Глава 6. Пакт о ненападении

      Тишина в гостиной Гриффиндора была обманчивой — не пустотой, а густой субстанцией, сотканной из треска поленьев, шелеста пергаментов и приглушённого смеха. Я впитывала этот мнимый покой, как уставший путник — глоток воды, зная, что это лишь передышка. Воздух пах воском, старой кожей переплётов и теплом шерстяных пледов — запах домашнего очага, которого у меня здесь не было и быть не могло. Я сидела в глубоком кресле рядом с Гарри, намеренно отвернувшись от двери, пытаясь построить хоть какую-то иллюзию безопасности спиной к стене. Но взгляд, против воли, снова и снова скользил к его руке, к той тонкой, кроваво-красной линии, что резала кожу, как пощёчина.       Клеймо, — пронеслось в голове, и слово было холодным и тяжёлым. Не шрам — метка. Послание, выжженное на плоти: «Ты мой. Я могу входить в тебя. Оставлять следы». Это было тоньше и подлее, чем любое открытое насилие. Это была тирания, одетая в розовый капрон и сладкие интонации.       Гарри дёрнул рукав, но не до конца. Его плечи были напряжены, как тетива. — Всё это неважно. Надо просто выдержать. Перетерпеть. У Дамблдора своих дел полно.       Я цокнула языком, глотая слова, которые рвались наружу — ядовитые, острые. Он был прав в тактике, этой жалкой, унизительной тактике выживания. Но каждая капля этой вынужденной покорности разъедала что-то внутри. Выдержать. Моя натура, выкованная в холодных лесах Колдворца и жёстких дворах детства, не знала этого слова. Она знала «дать сдачи», «найти слабину», «ответить так, чтобы запомнили». Эта пассивная поза жертвы душила меня сильнее любого заклятия Ужаса.       Молчание стало невыносимым. Я перевела взгляд на Гермиону. Она, уткнувшись в нелепый пёстрый клубок, вязала с таким самоотверженным видом, будто от количества петель зависела судьба магического мира. Это мирное, абсурдное упорство было глотком воздуха. — Гермиона, что это ты мастеришь? — голос мой прозвучал хрипловато от сдержанной ярости. — Шапку для тролля в подарок? Или новый вид маскировочного снаряжения для невидимых ёжиков? — Для домового эльфа, — отрезала она, не отрываясь от петель. — Для их освобождения. Я оставляю одежду, они находят её и обретают свободу!       Рон, сидевший на полу, закатил глаза с такой силой, что, казалось, вот-вот хрустнет. — Ты не оставляешь свою инициативу с S.P.E.W.?       Я прыснула, и это был нервный, сдавленный звук. — Извините? Блевать? Или это заклинание для улучшения пищеварения с помощью вязания?       Гермиона вспыхнула, но подняла, дрожащий от упрямства, подбородок. — Гражданская ассоциация восстановления независимости эльфов! Я думала, ты, с твоим нестандартным мышлением, поймёшь!       Мой мозг автоматически перевёл аббревиатуру. «ГАВНЭ». Почти поэтично. Я уставилась на неё, чувствуя, как почва привычной реальности уходит из-под ног. Мы говорили на разных языках в буквальном смысле. — Ты хочешь… освободить домовых? — проговорила я медленно, собирая мысли. — Это всё равно что предложить реке вытечь из берегов. Или лесу перестать быть лесом. — Я наклонилась вперёд, голос стал тише, но твёрже. — Домовой, Гермиона, — это дух дома. Его суть — в служении, это его магия, его естество. Его не «освобождают» — с ним договариваются. Молоком в блюдце на ночь. Хлебом с солью в углу. Монеткой под порогом. Тогда он хранит очаг и шепчет добрые сны. А если его обидеть, надеть колпак насильно… — я сделала драматическую паузу, — тогда ложки пропадают, двери хлопают, а по ночам на кухне кто-то плачет. Ты нарушаешь древний договор, даже не зная его условий.       Рон фыркнул с облегчением: — Я так и говорю, варили бы свою кашу.... — Это архаичное рабство! — вспыхнула Гермиона. — У них должен быть выбор!       Выбор, — ехидно подумала я. У меня тоже когда-то был выбор. А теперь у меня есть только цель, и ради неё я готова на всё, даже на то, чтобы сидеть здесь и спорить о морали домовых духов, пока настоящий враг готовится где-то во тьме.       Нашу дискуссию, которая уже начинала напоминать бег по кругу, разрезал резкий скрип двери. Всё мирное, всё хрупкое рассыпалось в прах. В гостиную, нарушая тишину тяжёлыми шагами, вошёл Кормак Маклагген. Его взгляд — липкий, оценивающий, как прикосновение слизня — мгновенно нашёл меня. Комок льда упал в желудок.       Он шёл прямо к нам, и его улыбка была откровенно злорадной. — Ну что, Эйлер, — голос его гремел, нарочито громкий, — делишься с гриффиндорцами впечатлениями о своей тёплой встрече со слизеринской поганью? Или они ещё не в курсе, как ты завела нового змеиного друга? Блейза Забини?       Он растягивал имя слизеренца, наслаждаясь устраиваимым шоу. Тишина стала гробовой. Я чувствовала, как десятки глаз превращаются в острые иглы, впивающиеся в меня со всех сторон. Стыд и ярость вспыхнули в груди адским пламенем. Но прежде чем я успела открыть рот, раздался голос Гермионы — холодный, отточенный, как лезвие. — Общение между факультетами не запрещено уставом, Маклагген. И если тебе нечем заняться, кроме как распространять сплетни, советую открыть учебник Истории магии. В первой главе как раз о вреде предвзятости.       Кормак покраснел, но, как раненый кабан, рванул в другую сторону, к Гарри. — Да вы просто не знаете, кто этот Забини! Его мать — «Чёрная вдова»! Она убивала каждого своего мужа и получала огромные наследсва. А он теперь новую диковинную игрушку присмотрел! Он тебя, Ева, в лучше случае использует, а в худшем...       