2.

      — Не припомню, чтобы давала тебе ключи! — выходит чуточку ворчливо, хотя, на самом деле, сердце сжимается от радости видеть Майкрофта Холмса, с невозмутимым видом устроившегося в ее любимом кресле.       Но напомнить Майкрофту, что его диктаторские замашки на нее не действуют — дело чести. Мужчина листает какую-то толстую книгу и на ворчание Оливии, ожидаемо, не реагирует, даже головы от книги не поднимает.       Банши требовательно трогает лапой вернувшуюся с работы хозяйку, переключая ее внимание на себя.       — Ужин на столе, — выдает Холмс таким тоном, словно они знакомы не два месяца, а двадцать лет, из которых девятнадцать женаты, так просто, легко и безапелляционно.       Оливия закатывает глаза. Ей гораздо любопытнее, что нашел на ее многочисленных книжных полках Майкрофт, но стоит сделать шаг в гостиную, как раздается требовательный крик Банши, тональность его все повышается, питомица напоминает хозяйке, за что получила свое имя. Брукс вздыхает. Да уж, мы в ответе за тех, кого приручили.       Мужчина в ее кресле едва заметно морщится, Банши сверкает на нее своими яркими изумрудными глазами и снова издает недовольный вопль. Оливия ухмыляется. Ей никогда не надоест наблюдать эту картину: презрение со стороны Банши по отношению к Майкрофту Холмсу и его ответное показное равнодушие к кошке. Брукс гадает: кто сдастся первым.       Пройдя на кухню, Оливия насыпает кошке корм и забавно дергает носом, учуяв запах съестного. На самом деле, она чертовски устала и чертовски голодна.       У нее был непростой день, наполненный проблемами, источником которых была даже не она сама. Не хочется раньше времени превращаться в ворчливую старуху, но — боже! — что не так с нынешним молодым поколением? Ленивые, глупые, самодовольные! Неужели и сама Оливия когда-то такой была? Она уверена, что нет. Но кто же будет ругать себя?       Тряхнув головой, женщина лезет в бумажный пакет с логотипом Trichna. По кухне плывет умопомрачительный запах бириани с морепродуктами. Еда еще теплая. Брукс улыбается и начинает довольно мурлыкать себе под нос незатейливый мотив народной британской песенки. Обнаружив, что Майкрофт и про десерт не забыл, женщина окончательно прощает ему вторжение в свой дом. Сытая Банши успокаивается вслед за хозяйкой, умывается, сидя на пороге кухни и хитро поглядывает на довольную Оливию.       После еды Брукс чувствует себя гораздо лучше. Не может не оценить хитрый и мудрый ход Майкрофта Холмса — сердитую и уставшую женщину нужно накормить, тогда она не сможет ворчать. Мысль веселая и хлесткая.       Оливия проходит в гостиную и садится на ручку кресла, где расположился Холмс, пробегает по его плечу рукой. Под пальцами у нее выглаженная до хруста рубашка, пиджак мужчины аккуратно расположился на спинке кресла, но галстук расслаблен. И сам Майкрофт не затянут в привычную броню своего высокомерия. Оливии это нравится. Нравится, каким он становится рядом с ней в ее доме, нравится, что за прошедшие недели ей удалось хоть немного, но залезть под панцирь этого человека. Нравится он сам.       — Майкрофт Холмс! — Оливия касается губами виска мужчины, вдыхая легкий аромат его парфюма, — официально заявляю: ты лучший мужчина на Земле!       Ответом ей удовлетворенное фырканье.       — Что нашел? — Брукс переводит взгляд на книгу в его руках, — оу!       «Волшебник Земноморья» Урсулы Ле Гуин не самое очевидное чтиво для такого человека как Майкрофт. Холмс и американское фэнтези? Впрочем, Оливия, кажется, понимает, почему мужчина взял именно эту книгу. Дело вовсе не в книге, а в иллюстрациях Чарльза Весса — известного художника в жанре фэнтези.       Если Оливия что-то и поняла за эти недели о Майкрофте Холмсе, так это то, что единственный вид искусства, который ему по-настоящему нравится — живопись. Театр, опера, кино — все это оставляло мужчину равнодушным, он скорее терпел, чем наслаждался. Но картины… картины были его настоящей страстью. Он мог часами созерцать полотна. Барокко, ренессанс, романтизм, экспрессионизм, рококко, импрессионизм, супрематизм — Майкрофт разбирался во всем. Даже в авангарде, который Оливия не понимала, как ни старалась.       — Ты знала, что под слоем черной краски скрываются еще две цветные композиции? — Холмс задумчиво глядел на знаменитый «Черный супрематический квадрат» Малевича.       Они посетили выставку авангарда в Лондонской национальной галерее. Оливия бродила среди картин и чувствовала, что это совершенно не ее стиль в живописи, она его не понимала, ничего не отзывалось в душе и сердце. Майкрофт же, казалось, был заворожен.       Оливия скептически посмотрела на картину. Квадрат. Черный. Не такой уж и черный, на самом деле, если подойти ближе. Да, он дал начало развитию целого направления в живописи — супрематизму, и является знаковой картиной, но восторга женщина не испытала.       — Знаю, что идею Малевич украл у француза Альфонса Алле, — пожала плечами Оливия.       Майкрофт бросил на женщину быстрый взгляд.       — Гениальным умам порой приходят в голову схожие мысли, — ответил мужчина.       Брукс поджала губы. Ничего гениального она в картине не увидела. Но как Майкрофт ради нее терпел театр, так и она ради него была готова терпеть авангард.       