простой вопрос. — На этот раз. Я закрыла глаза. Перед ними встало лицо горничной Лидки, её злобный шёпот управляющему. Я представила кусок вчерашнего пирога с капустой, который я унесла для больного брата. — Пирог. Украла, — коротко выдохнула я. Объяснять было бесполезно. Закон был прост: взяла не своё — получи по заслугам. Причины никого не интересовали. Тимофей тяжело вздохнул. Звук был знакомым — так он всегда делал, когда что-то было не по ему. Но ничего не говорил. Никогда. Просто делал свою работу. — Поворачивайся, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная отстранённость. — Кончаем. Последние двадцать. Самое трудное. Воля была надломлена, тело — истощено до предела. Казалось, нет сил даже просто лежать и ждать. Тридцать первый удар обрушился на уже ободранную до синевы часть моей спины. Ивовые прутья впились в старые раны, и боль была уже не огненной, а металлической, рвущей, будто мне зачищали кожу раскалённым скребком. Я не закричала. Из горла вырвался лишь сдавленный, животный стон. Тридцать второй. Тридцать третий. Они сливались в один непрерывный поток огня. Я больше не чувствовала отдельных ударов, только нарастающую волну, которая поглощала всё: мысли, слух, зрение. Мир сузился до алого шума в ушах и всепоглощающего жжения. — Держись, Анька, — донёсся сквозь этот шум голос Тимофея. Он звучал приглушённо, будто из-под толстого слоя воды. — Чуток осталось.  Сорок. Осталось десять. Цифры пульсировали в такт боли. Десять. Это было ничто и всё сразу. Сорок первый удар пришёлся по ногам, чуть выше колен. Мышцы свело судорогой. Я забилась, забыв о стойкости, о гордости. Это было чистое, физическое сопротивление, попытка тела убежать от невыносимой боли. — Лежи смирно! — его голос прозвучал резко, впервые за всё время обретя оттенок нетерпения. Я замерла, закусив губу до крови. Солёный вкус смешался со вкусом слез на губах. Сорок второй. Сорок третий. Тело онемело, превратившись в один сплошной рубец. Боль стала фоном, белой пеленой, в которой я почти растворялась. Я уже не плакала. Просто лежала и дышала, каждое дыхание давалось с усилием. Сорок четвертый. Сорок пятый. Он бил уже механически, я принимала удары тоже механически. Связь между действием и страданием разорвалась. Остался только ритуал. — Последние пять, — объявил он, и в его голосе послышалось облегчение. — Соберись. Я собрала всё, что от меня осталось. Клочок воли. Обрывок сознания. Сорок шестой. Сорок седьмой. Удары были сильными, но будто бы отдалёнными, будто кто-то бил не по мне, а по чужому, уже мёртвому телу. Сорок восьмой. Сорок девятый. Я зажмурилась, готовясь к последнему. Пятидесятый. Он был не самым сильным, но самым окончательным. Тихий, влажный шлепок, поставивший точку. И потом — тишина. Настоящая, всепоглощающая. Я не двигалась. Не могла. Лежала и слушала, как Тимофей откладывает розги, как они с мягким стуком падают в пустую бочку. Он подошёл ко мне, его пальцы, грубые и привычные к уздечкам, принялись расстёгивать ремни. Кожа на запястьях и лодыжках онемела, и когда кровь хлынула обратно, это вызвало новую, тупую боль. — Всё, — сказал он просто. — Иди. Он помог мне встать. Я забыла о стеснении, о том что полностью голая.  Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Я ухватилась за край скамьи, чтобы не упасть. Каждое движение отзывалось в спине огненным эхом. Я стояла, сгорбившись, дыша рвано и прерывисто, глядя на тёмные пятна пота на дереве скамьи. Пятьдесят. Это было позади. Цифра, которая сейчас значила только одно: я выжила. Снова. Тимофей уже убрал ремни и отошёл к стойлам, чтобы проверить лошадей. Его спина была ко мне повёрнута. Дело было сделано. Я сделала первый шаг, потом второй, волоча ноги, как побитая собака. В голове привычно гуляла мысль – сколько? Сколько времени дадут отлежаться перед работой. Если б тридцать, то утром на работу. Если семьдесят – то точно до следующего вечера. А вот насчет пятидесяти непонятно. Могут и до полудня, и до вечера.  Лучше бы до вечера. Девчонки то подсобят если что, но все одно. Пытка будет адской. С трудом одела легкий халат, забрала трусики и майку. Дверь конюшни была всего в двадцати шагах, но путь к ней казался бесконечным. Каждый шаг был испытанием, каждый вдох — напоминал о цене, которую я только что заплатила за кусок вчерашнего пирога.