Я засмеялась, прерывая его. Звук вышел сухим, беззвучным. — …Получит целое ничего, кроме мигрени, — закончила я за него, поднимаясь. Всё тело было напряжено. — Мои знакомства — моё дело. Я сама разберусь, кто друг, а кто — погань. И мой список отвратительных людей, поверь, сегодня пополнился.       Рон и Гарри переглянулись — быстрый, беззвучный диалог, смысл которого был от меня сокрыт. Гермиона стояла, словно скала, её спина была пряма, но в глазах читалась тревога. Кормак, доведённый до предела, ткнул в меня пальцем: — Ты просто легкомысленная идиотка, которой льстит внимание любого слизеринского ублюдка!       Вспышка. Белая, ослепительная вспышка гнева где-то в затылке, сметающая все мысли, все доводы. Мысли отключились. Остался только чистый, животный импульс. Я резко вскинула руку — не к сумке с палочкой, а прямо перед собой, сжимая кулак с холодным металлом кольца. Энергия, гонимая обидой, унижением и яростью, вырвалась наружу коротким, хлёстким разрядом. Воздух свистнул. Кормак взвизгнул, не столько от боли, сколько от неожиданности, и отпрыгнул назад, хватаясь за щёку, где тут же проступила тонкая, алая полоска, похожая на след от удара хлыста.       Но между нами уже стояла Гермиона. Её лицо было бледным, но решительным, в глазах горел холодный огонь долга. — Хватит! — её голос, голос старосты, прозвучал с такой властной силой, что даже я на миг очнулась от красного тумана. — Немедленно прекратите! Как староста Гриффиндора я требую прекратить этот инцидент! Маклагген, покиньте гостиную! Ева, успокойся. Сейчас же.       Как резко я подняла руку, так же резко опустила её. Адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в коленях, липкий холод на спине и жгучий, всепоглощающий стыд. Что я наделала? На глазах у всех. Из-за такого ничтожества. Лицо горело. Я зло фыркнула, больше на себя, чем на него, и, не удостоив взглядом никого из замерших в гостиной, развернулась и пошла прочь, в сторону спален, стараясь, чтобы шаги звучали твёрдо. Гордо. Хотя внутри всё было пусто и зыбко. За мной, тяжёлыми, отмеренными шагами, последовала Гермиона.       Оказавшись в относительной тишине нашей спальни, она закрыла дверь с мягким, но окончательным щелчком. И тут же схватила меня за запястье. Не больно, но крепко, как будто я была непослушным ребёнком, готовым снова натворить дел. — Ева, я не могла позволить этому продолжаться… Понимаю, он отвратителен, он спровоцировал, но применять магию в общей гостиной, на другого ученика… — она говорила быстро, сбивчиво, в её глазах читалась не только тревога за правила, но и что-то вроде страха за меня.       Я выдернула руку, отвернувшись к своему сундуку, делая вид, что ищу что-то в его глубине. — Всё в порядке. Он недостоин даже пыли с моего кольца, не то что серьёзного заклятья, — пробормотала я, но голос прозвучал глухо и неубедительно. Я понимала, что адреналин ещё долго не даст мне уснуть. Дрожь сидела глубоко внутри, в самых костях, и с ней ничего нельзя было поделать.       У Гермионы исказилось лицо — на нём смешались боль, жалость, усталость от всей этой бесконечной подростковой войны и что-то ещё, более острое — беспокойство. — Кормак омерзителен. Он не имел права тебя так называть. Никто не имеет. Но… — она отвела взгляд в сторону, когда мои глаза наконец встретились с её. — Вы правда сегодня общались с Блейзом Забини? Он обычно… настолько отчуждён, что его почти не замечают. Он как тень. Даже со своими однокурсниками, с Малфоем и его компанией, он держится особняком. Просто… наблюдает.       Я тяжело вздохнула, плюхнувшись на край своей кровати, устав вдруг невыносимо. Сопротивляться, выстраивать стены — на это не оставалось сил. Лучше частично открыться, пустить в щель немного правды, чтобы отвести более опасные подозрения. Я рассказала — скупо, почти монотонно, вырезая самые острые углы, — о встрече с МакГонагалл, о погоне Пивза, о бегстве в библиотеку и о вынужденном, минутном альянсе с Забини против общего раздражителя. О его холодной, расчётливой помощи, больше похожей на хирургическую операцию. О его странных словах про «перспективный актив».       Эмоции на лице Гермионы менялись, как кадры в волшебном фотоаппарате: отражённое отвращение к Кормаку, искреннее удивление от поступка Блейза, лёгкое, привычное неодобрение моего риска. А под конец её лицо приняло то самое выражение — задумчивое, аналитическое, когда все шестерёнки её невероятного ума начинали вращаться с почти слышным гулом. Она выглядела так, будто перед ней лежала сложная, но увлекательная головоломка. — Это… крайне нехарактерно, — осторожно начала она после паузы, подбирая слова. — Блейз Забини известен именно тем, что избегает любых открытых столкновений. Он предпочитает оставаться в тени, собирать информацию, но не участвовать. Он высокомерен, конечно, но его высокомерие… оно какое-то безличное. Холодное. Как будто он смотрит на всех свысока с какой-то другой, недоступной другим плоскости. Вмешаться так открыто, вступить в словесную дуэль… Интересно. Очень интересно.       Лёжа на кровати и уставившись в бархатную темноту полога, я вспоминала не только ядовитые слова Маклаггена, но и тот взгляд Блейза в библиотеке — изучающий, лишённый привычной слизеринской неприязни или плохо скрываемого любопытства. Это был взгляд учёного к интересному образцу. Где искать правду о нём, о его матери? Весь Хогвартс, казалось, был соткан из паутины сплетен, полуправд и откровенной лжи. Истину знали лишь двое: сам Блейз и та загадочная женщина, породившая эти слухи.       Гермиона снова вывела меня из водоворота размышлений, её голос в тишине комнаты прозвучал особенно чётко: — Ева, я знаю, ты не глупа. И… я вижу, что у тебя есть свои причины быть осторожной. Просто… будь вдвойне внимательна. И осторожна. Всё в этих стенах имеет двойное, а то и тройное дно. Особенно то, что связано со Слизерином. Хорошо?       