Сейчас же она смотрит на рисунки Весса и ностальгически улыбается. Ей нравится цикл историй Земноморья Ле Гуин. Она прочитала его еще подростком и с тех пор не раз брала книгу в руки. А уж иллюстрации и вовсе выше всяких похвал.       Майкрофт тем временем открывает форзац, где красуется дарственная надпись на русском языке.       — Прочтешь мне? — мужчина поднимает голову, встречаясь с Оливией взглядом.       — Ты знаешь русский, Майкрофт, — фыркает женщина, зная, что он уже наверняка прочел сам.       — Читаю я хуже, чем говорю, — невозмутимо выдает Холмс.       Уголок губ Оливии насмешливо дергается, она прищуривается, зеленые глаза вспыхивают.       — Майкрофт Холмс признался, что он что-то делает плохо, — тянет женщина, склоняясь ближе к мужчине.       В ответ Майкрофт недовольно вздыхает и закатывает глаза. Ясно. Кто-то сегодня не настроен на шутливую пикировку. А жаль.       Оливия берет в руки книгу, проводит пальцами по буквам, не поблекшим со временем. Она наизусть знает, что тут написано, но глядеть на почерк человека, ставшего ей родным, пусть и не по крови, приятно.       — Успех — это количество твоих попыток. Никогда не сдавайся. Дядя Сережа, — читает вслух Оливия.       Взгляд Майкрофта становится внимательным. Наверное, у нее самой такой же, когда она желает проникнуть в его мысли, в его душу.       — Вы были в хороших отношениях? — спрашивает Холмс.       Что ж, можно узнать, что муж ее тетки был русским, что был известным барристером, что помог ей с бракоразводным процессом, сделал так, чтобы ее бывший муж и на метр к ней больше не приблизился, но нельзя узнать о том, какими были межличностные отношения. Впрочем, Оливия таиться не собирается, как она сама говорила Майкрофту, скрывать ей нечего.       — Я его обожала, — отвечает женщина, — мы часто проводили время вместе. Будь тетя Летиция менее умна, она могла бы начать ревновать. Он учил меня русскому языку и привил любовь к русской культуре.       Губы Оливии трогает грустная улыбка. Они читали русскую литературу вместе, и не только распиаренных Толстого и Достоевского, Тургенева и Бунина, а еще и Загоскина, Полежаева, Писемского. Женщине нравились стихи поэтов серебряного века — Брюсова, Анненкова и Гумилева, и творчество Булгакова. Тете Летиции не давался русский язык, как она ни старалась. А они с дядей Сержей ходили на русский балет, когда он приезжал в Лондон, и говорили о загадочной русской душе. Он любил ее как родную дочь, а она искала в нем отца, который давным-давно дистанцировался от жизни дочери. Дядя скучал по России и обещал: «однажды мы обязательно съездим, Лия! Обязательно!»       Когда позже она познакомится с Джоном, и он станет называть ее так же — Лия, Брукс не будет ему препятствовать.       — Я рыдала несколько часов, когда узнала о его смерти, — продолжает Оливия, — он был лучшим, — женщина снова гладит кончиками пальцев дарственную надпись, а потом захлопывает книгу, переводит взгляд на Майкрофта, — останешься?       В ответном взгляде серых глаз под слоем льда медленно разгорается огонь, от которого у Оливии мурашки бегут по коже. И это ей тоже нравится. ***       Оливия готовит завтрак.       Едва слышно шкворчит бекон под крышкой, шипит кофеварка, движения женщины, взбивающей яйца и молоко для омлета, чёткие и выверенные, немного ленивые. Она не знает, что любит Майкрофт, ведь он впервые остался на завтрак после того, как несколько недель назад вообще остался впервые.       Мужчина что-то сосредоточенно печатает в телефоне. Брукс его не отвлекает.       На кухне царит тишина. Не та неловкая, от которой сводит зубы и хочется ляпнуть какую-нибудь глупость, чтобы только нарушить её, а умиротворяющая. Правильная. Оливии спокойно и хорошо. Голова немного мутная после прошедшей ночи, и остаётся только позавидовать Майкрофту, который привычно собран, в отличие от неё самой.       Банши сидит посреди кухни неподвижно, напоминая статуэтку египетской богини Баст, только глаза живут на маленькой морде. Глаза пристально следят за действиями хозяйки в надежде на то, что неосторожная рука неловким движением уронит на пол то, что в кошкин рацион совсем не входит. Оливия тихо посмеивается и, глядя на кошку, отрицательно качает головой. Ей кажется, что в глазах Банши полыхает зелёным огнём недовольство, но с места питомица не сдвигается. Что ж, терпение — это добродетель.       За окном идёт снег, крупными хлопьями он падает на землю, оседает на ветках деревьев, на припаркованных машинах, погружая улицу в тишину. На кухне пахнет кофе и чаем, поджаренными тостами и парфюмом Майкрофта.       Оливия за всю ночь не смогла им надышаться. Не смогла надышаться этим мужчиной.       Боже! Ей так не хочется его отпускать! Хочется ещё немного продлить эти минуты рядом, но, как ни затягивай приготовление завтрака, а все одно — не получится.       Брукс понимает, что Майкрофт занятой человек, и хоть все ещё не знает, чем точно он занимается, работая на правительство Великобритании, но уверена, что работа его требует постоянного присутствия. А их встречи, впрочем, не так уж и редки, хоть и не всегда длительны. Но Оливия ценит, что в своём, несомненно, плотном графике Майкрофт Холмс всегда находит хоть полчаса для неё. Это дорогого стоит. И этого достаточно. Она его понимает ещё и потому, что для неё самой Чаринг-Кросс тоже значит очень много. А потому — выше нос!       