Я посмотрела на неё — на её искреннее, озабоченное лицо, на прядь каштановых волос, выбившуюся из строгого пучка. В этот момент волна стыда накрыла меня с новой силой. Она переживала за меня. За Еву-подругу, за Еву-однокурсницу. А не за Еву-призрак с миссией, которая использует их тепло как прикрытие. Кивнув, я отвернулась к стене, делая вид, что меня одолевает сон. Все эти дурацкие подростковые склоки, эти игры в кошки-мышки с такими, как Кормак, отвлекали от главного, размывали фокус. Я мысленно, как заклинание, пролистала свой внутренний план, тот, что был выжжен у меня в сердце: 1. Поступить в Хогвартс. Выполнено. 2. Войти в доверие к Гарри Поттеру и его ближайшему кругу. Выполнено с тревожащей, почти пугающей лёгкостью. Их простота, их готовность принять меня, это искреннее тепло были наркотиком, от которого я уже начинала зависеть, и это было страшнее любого врага. 3. Овладеть палочной магией на уровне, сравнимом с перстневой. В процессе. Мучительно медленно, с каждодневным чувством предательства по отношению к себе прежней. 4. Стать сильнее. Узнать всё, что может пригодиться для настоящей цели. А вот здесь — глухая стена. Как стать сильнее, как научиться по-настоящему защищаться и атаковать, если на единственном профильном предмете нам запрещают даже палочки из сумок доставать? Моя цель, то дело, ради которого я всё это затеяла, требовало не теории, а силы, знаний, умения биться. А меня учили… красивым фразам из учебника. Идеальный, язвительный сарказм судьбы.       Услышав, как дверь с шумом распахивается и в комнату влетают Парвати и Лаванда, переговариваясь на повышенных, взволнованных тонах (очевидно, о только что случившемся скандале), я замерла, замерев под одеялом и выровняв дыхание. Гермиона, мой нежданный рыцарь на страже покоя, резко их осадила. Они, фыркнув и что-то пробормотав, затихли, но я кожей чувствовала их жгучие, любопытные взгляды, тыкающие в мою спину. Им не терпелось расспросить про Забини, про драку, про всё. Я не дала им шанса, растворившись в образе спящей.       Когда в комнате наконец установилось мерное, разноголосое дыхание спящих девочек, я, как тень, бесшумно соскользнула с кровати и выскользнула обратно в гостиную. Полутьма здесь была иной. Подсвеченная догорающими углями в камине и призрачным серебром лунного света из высоких стрельчатых окон, она была невероятно, почти болезненно мирной. Тишина стояла густая, осязаемая, её нарушал лишь тихий треск золы. Я заметила, что разноцветные «шапки свободы» Гермионы были раскиданы по столам, диванам и даже свисали с торшера, как причудливые, печальные плоды. Я не смогла сдержать слабой улыбки. Вот если бы она оставила рядом глиняную кружку парного молока и тарелочку с имбирным печеньем — духи дома были бы довольны и, возможно, даже простили бы навязчивость. А так… наживёт гриффиндорам проблем с капризной, обидчивой нечистью, которая любит тишину и порядок.       Глубоко, с наслаждением вздохнув прохладным воздухом, я приготовилась к своему ночному ритуалу. Достала палочку. В серебристом, холодном свете луны она не казалась уже такой чужеродной и враждебной. Просто инструмент. Неуклюжий, неподатливый, но всего лишь инструмент. Его надо было сломать и переделать под себя.

Взмах. Намерение. Фокус.

— Люмос.       Тёплый, ровный, послушный шар света зажёгся на кончике, отбрасывая мягкие, пляшущие тени на стены и потолок. Широкая, непроизвольная улыбка растянула мои губы. Не триумф — ещё нет. Но тихая, упрямая победа. Маленькая сдача позиций врагу. Я попробовала «Вингардиум Левиоса» на забытое на столе перо. Оно дрогнуло, качнулось, будто нехотя, и, скривившись, поднялось на добрый фут от столешницы, прежде чем плавно, как пушинка, опуститься обратно. Не идеально. Но уже и не тот беспомощный провал, что был в первый день.       Затем, по старой, выстраданной привычке, я провела подушечкой большого пальца по холодной, гладкой поверхности лунного камня в кольце. Совершила несколько плавных, выверенных до миллиметра пассов рукой — не для заклинания, просто чтобы почувствовать поток. Магия отозвалась мгновенно — тёплой, знакомой, живой волной, текучей и послушной, как продолжение моей воли, моей мысли. Она была роднее. Домашней. Но палочка… палочка тоже начинала слышать. Отвечать. Это был мой маленький, тайный триумф в сердце спящего замка, где никто не видел моих провалов и первых, робких побед.       Я занималась, пока мышцы рук не заныли тупой болью, а веки не стали тяжелыми, как свинцовые шторы. Прошёл час… потом, возможно, два. Времена я теряла. Потеряв наконец концентрацию и окончательно выбившись из сил, я опустилась прямо на прохладный каменный пол, прислонившись спиной к мягкому борту дивана. Нужно думать о Кормаке. Системно. Мягкость не работает. Избегание только распаляет его охотничий инстинкт. Открытый конфликт, как сегодня, грозит серьёзными проблемами, а я не могу себе этого позволить. Остаётся… точечное, незаметное, неотслеживаемое воздействие. Мой взгляд, блуждающий в полутьме, зацепился за какой-то странный, полуобгоревший свиток, валявшийся под столом. Судя по подозрительным пятнам, оставлен он был Фредом и Джорджем. И тут, как вспышка того самого «Люмоса» в сознании, мысль ударила меня. Ясная, дерзкая, идеально подходящая под определение «неотслеживаемое». Я тихо, сдавленно рассмеялась, зажав рот ладонью, чтобы звук не разнёсся по спящей башне. Как раз вовремя.