Момент, когда её обнимают со спины, Оливия пропускает, настолько неожиданно это стремительное движение. Мужские руки сжимают крепко. Майкрофт легко целует её шею. В груди Оливии полыхает пожар, кожа покрывается мурашками, а колени слабеют. Ей кажется, что собственное тело большей ей не принадлежит. Дрожащими пальцами женщина выключает плиту. И поворачивается в объятиях мужчины.       Она глядит в серые глаза и не может угадать его мыслей. Никогда не может. Она так мало о нем ещё знает, но понимает, что хочет узнать больше. Невероятные ощущения!       — Майкрофт, — позвать выходит только шёпотом, собственный голос её подводит.       — Ммм? — Холмс ведёт носом по её шее, целует за ухом, дышит так, будто Оливия вообще его единственный шанс дышать.       Будто бы нет ничего важнее сейчас, чем стоять на маленькой кухне в Фулхэме, слушать тишину и рев крови в ушах, и дать этому сладкому мареву захватить себя с головой, захлебнуться одним на двоих дыханием, раствориться в заполошном биении сердца, которое готово выскочить из груди.       — Ты очень спешишь? — задаёт вопрос Оливия. Хотя это и вовсе кажется сейчас неважным, нелепым, смешным.       — Нет, Оливия, — тихий голос проникает ей под кожу, заставляя дрожать, — я никуда не спешу. ***       Оливия не слишком любит Рождество.       Нет, она не отрицает ни религиозного, ни общественного смысла этого праздника. И ей нравится, как преображается британская столица в конце декабря, как сияют разноцветными огнями центральные улицы, как мигают гирлянды на сотнях елок, появляющихся в Лондоне, как витрины магазинов украшают звезды и ангелы, а еще остролист и плющ, как возносится к небу главная ель страны на Трафальгарской площади, где сходятся Уайтхолл, Стрэнд и Мэлл.       Норвежская красавица взмывает ввысь каждый год вот уже более полувека, украшенная лишь гирляндами по традиции южного соседа Великобритании.       Оливии приятно наблюдать спешащих за подарками людей, радостно гомонящих в преддверии праздника детей, их сияющие улыбки, наполненные верой в чудеса, которые непременно случатся, и утром двадцать пятого декабря каждый получит свои подарки.       Брукс не раздражают традиционные новогодние песни и фильмы, хоть она и считает, что «Реальная любовь» весьма переоцененная картина, и лишь закатывает глаза, когда коллеги на работе из года в год с завидным постоянством обсуждают перипетии сюжета так, словно увидели фильм в первый раз.       Все это прекрасно и, казалось бы, невозможно не заразиться общим настроением, невозможно не проникнуться атмосферой этого теплого и яркого праздника, мерцающего тысячью декабрьских огней, но…       Так уж сложилось, что все тяжелые события в жизни Оливии происходили под Рождество.       Мама умерла двадцать первого декабря, дядя Сережа — двадцатого, отец любой праздник воспринимал как повод приложиться к бутылке, когда ему еще нужен был повод, а, выпив, становился невыносимо ласковым и навязчивым. И бывший муж впервые поднял руку на Оливию ровно в Сочельник.       А потому, вместо того, чтобы наряжать елку и украшать дом, двадцать первого декабря Брукс едет на кладбище Кенсал-Грин, где похоронена мама.       Стоит легких мороз, а на могиле нет цветов, кроме тех, кто принесла Оливия — белые розы, которые так любила мама. Смутные детские воспоминания кружат вокруг женщины, и аромат белых роз — их основа. Подспудно Брукс боится, что в этот день она столкнется на кладбище с отцом, но он не приходит. Что ж, он наверняка по-своему вспоминает свою супругу, ища ее на дне бутылки.       Оливия долго стоит на пронизывающем ветру, пока не сводит от холода пальцы, пока нос не краснеет, а губы не белеют от холода. Ее матери уже давным-давно все равно, но Брукс не может заставить себя уйти, хотя перспектива заболеть ее совсем не прельщает. Оливия редко плачет и порой, вот как в этот день, двадцать первого декабря, ненавидит себя за эту особенность. Порой кажется, что выплеснуть горе в слезах было бы легче.       Обычно Брукс берет дежурства в Сочельник или даже на Рождество. Пока вся страна готовится к самому семейному празднику в году или отдыхает, встречаясь за одним столом с теми, кто дорог, жизнь в Чаринг-Кросс продолжается, и Оливия является ее частью.       Но в этом году все идет наперекосяк.       — Отметь праздник хоть раз в жизни, Оливия, — говорит ей ее начальница — миссис Олсен, — и День коробок тоже! — и смягчается, увидев откровенно расстроенный вид женщины, — если будет сложный случай, приедешь.       Оливия смиряется, но настроения ей это не добавляет. Наверное, неправильно желать сложного клинического случая в праздник. Да и какой может быть случай в отделении анестезиологии? Плановых операций, к которым следует готовиться, не будет, а с экстренными справятся дежуранты. Все это окончательно расстраивает Брукс.       Еще и Майкрофт уехал… куда-то.       Узнает об этом Оливия случайно. Она хочет пригласить его на русский балет, который, наконец, вновь приехал в Лондон, и покупает билеты. Но…

МХ: «Меня не будет в городе».

      И никаких объяснений. Впрочем, а может ли он дать эти объяснения? Наверняка ведь ему нельзя разглашать, куда он поехал и зачем. Оливия не давит, не допытывается, не расспрашивает. Как ни странно, это не заставляет ее окончательно опустить руки.       Надев красивое платье и новые сапоги, Оливия, пригласив Мэри, двадцать второго декабря отправляется в Королевский театр в «Ковент-Гарден». Миссис Ватсон только рада выбраться в свет, оставив маленькую Розамунд на Джона.       — Порой хочется бежать от собственной семьи, — смеясь, говорит Мэри.       Оливия чувствует, как отпускает напряжение последних дней, как захватывает ее действие «Щелкунчика» — самого рождественского балета на свете, как под самую кожу проникает вальс цветов, и хочется самой кружиться, кружиться, кружиться.       После они с Мэри идут ужинать.       — Думала, ты вытащишь Майкрофта, — замечает подруга.       — Он куда-то уехал, — отмахивается Оливия, борясь с глупым желанием сделать селфи и отослать несносному Холмсу.       Но это все говорит вино в ее крови, а еще тоска по этому мужчине.       — Более странной пары придумать сложно, — выдает вдруг Мэри.       Брукс вскидывает бровь и фыркает смешливо. Она не особенно задумывалась, как их отношения с Майкрофтом выглядят со стороны. Им было хорошо вместе — и этого довольно.       — Все пары на свете странные, — отвечает Оливия, — ты думаешь, вы с Джоном лучше? — и смешно играет бровями, глядя многозначительно на миссис Ватсон, намекая на ее прошлое.       Мэри хихикает в ответ, и они сдвигают бокалы, произнося тост за любовь. Хоть Оливия и не назвала бы ее чувства к Майкрофту этим словом.       Вернувшись домой далеко за полночь, Оливия обнаруживает на пороге своей квартиры корзину с цветами. Белые, желтые, сиреневые фрезии источают тонкий аромат, невесомые и нежные лепестки радуют глаз ярким цветом. Брукс замирает от восхищения. Какая красота! Она заносит тяжелую корзину в дом и отгоняет Банши, желающую попробовать цветы на вкус.       — Кыш, несносное создание! — шикает Оливия.       Оскорбленная таким обращением кошка уходит прочь, кончик ее хвоста недовольно подрагивает. Брукс раздумывает, какая ваза будет достаточно большой для букета — у нее и нет такой!       Телефон звенит оповещением о входящем сообщении раньше, чем женщина собирается написать благодарность тому, кого не было рядом сегодня, но кто не забыл об этом вечере, понимая, как ей важно было показать ему то, что любит сама.

МХ: «Мне жаль».

      Оливия недоуменно смотрит в экран телефона, не совсем понимая, что имеет в виду Холмс. Едва ли ему жаль, что он не потратил время на балет, пусть и такой легендарный как «Щелкунчик». Тогда…       Давая себе время на размышление, Брукс прислоняется к стене и скидывает надоевшие за вечер сапоги, они остаются валяться прямо на полу, пальто отправляется в шкаф, а женщина падает в кресло, закинув ноги на ручку.       Так сложно порой понять этого мужчину! Быть может, ему жаль, что он не смог провести этот вечер с ней? Губы сами собой растягиваются в улыбке. Но интересует сейчас Оливию не загадочное сообщение Майкрофта, о, нет. Ей нужно подтверждение наблюдению, сделанному уже несколько дней назад.       И самое верное — это просто прямо спросить.

Оливия: «Ты приставил ко мне охрану?»