Щелчок.

      Звук в абсолютной, непривычной для этого времени суток тишине прозвучал оглушительно, как выстрел. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно сжимая палочку в руке. И увидела, как из воздуха, словно из самой материи теней, с выражением крайнего негодования на морщинистом лице, материализовался домовый эльф. Он был не один. Следом, озираясь большими, полными растерянности глазами, появился второй.       Первый эльф, длинными, узловатыми пальцами поднял одну из шапок Гермионы. Он держал её с таким нескрываемым отвращением, будто в руках у него была дохлая крыса, и с силой отшвырнул тряпку прямо в камин, где та шипя упала на золу. — Это что за издевательство?! — возмущённо проскрипел он, и его огромные, как блюдца, глаза сверкали обидой и гневом. — Одежда! Брошенная! Нарочно! Как намёк! Это напоминание как нас выгнали из домов!       Я задумалась, механиз был знакомый. Разве не так ломали тысячелетние уклады, даря свободу, в которой не нуждались большинство людей...              Второй эльф, с более мягкими, грустными чертами лица, подобрав другую, сине-оранжевую шапочку, прижал её к своей яркой гавайской рубашке, вот он явно гордился своей свободой. — Это же… шапочка, — прошептал он с каким-то трогательным трепетом. — Маленькая… тёплая… Как раз для головы Добби. — И, к моему полному изумлению, он надел уродливую, бесформенную конструкцию себе на голову, где она повисла, безнадёжно съехав набок и прикрывая одно огромное ухо. — Да они тут везде...Это оскорбление! Унижение чистых помыслов! — завопил первый, топая длиннопалой ногой. — Ноги моей больше не будет в этом месте! Ты как хочешь, ненормальный!       И с гневным ЩЕЛЧКОМ, от которого вздрогнули даже свечи в подсвечниках, он исчез.       Домовик не унывая, лишь глубоко, по-человечески вздохнул и принялся усерднее, с каким-то болезненным рвением, убирать разбросанные свитки и крошки, находя всё новые и новые «подарки» Гермионы. Перебравшись на мою сторону комнаты, он вдруг поднял голову и встретился со мной взглядом. Я, пойманная за подглядыванием, застыла, как вкопанная. — Простите, пожалуйста, — зашептала я, поднимаясь на ноги. Голос звучал неестественно громко в тишине. — Я не хотела мешать. Я просто… тренировалась. — И, машинально, по старой, впитанной с молоком матери привычке проявлять уважение к духам дома, я слегка, почти незаметно поклонила голову.       Эльф замер. Его огромные, влажные глаза округлились от чистого, неподдельного удивления. Затем на его морщинистом, похожем на высушенный гриб лице расплылась робкая, но искренняя и очень тёплая улыбка. Он неловко, с преувеличенной почтительностью, поклонился в ответ, и его огромные, как опахала, уши шлёпнулись о каменный пол. — О, нет-нет, почтенная мисс! Это честь для Добби! Большая-пребольшая честь убирать в гостиной факультета лучшего друга Добби — великого, доброго Гарри Поттера!       Внутри у меня что-то ёкнуло — тихо, но очень чётко. Гарри Поттер. Друг. Домового эльфа. Это сочетание было настолько неожиданным, таким выбивающимся из всей картины мира, которую мне успели нарисовать за эти дни, что на мгновение я потеряла дар речи. Это было… глупо? Наивно? Или гениально? Домовые — не просто прислуга. Они — уши и глаза замка. Ходячие, невидимые источники информации, знающие все потаённые ходы и подслушанные разговоры. Потенциально полезнейшие союзники. И один из них считал Гарри Поттера своим лучшим другом. — Друг моего друга — мой друг, — сказала я, улыбаясь уже по-настоящему, чувствуя, как стратегическая часть моего мозга уже начинает раскручивать новые возможности. — Ева Эйлер. Я тут новенькая, всего пару недель. Надеюсь на вашу благосклонность и мудрость, уважаемый Добби. — Мисс Эйлер! Какая радостная, счастливая встреча! — эльф запрыгал на месте, разноцветная шапочка съехала ему на нос. — Скажите Добби, чем может услужить храбрая подруга Гарри Поттера, и Добби постарается! Гарри Поттер — великий-предобрый волшебник, и его друзья — друзья Добби!       Мы тихо, почти заговорщически распрощались. Добби, нацепив на себя все три найденные шапки (он теперь напоминал печальный, но очень довольный разноцветный гриб), счастливо щёлкнул длинными пальцами и исчез в воздухе. Поднявшись обратно в спальню, моё измотанное за день сознание почти мгновенно, без всяких усилий, провалилось в тёмную, бездонную яму сна, едва голова коснулась прохладной наволочки.

***

      Наступившие выходные дали долгожданную, сладкую передышку от жёстких рамок расписания. Мысленно похвалив себя за то, что впихнула основную массу домашней работы в будни, я могла посвятить время действительно важному — стратегии, тренировкам и наблюдению. За завтраком я нарочито медленно, почти церемониально ела овсянку, изучая зал и, в частности, стол Гриффиндора. В воздухе висело предматчевое напряжение — приближались отборы в квиддич. Рон, сидевший напротив, был бледен, как мел, и то и дело бросал нервные взгляды через стол, где с самодовольным видом восседал Кормак Маклагген, громко обсуждая с кем-то свои будущие подвиги на позиции вратаря. Я удивилась, когда он словно ничего и не было спокойно сел рядом, но сегодня его назойливое присутствие рядом со мной даже обрадовало — он был ключевым, живым элементом моего маленького плана. Я поймала взгляд Фреда (или Джорджа?), сидевшего наискосок, и едва заметно, движением глаз, кивнула в сторону сахарницы. Он, не меняя беспечного выражения лица, чуть мотнул головой: понял, принял, действуем.       И когда Кормак, увлечённый рассказом о своих невероятных рефлексах, отвернулся к отвлекающему близнецу, моя рука совершила быстрое, невинное, абсолютно немагическое движение. Наши почти полные серебряные кубки с тыквенным соком поменялись местами. Чистая механика. Ловкость рук и никакого волшебства.       Именно в этот момент, поднимая глаза от тарелки, я поймала на себе взгляд. Через весь шумный, заполненный студентами зал. Блейз Забини. Он сидел за столом Слизерина, отстранённый и безупречный, и смотрел. Не на общую суету, не на преподавательский стол, а прямо на нашу, гриффиндорскую часть, и конкретно — на наш с Кормаком угол. Он видел. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастной, красивой маской, но в глубине тёмных, почти чёрных глаз, казалось, промелькнула едва уловимая тень — не осуждения, не насмешки. Понимания? Признания равного? Или холодного, безмолвного предупреждения: «Я знаю. Я видел. Игра ведётся, и я в курсе правил». Сердце ёкнуло, застучало чаще — не от страха разоблачения, а от внезапного притока адреналина, от осознания, что в этой игре, похоже, появился ещё один игрок, и он не собирается быть простым зрителем. Уголок его рта дёрнулся, будто он хотел улыбнуться своей холодной, оценивающей улыбкой, но в последний момент сдержал себя, подавив эту слабость. Движимая внезапным, почти дерзким порывом, желанием бросить ему вызов даже на таком расстоянии, я широко, почти вызывающе улыбнулась и помахала ему рукой, как старому приятелю на шумной вечеринке.       Он… медленно, с выражением глубочайшей скуки, отвел взгляд, будто заметив что-то невероятно неинтересное на резном карнизе позади меня. Моя улыбка замерла, сползла с лица, оставив после себя лишь ощущение глупого, подросткового жжения на щеках. Идиотка, Эйлер. Совершенная, беспросветная идиотка. Я уставилась в свою тарелку, яростно размешивая овсянку, будто в ней был ответ на все мои тактические просчёты.       Через пять минут порошок «Зудящий восторг» от Уизли, подсыпанный в кубок, проявил себя во всей красе. Сначала Кормак просто заёрзал на скамье. Потом начал тереть шею, как будто воротник мантии вдруг стал ему невыносимо тесен. Ещё через минуту он уже извивался на месте, пытаясь почесать свой зад о скамью, его лицо побагровело от усилий и нарастающей, панической догадки. — Что с тобой, Маклагген? Уже волнуешься перед пробами? — спросил с притворным, сладким сочувствием Джордж (или всё-таки Фред?), переглянувшись со своим близнецом. — Не знаю! — выдавил Кормак, скривившись в гримасе, одновременно смешной и жалкой. — Всё чешется! Просто невыносимо! Везде!       Он вскочил, чуть не опрокинув скамью, и, дико расчёсывая руки, шею, лицо, бросился вон из Большого зала, под взрыв хохота и улюлюканья наблюдавших учеников. Его путь, без сомнения, лежал в лазарет мадам Помфри. На отборы в квиддич, которые должны были начаться через час, он теперь не успевал. Точно.       Я прикусила губу до боли, чтобы не расхохотаться вслух. Фред и Джордж обменялись самодовольными взглядами и почти синхронными подмигиваниями. Гермиона, сидевшая рядом, подозрительно сузила глаза, переводя взгляд с убегающей фигуры Кормака на меня, потом на безмятежные лица близнецов. — Это не я, — сказала я быстро, увидев её взгляд, и не смогла сдержать короткого, сдавленного смешка. — У него, наверное, аллергия. На собственную глупость, возможно. Или на наглость.       Гермиона фыркнула, но ничего не сказала. Она не одобряла таких методов в принципе, её моральный компас всегда указывал на букву закона. Но в глубине её карих глаз, когда она снова отвернулась к своей тарелке, мелькнуло нечто вроде смирения и даже… лёгкого, удовлетворённого закатывания глаз. В душе она, наверное, тоже была не прочь, чтобы чья-то, пусть и сомнительная с этической точки зрения, справедливость восторжествовала.       На отборы в квиддич, куда Рон, бледный как полотно, умолял никого из друзей не приходить, я, конечно, не пошла. Вместо этого, укутавшись в плащ, отправилась на совятню. Холодный ветер бил в лицо, забирался под одежду, но это было лучше, чем сидеть в четырёх стенах со своими мыслями. Я написала длинное, детальное, бодрое письмо бабушке с дедушкой. «Жива, здорова, Хогвартс чудесен, друзья замечательные, палочная магия — вызов, но я справляюсь…» Лгать им было тяжело, горько, но писать правду — о розовом терроре Амбридж, о своей тайной миссии, о внутреннем раздирающем раздоре — было невозможно. Я просила прислать пару магловских книг — любых, хоть детектив, хоть сборник стихов. Хоть какую-то связь с другим, нормальным миром, с той частью себя, которая не была солдатом в этой тихой, личной войне. Мощная, пёстрая сова, получив для верности несколько медных кнатов для угощения в пути, тяжело взмахнула крыльями и унесла моё послание в холодное, свинцовое осеннее небо.       