      Ведь кто-то же доложил Холмсу, что она вернулась домой, а, значит, уже обнаружила цветы. Да, Майкрофт мог рассчитать время от окончания спектакля до момента, когда Брукс доберется домой, но он не мог знать, что она отправится в ресторан с Мэри, не мог угадать, поедет ли она на такси или на общественном транспорте. Это все было бы слишком сложно даже для его гениального ума. Такую вероятность не просчитать, как бы ни хотелось.

МХ: «Да».

      Оливия словно наяву слышит, как Майкрофт твердо произносит это короткое слово. Вот так просто, невозмутимо и спокойно. Словно это нечто само собой разумеющееся. Майкрофт Холмс и его страсть к контролю. Наверное, это профдеформация.

Оливия: «Зачем?»

      Ей действительно интересно, зачем. В конце концов, она-то не работает на правительство Великобритании, не такая уж значительная персона, чтобы охранять ее. Мысли о том, что Майкрофт так следит за ней или пытается контролировать, Оливия даже не допускает. Глупо? Быть может.

МХ: «Потому что однажды я не буду проезжать мимо, Оливия!»

      Оливия закатывает глаза и сползает ниже в кресле, сминая тонкое платье. Можно подумать, она только и делает, что влипает в неприятности! Желание набрать в ответ нечто вроде «а ты меня с Шерлоком, часом, не перепутал?» Оливия подавляет в зародыше. Эта вспышка ей самой не нравится. Ничего страшного, по сути, не происходит. И если Майкрофту так спокойнее, то так тому и быть.

Оливия: «Ладно».

МХ: «Ладно?»

Оливия: «Да».

      Ей кажется, что где-то там Майкрофт Холмс удивлен ее реакцией, и это заставляет Оливию ехидно прищуриться, глядя в темный экран телефона, но сообщений больше нет. Пожав плечами, Брукс поднимает себя и идет в ванную смыть макияж.       Уже оказавшись в постели, засыпая, все же берет телефон и, поддавшись порыву, пишет: «возвращайся скорее. Я скучаю». А потом спокойно засыпает.       Ответ приходит под утро, когда Оливия не ждет, хотя, если быть честной, она и вовсе не ждет ответа на свое последнее сообщение. Это Майкрофт Холмс, он редко говорит о своих чувствах.

МХ: «Я тоже».