Позже, уже в гостиной, бледный, но сияющий от счастья и облегчения Рон и радостный, хлопающий его по плечу Гарри сообщили, что Рон прошёл отборы и стал новым вратарём Гриффиндора. Главный конкурент, как по волшебству, исчез с горизонта в приступе неудержимого, эпического зуда.       А ближе к вечеру, борясь с внутренними противоречиями и отчаянно нуждаясь в тишине, я направилась в библиотеку. Я убеждала себя, что мне срочно нужен фолиант «Палочковая магия для чайников» для дополнительных занятий с профессором Флитвиком. Но где-то в глубине, под толстым слоем прагматизма и отрицания, теплилась тихая, нелепая, совершенно девчачья надежда. Надежда, что он тоже придет. Что наш странный, молчаливый диалог не закончился вчерашним вечером. Он был там. Сидел за тем же столом, погружённый в книгу, но его поза — слишком прямая, слишком собранная — выдавала в нём хищника в засаде. Я подошла и, не спрашивая, поставила сумку на стул напротив.       Он поднял глаза. Ни тени удивления. — Эпидемия кожного зуда, судя по всему, избирательна, — произнёс он нейтрально, закрывая фолиант. — Поражает лишь тех, чья бдительность ослаблена тщеславием. Жаль, не собрал образец для кабинета Снейпа. — Удивительное совпадение, — парировала я, садясь. — Надеюсь, не заразно. Особенно для тех, кто предпочитает наблюдать, сохраняя дистанцию.       Уголок его рта дрогнул — призрак улыбки. — Сомневаюсь. Эта болезнь — удел активных и неосмотрительных. — Он отодвинул книгу. — Присаживайся. Это место, кажется, уже за тобой закреплено.       Я опустилась в кресло. Часть общего напряжения дня куда-то ушла, сменившись другим — острым, сосредоточенным, как перед дуэлью. — Скажи, — начала я, глядя на полки, — есть здесь что-то вроде «Палочной магии для тех, чьи пальцы помнят только кольца»?       Он усмехнулся — на этот раз почти по-настоящему. — Положение настолько катастрофическое? — Не настолько. Но фундамент надо закладывать прочный. — Или, — его взгляд скользнул по моим рукам, — можно сразу штурмовать высоты. Покорив самую сложную вершину, на остальные будешь смотреть свысока. — Он встретился со мной глазами. — Ты прячешь кольцо. Боишься, что сравнение окажется не в пользу палочки? Или что я что-то пойму о тебе, глядя на него?       Я невольно сжала пальцы. Он заметил. Конечно, заметил. Волшебные кольца отображали нашу суть. Точнее то, что нам не хватает, слабости... Этого, скорее всего он не мог знать, а мои движения могли расцениваться как угодно. Не смутившись моей реакции, он продолжил: — Тебе нужна помощь? — Он сделал почти незаметный, но очень весомый акцент на слове «моя». Не «помощь вообще», от кого угодно, а именно его помощь. Вопрос звучал и как деловое предложение, и как проверка границ, и как вызов. Удивлён ли он, что я могу в ней нуждаться? Или что я осмеливаюсь на неё претендовать?       Я густо покраснела и отвела взгляд к бесконечным рядам переплетов на полках. — Я сама справлюсь. Всегда справлялась.       Он лишь тихо хмыкнул, как будто это был самый предсказуемый, прописанный по сценарию ответ в мире, и снова погрузился в свой свиток. Но я не уходила. Тишина между нами была не неловкой, а насыщенной, густой, как заваренный крепкий чай, в котором ещё не растворился весь сахар. Я разглядывала чернильные пятна на столе, форму его длинных, изящных пальцев, держащих гусиное перо. И нарушила молчание, констатируя очевидное, просто чтобы сохранить эту тонкую, новообретённую нить контакта. — У тебя нет проблем со зрением, — заявила я, глядя куда-то мимо его плеча.       Он поднял брови, не отрываясь от текста. — Блестящая дедукция. Следующий вывод — у меня есть голова, и она, что удивительно, расположена на плечах?       Я не смутилась, продолжив с прежней, подчёркнутой невозмутимостью: — Значит, ты видел, как я помахала тебе в зале. Утром.       Он замолчал. Перо в его руке замерло на полпути к чернильнице. На долю секунды его безупречная, отшлифованная маска дрогнула, обнажив что-то — досаду? Лёгкое раздражение? Мимолётное смущение? — и тут же восстановилась, став ещё более непроницаемой, чем прежде. Он медленно, с преувеличенной точностью, отложил перо. — Видел, — подтвердил он сухо. — Жест был… излишне экспрессивным. И совершенно необязательным. Ты привлекла внимание к нашему… знакомству примерно половины присутствовавших в зале. Включая твоего назойливого поклонника, который, уверен, теперь будет бдительнее прежнего. И моих однокурсников, для которых любое отклонение от общего курса — повод для вопросов и, впоследствии, проблем.       В его голосе не было упрёка или злости, только холодный, безэмоциональный анализ возможных последствий. И он был прав. Безупречно, раздражающе прав. Я повела себя как импульсивный ребёнок, а не как человек со стратегией. — Я… — начала я оправдываться, но тут же остановилась. Оправдания были признаком слабости, а в этой игре слабость была непозволительной роскошью. — Это была… реакция. На то, что ты видел. На то, что ты знал. — Видеть и анализировать — моя базовая функция, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, металлическая нотка. — Как и сохранять преимущество. Твоя маленькая, грязноватая месть Маклаггену была изящна в своей простоте. Эффективна. Нестандартна. Мне это… понравилось. Но следующий логичный шаг после удачной операции — не победный танец на операционном столе, а сохранение стерильности и преимущества. Ты своё преимущество — нашу неприметность — потеряла, выставив наши… контакты на всеобщее обозрение.       