***       Проснувшись поутру, глядя на то, как солнечный луч бледного зимнего солнца скользит по потолку и лениво почесывая Банши за ухом, Оливия осознает, что хочет подарить Майкрофту подарок на Рождество. Она понятия не имеет, как относится к празднику Холмс, но это же не помешает ему принять ее подарок, верно?       Наскоро собравшись, женщина отправляется в Harrods. Не то, чтобы Брукс любит гулять по магазинам, но проблема в том, что желание у нее есть, но нет ни одной идеи, что именно подарить Майкрофту. Женщина надеется, что уж в одном из самых больших универмагов мира она найдет что-то, что будет Холмсу по душе. И ошибается.       Все не то, все не подходит Майкрофту Холмсу, а самой Оливии кажется глупым, банальным и просто-напросто вульгарным. А если ей самой не нравится, то как дарить подарок тому, кого хочет порадовать? Через несколько часов, пробежав по всем этажам, вдоволь налюбовавшись на старинные интерьеры, начиная раздражаться от того количества народа, включая любопытных туристов со всего света, что, как и она сама, судорожно ищут подарки в последние дни перед Рождеством, Оливия оседает в кафе на первом этаже, чудом заняв освободившийся столик в углу.       Играет Queen — Thank God It’s Christmas, не самый очевидный выбор, но Оливия даже улыбается, мысленно подпевая Фредди и наслаждаясь его сильным голосом. Шумит кафе, переливаются гирлянды на окнах, и мерцают огоньки на елке в углу. Ее какао насыщенного желтого цвета из-за добавленной куркумы пахнет кардамоном и гвоздикой.       Брукс сидит, глядя на улицу, где спешат прохожие, смотрит на проезжающие мимо автомобили и автобусы, греет руки о большую чашку.       Ни одной идеи в голове.       — Проклятье, Майкрофт Холмс, что ж ты такой сложный-то! — ворчит себе под нос.       Интересно, если она напишет ему и прямо спросит, что подарить, какой ответ, кроме «ничего», она может получить? Какое-то время Оливия всерьез раздумывает над этим планом, прокручивая в пальцах телефон, пока тот не взрывается звонком.       — Привет, Джон! — Брукс отпивает какао, перекатывая на языке шоколадный вкус.       — Ты помнишь, что сегодня ужинаешь у нас? — спрашивает кузен.       Женщина замирает, едва удерживая на языке ругательства, взгляд ее находит часы. Да чтоб ее! Теперь она точно опоздает на ужин к Ватсонам. Забегавшись по магазинам, Оливия потеряла счет времени. Хорошо хоть Мэри, Джону и Розамунд подарки куплены уже давно. С ними троими все же как-то проще.       — Забыла, — констатирует Джон, в голосе его, впрочем, нет обиды, только легкое веселье.       Да уж, в общении с Шерлоком есть свои преимущества, на такие мелочи после дружбы с асоциальным детективом ее кузен не обращает внимания.       — Забегалась по магазинам, — честно признается Оливия и жалуется, — я не знаю, что подарить Майкрофту.       В трубке повисает тишина, Bon Jovi сменяет Меркьюри, Брукс отпивает еще какао. У персонала кафе сегодня явно лиричное настроение, хоть и рождественское.       — Хочешь, — Джон старается говорить тише и будто бы прикрывает телефон рукой, — спрошу у Шерлока?       И тут же в трубке раздается любопытное:       — О чем спросишь?       — О Боже! — тут же эмоционально откликается Оливия, — ты что, на Бейкер-стрит? Нет! Нет, не хочу!       Еще не хватало советоваться с Шерлоком о том, что подарить его брату!       — Если что, — голос настырного детектива не так-то просто заглушить, — Майкрофт не выносит Рождество.       — Да чтоб вас! — ругается вполголоса Брукс, смирившись с тем, что бесцеремонный Шерлок влез в разговор, — вот вы оба сейчас нисколько не помогаете.       Джон приглушенно смеется. Оливия вздыхает. Нашла она подарок или нет, но это не должно помешать ей хорошо провести вечер с семьей, потому что Ватсоны — ее настоящая семья. ***       Ближе к середине дня двадцать четвертого декабря улицы словно вымирают, те же прохожие, кто остался на засыпанных снегом лондонских улицах, либо бегут сломя голову, очевидно, надеясь еще найти какие-то подарки к Рождеству, либо спешат с важным видом по делам работы.       Оливия приходит к миссис Бакбок в ее антикварный магазинчик в Кенсингтоне.       Пейдж Бакбок — старинная подруга тетушки Летиции. Сколько вечеров эти две острые на язык женщины провели за чаем и капелькой чего-то покрепче, бесконечно веселя Оливию своими хлесткими комментариями обо всем на свете, и не сосчитать. Днем двадцать четвертого декабря тетя Летти всегда приходила в гости к подруге в ее магазин, затерянный в хитросплетениях улочек Лондона. После смерти тетушки ее подругу продолжает навещать Оливия.       — Милая! — Пейдж раскрывает женщине свои объятия.       Брукс с готовностью обнимает миссис Бакбок, с грустью констатируя, что та очень постарела, но живые глаза на лице, испещренном морщинами, не утратили своего блеска и остроты мысли.       Они обмениваются подарками и садятся пить чай.       Ни у кого нет такой красивой посуды и такого ароматного чая, как у миссис Пейдж Бакбок. Оливия разглядывает старинные безделушки, мебель и даже одежду, чудом сохранившиеся спустя десятилетия и века.       Они болтают о том, о сем: о том, что зима в этом году очень снежная, о том, что бизнес у миссис Бакбок идет в гору да вот беда: дети ее не слишком-то хотят продолжать дело матери, о том, что у Пейдж сильно болят ноги, особенно при смене погоды, о работе Оливии, о том, как ей не дается наставничество, и о том, что некоторым людям так тяжело подобрать подарок!       