Он говорил «наши контакты». Не «дружбу», не «флирт», не «союз». Контакты. Как дипломатические каналы между враждующими государствами или деловые переговоры между конкурирующими фирмами. Это было цинично, холодно и невероятно честно. И в этой пугающей честности была своя, странная надёжность. — Что ты предлагаешь? — спросила я, наконец опуская защитный, колючий тон. Я наклонилась к нему, понравились на стол локтями, чуть наклонив голову.       Блейз откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Он изучал меня долгим, взвешивающим взглядом, оценивая, стоит ли продолжать, сколько правды можно выложить на стол, чтобы игра оставалась интересной для обеих сторон. — Я предлагаю стратегию вместо разрозненных тактических ходов, — сказал он наконец, и его голос приобрёл оттенок лектора, объясняющего очевидное. — Ты хочешь научиться владеть палочкой не хуже, чем кольцом. У тебя есть необработанный потенциал, но нет системной методики, адаптированной под твой специфический случай. Я могу предоставить методику. Ты, судя по вчерашнему инциденту и сегодняшнему утреннему представлению, обладаешь… уникальным углом зрения на магию и нестандартным, я бы сказал, экзотическим набором проблем. Это представляет определённый интеллектуальный интерес для анализа. Мы заключаем временное перемирие между нашими факультетскими предрассудками для взаимовыгодного обмена. Ты получаешь структурированные знания и, возможно, повышение эффективности. Я получаю… интеллектуальное развлечение и возможность наблюдать за живым, непостановочным экспериментом по адаптации двух принципиально разных магических парадигм. Всё это — с минимальным риском и без лишних, привлекающих внимание жестов.       Его слова были гладкими, как отполированный агат, и такими же холодными. Я фыркнула, не скрывая скепсиса. У новенькой разве могут быть какие-то межфакультетские предрассудки? Разумеется он понимал, что нет. — Стратегию. Методику. Взаимовыгодный обмен, — перечислила я, медленно покачивая головой, и уперлась взглядом в него, стараясь проникнуть сквозь броню бесстрастия. — За дуру меня держишь, Забини? Или честность просто не в твоём личном словаре допустимых понятий?       Он не моргнул, лишь слегка сузил глаза — единственный признак того, что моя прямота его хоть как-то задела. — Я предлагаю условия. Они прозрачны. — Прозрачны, как вода в Чёрном озере в полночь, — парировала я, откидываясь на спинку стула. Мои пальцы начали постукивать по деревянной крышке стола, выдавая внутреннее напряжение. — Ты раскладываешь всё по аккуратным, стерильным колонкам: «интеллектуальное развлечение», «наблюдение за экспериментом». Звучит красиво. Научно. Безопасно. Но давай спустимся с небес на землю: я получаю знания, которые мне жизненно необходимы, чтобы не опозориться на сдаче СОВ и, в принципе, выжить в этой системе. А что получаешь ты? Мой «уникальный взгляд» в виде устных отчётов? Мои конспекты, которые ты и так можешь подсмотреть? Не верю. Мужчины (да и женщины), которые предлагают «просто понаблюдать», обычно ждут, что объект наблюдения в какой-то момент начнёт танцевать под их дудку. Или разобьётся о стекло террариума, чтобы было интереснее составить отчёт.       В воздухе между нами повисла тишина, но на этот раз она была другой — густой, тяжёлой, наполненной невысказанными мыслями. Я видела, как в его глазах, этих тёмных, ничего не выражающих обычно озёр, промелькнуло что-то острое и живое. Не гнев. Скорее, мгновенная переоценка. Он, возможно, думал, что имеет дело с импульсивной, взрывной дикаркой, а она вдруг оказалась способна на холодный, почти циничный расчёт, зеркалящий его собственный. — Ты говоришь, будто я Малфой, который коллекционирует чужие провалы в специальный альбом, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые появился лёгкий, едва уловимый оттенок чего-то, кроме превосходства. Было ли это уважение? Или просто признание достойного противника? — Я не трачу время на то, чтобы смотреть, как другие разбиваются. Это неэффективное использование ресурсов. Мне интересен процесс. Механика. Тонкие взаимодействия. Как то, что ты умеешь и чувствуешь от природы, борется и притирается к тому, чему тебя пытаются научить здесь. Это… редкий, практически уникальный кейс для наблюдения. Чистый, не замутнённый годами стандартного палочного обучения. — Редкий кейс, — передразнила я язвительно, но уже без прежней злости. — Отлично. Значит, я — твой личный, живой учебник по сравнительной магиологии. А что будет, когда ты его «прочитаешь»? Когда поймёшь механику, разберёшь все взаимодействия на атомы? Любая стратегия, Забини, предполагает какую-то конечную цель, даже если это цель — продолжать наблюдение вечно. Какая твоя? Помимо спасения от смертельной скуки и удовлетворения научного любопытства.       