Миссис Пейдж щурится, поглядывая на Оливию весело с тем проницательным блеском в глазах, который есть только у старых женщин, много повидавших на своем веку.       — Это, должно быть, исключительный мужчина, дорогая, раз ты так переживаешь из-за подарка, — с хитрой полуулыбкой говорит владелица магазина.       Оливия разводит руками и улыбается. Что уж тут скрывать.       — Быть может, ты найдешь что-то здесь, — вкрадчивым тоном феи-крестной из старых сказок произносит Пейдж.       И в голове у Брукс словно что-то щелкает, будто бы часовой механизм. Ну конечно!       Женщина обшаривает взглядом магазин и останавливается на витрине, где представлены антикварные карманные часы, ведь часы Холмса сломались как раз перед поездкой.       — Дарить часы к ссоре, — вполголоса говорит миссис Бакбок.       — Я не верю в приметы! — отмахивается Оливия.       Она уверена, что этот подарок Холмсу точно понравится. А еще он ему точно подойдет. ***       Вечер подбирается незаметно. Сияют огни в домах напротив, стихает снег, и приходит лёгкий морозец. Земля, деревья, кустарники — все покрывается колючей изморозью.             Оливия выдыхает в открытое окно облачко морозного пара и закрывает створку. В комнате темно, лишь мерцает огоньками елочка на подоконнике, возле которой дремлет Банши в своём флисовом красном свитере. Оливия легко касается ушка кошки, а потом идёт на кухню, чтобы сварить себе кофе. Крепкий и чёрный, горький и пряный. Время чуть переваливает за девять часов вечера. В доме и на улице царит тишина.       Брукс прикрывает глаза и маленькими глотками пьёт кофе, забравшись на стул с ногами. Тишину она особенно ценит, ведь на работе писк приборов бывает пронзительным — куда там крику голодной Банши. Раздавшийся стук в дверь звучит чужеродно и неправильно в этой вязкой тишине, в которую Оливия погружается, будто в мягкое пуховое одеяло. Стук повторяется. И надежды Брукс, что просто кто-то ошибся дверью, стремительно тают.       Поставив чашку на стол с демонстративным стуком, словно кто-то, кроме неё, может оценить этот жест, Оливия выпутывается из пледа. Сразу становится холодно. Поежившись и поправив высокий воротник старого свитера, женщина направляется к двери.       Стук раздаётся в третий раз. Это уже точно не ошибка и не случайность. Но кто мог прийти к ней в такое время? Вдруг что-то случилось? Оливия проверяет телефон, но там нет ни сообщений, ни пропущенных звонков. Между бровей залегает складка.       Оливия открывает дверь. И замирает на пороге.       — Майкрофт, — выдыхает почти неслышно.       Сердце больно и сильно ударяется в грудную клетку, и сбивается дыхание. Да, это он входит в её прихожую, принося с собой холод улицы и аромат своего парфюма. Оливии до дрожи хочется его обнять, но она отчего-то медлит.       Майкрофт выглядит, как человек, который… торопился? Он опирается небрежно на свой зонт, но вид у него уставший, а под глазами залегли тени. И все же он здесь. Он пришёл к ней.       — Я терпеть не могу Рождество, — голос просевший, скрипучий и вымотанный.       Звучит чуточку воинственно, словно он ждёт, что Оливия начнёт с ним спорить. Но у Брукс и в мыслях этого нет.       — Я тоже не слишком люблю, — Оливия улыбается и, приподнявшись на цыпочки, целует мужчину в губы, — я рада, что ты приехал, — шепчет.       — Я подумал, — Майкрофт обводит взглядом её тёмный дом, чуть хмурится, замолкает, а потом говорит тоном, не терпящим возражений, — собирайся, — и даже слегка отстраняет опешившую Брукс от себя, но из объятий так и не выпускает.       Оливии тепло в его руках, и никуда идти она не хочет.       — Куда? — недоумевает женщина, — надолго? Мне же на работу. И…       — На работу тебе двадцать седьмого, — уверенно говорит Холмс, заставляя Оливию закатить глаза — она точно не сообщала ему свой график, но Майкрофту Холмсу не нужно сообщать такие мелочи, — успеешь вернуться, — и уже мягче, — вещи на пару дней. Ну и, — он морщится, — эту маленькую террористку взять не забудь.       Оливия прыскает со смеху.       — Оливия, время! — строго говорит Холмс.       Брукс энергично кивает, от её меланхолии не остаётся и следа.       Ещё раз крепко поцеловав Майкрофта, Оливия быстро собирает небольшую сумку, устраивает в переноску недовольную Банши, наматывает на шею шарф и уже готова выйти за порог.       — Ой! Стой! Я кое-что забыла!       Оливия бежит в комнату, хватает подарок, завернутый в блестящую бумагу и прячет его в сумке. Раньше времени показывать не положено.       Они садятся в машину.       — Ты водишь сам? — удивляется Оливия когда Майкрофт садится за руль.       — Иногда, — коротко отвечает мужчина.       А как же охрана? А как же безопасность? В конце концов, мистеру британское правительство не по статусу самому водить. Оливия прячет ехидную усмешку в уголках губ. И пусть ни он, ни она не любят Рождество, а ночь сегодня все же особенная. Оливия глядит в окно, на проносящиеся мимо рождественские огни, они сливаются в калейдоскоп мерцания и света. Женщина пропускает момент, когда они покидают Лондон, дремлет и сквозь сон все равно чувствует присутствие Майкрофта всей кожей, всей сутью. Невероятное ощущение тепла и спокойствия.       — Где мы? — бормочет Оливия, пытаясь выпрямиться на сидении, моргает часто, а потом с силой проводит кончиками пальцев по бровям к вискам, стараясь проснуться.       — Кроуборо, — отвечает Майкрофт и выходит из машины.       Оливия смотрит на небольшой двухэтажный особняк, в окнах которого не горит свет, на вычищенный двор, на ели, чьи ветки покрыты слоем снега.       