Он молчал несколько секунд, и в этот раз его молчание было не всесильным и подавляющим, а взвешивающим, обдумывающим. Он решал, сколько правды, этой твёрдой валюты в нашей странной сделке, можно вывалить на стол, чтобы игра продолжалась, не теряя остроты. — Информация, — наконец сказал он тихо, так тихо, что я невольно наклонилась вперёд через стол. — Ты здесь новенькая. У тебя нет укоренившихся связей, застарелых предрассудков, ты не вписана в местные клановые разборки. Ты видишь Хогвартс, его политику, его… подспудные течения свежим, незамыленным взглядом. Твой ум работает иначе. Ты задаёшь вопросы, которые другие даже не догадываются задать, потому что для них ответы очевидны. А очевидное — самое опасное, потому что его не проверяют. — Он сделал паузу, давая мне впитать сказанное. — Иногда информация, особенно непредвзятая, ценнее груды галлеонов, Эйлер. Особенно когда все вокруг играют в свои глубоко предсказуемые, заезженные роли. Ты — фактор непредсказуемости. X в уравнении. А наблюдать за тем, как непредсказуемый фактор встряхивает устоявшийся порядок, вносит хаос в чёткие схемы… это да, бесценно. Для тех, кто умеет извлекать из хаоса пользу.       Вот оно. Ближе к сути. Он был не просто учёным-наблюдателем. Он был тактиком, стратегом, собирающим пазл, где я была новой, странной, непонятной деталью. Меня это не обидело. Напротив. В этой циничной откровенности была та самая, пусть и ледяная, но честность, которой мне так не хватало во всех этих сладких речах и лицемерных правилах. — То есть я — твой личный, живой источник разведданных о внутренней кухне Гриффиндора и о том, как ломается мозг у иностранца, попавшего в вашу систему? — уточнила я, и на моих губах появилась кривая, но уже не злая усмешка. — Источник наблюдений и первичного анализа, — поправил он, и его собственные, тонкие губы дрогнули в ответ, почти повторив мою улыбку. — Не требуй от меня сентиментальности или альтруизма. Их здесь нет. Но есть прагматизм. Мой интерес к тебе как к феномену — реален. Моё предложение — действительно взаимовыгодно в рамках этих условий. Я не буду тебе врать. Но и не буду раскладывать все свои карты на стол в первый же вечер. Это было бы непрофессионально. И с твоей стороны было бы глупо ожидать этого.       Я смотрела на него, на эту маску холодной, почти машинной рассудочности, за которой, я теперь была почти уверена, скрывался ум, не менее острый, голодный к знаниям и сложный, чем мой собственный. Он был опасен. Но он был честен в своей опасности, не прикрывая её цветами или ложными обещаниями дружбы. И в этой чёткости, в этих жёстких, но понятных правилах, была своя, странная безопасность. Ты знаешь, где стоишь. Я улыбнулась, выведав хоть немного правды у него, и расслабилась. — Флитвик будет учить меня махать палочкой по вечерам. Чего мне не даст он, что могу получить я от нашего... пакта?       Я отклонилась обратно на спинку, скрестив руки, он же наклонился ко мне, не желая уменьшать между нами расстояние, уперевшись локтями на стол, сцепив руки в замок. Его взгляд стал тяжелее, сосредоточеннее. — Флитвик научит тебя заклинаниям. Я могу научить тебя контексту. Он даст тебе меч по учебнику. Я дам тебе карту минного поля, по которому тебе с этим мечом предстоит идти. — Минное поле? — я фыркнула, но уже слушала внимательно. — Политическое. Социальное. Ты яростью ломаешь стены. Это эффектно, но расточительно. Я могу показать, где в этих стенах уже есть трещины, — его голос понизился до почти шёпота. — Кто из профессоров на чьей стороне на самом деле. Какие слабые места у людей, от которых тебе нужно отбиться или которых нужно обойти. Как оставаться незаметной, когда это нужно, и привлекать внимание, только когда это выгодно. Флитвик подготовит тебя к экзамену. Я могу подготовить тебя к войне, которая уже идёт. Только цели в ней — не баллы, а влияние, информация и выживание.       Он сделал паузу, дав мне впитать его слова. Они ложились на душу холодными, тяжёлыми, но невероятно ценными слитками. — Вместе мы сможем собрать полную картину. Ты — мой источник свежего, нестандартного взгляда на систему. Я — твой проводник по её подводным течениям. Назовём это стратегической разведкой.       Внутри всё замерло. Он предлагал не помощь в учёбе. Он предлагал оружие для той самой войны, которую я вела. Инструмент для моей миссии. И тогда он произнёс свою коронную фразу, ту самую, что обнуляла все сомнения: — Флитвик поможет тебе сдать СОВ. Я помогу тебе выжить в том мире, который начнётся после него. Ты выбираешь: оценку или преимущество. — Ладно, — выдохнула я, сдаваясь, но не опуская глаз. — Перемирие. Обмен. Без дурацких жестов и публичных демонстраций. Но одно условие. С моей стороны.       Он наклонил голову, давая мне время. В его позе была внимательность хищника, уловившего интересный запах. — Если в процессе твоих «наблюдений» или нашего «обмена» всплывёт что-то, — я сделала паузу, подбирая слова, — что-то, что может прямо или косвенно навредить моим друзьям… Гарри, Гермионе, Рону, другим… — я вложила в следующие слова всю сталь, на какую была способна, — …наш договор расторгается. Мгновенно и без объяснений. И следующая наша встреча будет происходить не в этой библиотеке за учебниками. Понятно?       Он выдержал мой взгляд, не моргнув. Его глаза, казалось, просчитывали вероятность такого исхода, взвешивали риски. И затем он кивнул. Один раз. Чётко, как гвоздь, забитый в крышку гроба сомнениям. — Принято. Теперь. — он улыбнулся, почти дружесвенно. Словно он победил. — Ты концентрируешься на предмете, как на мишени, а не на создании и поддержании потока магии между кончиком палочки и этим предметом. Покажи, что ты делаешь. С начала.       И так, под мерцающим, тёплым светом библиотечных ламп, в полной, почти священной тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом его пера, начался наш первый официальный урок — начало странного, хрупкого, абсолютно циничного альянса, построенного на взаимной выгоде, неутолимом любопытстве и непроизнесённой вслух правде о том, что мы оба, каждый по своим причинам, искали в этих древних стенах чего-то большего, чем просто хорошие оценки или факультетскую славу.