Майкрофт бывал у неё, но никогда не приглашал к себе. Брукс это не беспокоило. А все же… любопытство, как известно, кошку сгубило. Любопытно было — и ещё как!       Между тем, Майкрофт открывает дверь машины и подает Оливии руку.       — Я редко здесь бываю, — говорит, пока они идут к дому, — обычно дела требуют моего присутствия в Лондоне.       Оливия вертит головой по сторонам. Здесь, должно быть, очень красиво, в любое время года по-своему. Они заходят в дом. И в нос женщине ударяет запах съестного, а ещё она слышит треск дров в камине.       — Как ты…? — бормочет обескураженно, — когда ты…?       Майкрофт лишь самодовольно ухмыляется.       Планировал ли он эту поездку? Или организовал все за то время, что они были в пути? Оливия не знает. Для неё это сродни волшебству, пресловутому рождественскому чуду.       Оливия проходит, осматривается осторожно, почти настороженно. Она чувствует на себе оценивающий взгляд Майкрофта. Мужчина стоит неподвижно, засунув руки в карманы брюк, лицо бесстрастно, но взгляд внимательный.       — Наверняка ни одной книги, а? — Оливия не может удержаться и под едва слышный вздох Холмса продолжает, — уверена, что, когда ты приезжаешь сюда, то наверняка тоже работаешь!       — Оливия! — закатывает глаза Майкрофт.       — Наверное, тебя ужасно раздражает, что в декабре аж на два выходных больше! — глаза женщины весело поблескивают.       — Мои подчинённые работают всегда, когда нужно мне, — отрезает Холмс.       — Можно им лишь посочувствовать, — отвечает Оливия.       Майкрофт подходит ближе, берет её руки в свои и целует костяшки пальцев.       — Но в этом году им повезло, — говорит тише, — они бы тебя поблагодарили, — немного иронии в голосе и искорок в серых глазах.       Брукс затихает. Шутить уже не хочется. Она пытается принять слова, что сейчас были сказаны. Они здесь потому, что…       — У меня есть для тебя подарок на Рождество, — Майкрофт отпускает её руки.       — Майкрофт, — тянет Оливия, — подарки принято дарить завтра.       — Да? — фальшиво удивляется Холмс, — ну что ж, тогда, — и демонстративно хочет отложить коробку, которую держит в руках.       — Э, нет! — Брукс забирает коробку, оценивая вес, — подразнил — и на попятный? Не выйдет!       — Осторожнее, — посмеивается мужчина, — хрупкое.       Оливия ставит коробку на стол, сдвинув посуду, открывает. В подарочной коробке оказывается другая — из дерева. Сдвинув замочек в сторону, женщина поднимает крышку и ахает.       — Селадонский фарфор!       Осторожно вынимает из ниши одну из двух чашечек зеленовато-голубого цвета, проводит пальцем по кракелюрам, на поверхности глазури играют отблески пламени.       — Китайцы называют его цинцы — зеленый фарфор, — говорит Майкрофт, приблизившись, — тебе нравится?       — Очевидно, что да! — Оливия аккуратно возвращает чашечку на место.       Красивая посуда — ее слабость. А китайский фарфор, история которого уходит в глубь веков, это замечательный подарок.       — Так красиво, — женщина обнимает Холмса, — спасибо! — и, не удержавшись, задает вопрос, — ты был в Китае?       Уже спросив, мысленно обрывает себя и потому, что заказать сейчас можно все, что угодно, из любой точки мира, тем более человеку с возможностями Майкрофта Холмса, и потому, что сама себе запретила расспрашивать мужчину о том, что он не может или не хочет сказать.       — В том числе, — к удивлению Оливии, спокойно отвечает Холмс.       — Расскажешь? — осторожно спрашивает Брукс.       — Позже, — отмахивается Майкрофт и, склонившись ниже, целует ее с таким голодом, что у женщины подгибаются колени.       Она хватается за его плечи в попытке не упасть, сминает ткань безупречно выглаженного пиджака и мысленно улыбается этому факту, нарушает идеальный образ, чему только рада. Их прерывает возмущенный писк Банши. Холмс вполголоса ругается, пока Оливия выпускает из переноски кошку. Та смотрит на хозяйку разгневанно, а потом, задрав хвост и выказывая презрение ко всему миру, идет исследовать новую территорию. Оливия переводит дух и достает из сумки собственноручно упакованный подарок для Майкрофта.       — У меня тоже для тебя есть кое-что. Надеюсь, ты не веришь в приметы.       Холмс презрительно фыркает, мгновение вертит длинную коробочку в руках, а потом осторожно снимает ленту, так же аккуратно разворачивает упаковочную бумагу. Оливии, подпрыгивающей от нетерпения кажется, что он делает это нарочно. Наконец, он вынимает часы и даже в лице меняется на мгновение.       — Это же Arnold&Son.       — Да, — с небрежным видом говорит женщина.       — Век… девятнадцатый, — рассматривая часы продолжает Холмс.       — Эпоха Регентства, — вот тут уже удержать самодовольную ухмылку не получается.       Оливия видит, что Майкрофту подарок пришелся по душе.       — Это огромная редкость! — продолжает удивляться мужчина, — где ты их достала?       — Подруга тети Летти держит антикварный магазинчик в Кенсингтоне, — отвечает Брукс и не может удержаться от шпильки, — ты что же, не выяснил это? Оу, — посмеивается, — какое упущение! Я вас познакомлю, если захочешь.       Майкрофт замирает. В глазах его мелькает почти паника. Оливия глядит невозмутимо. Она уверена, что миссис Пейдж с удовольствием выпьет чаю с Холмсом, а он… что ж, порой небожителям полезно спуститься… в аквариум к рыбкам.       — Не паникуй так, — Оливия мягким движением забирает часы и откладывает их на стол, тянется к губам мужчины, — я же сказала: если захочешь, — и выдыхает в самые губы, смешивая дыхание, прежде, чем поцеловать, — с Рождеством, Майкрофт!       — С Рождеством, Оливия, — тихо отвечает Холмс.