Глава 5. Библиотечный инцидент

      Учебная неделя тащилась, как раненый тролль по болоту. В Колдворце всё проходило плавно: первые четыре класса, помимо учёбы правописанию и арифметике, нас учили чувствовать потоки магии. Лежать на траве и слушать, как она струится в земле. Дышать в унисон с лесным ветром, пока он не станет продолжением твоего собственного дыхания. Лишь после этой фундаментальной настройки восприятия мы приступали к первым простейшим жестам, направляющим эту внутреннюю силу через перстень. Здесь же на меня обрушили лавину — проклятая палочка, упрямо не желавшая становиться продолжением руки, приходилось ломать манеры, отточенные годами. Да, без тестов на знания, экзаменов и высоких рекомендаций друидов и учителей меня бы не перевели. Но я-то думала, что готова. Оказалось, нет.       Единственным светлым пятном в этом хаосе была… ну, не учеба, точно. Социализация. С этим дела обстояли куда веселее. Я быстро поняла, кто здесь своя банда — Гарри, Гермиона, вся чета Уизли, даже застенчивый Невилл, с которым мы на прорицаниях чудили, как последние клоуны. Удачно и без труда вписалась в их компанию. Я и думать не могла, что приехав в Хогвартс, смогу так быстро войти в доверие к самому Гарри Поттеру. И это было мне на руку...Они все были моим якорем. Но вместе с якорем на шее висел и тяжёлый булыжник по имени Малфой с его гоп-компанией. Этих падальщиков я чувствовала за спиной — они выжидали, сканировали взглядом, ища слабину. Пока что их выпады были жалкими, но от этого не менее противными.       Вечер пятницы наступил быстро. Я стояла перед дверью в кабинет декана, вцепившись в сумку так, что костяшки побелели, готовясь к четветованию. Во рту пересохло, будто наглоталась пыли с полок библиотеки. Облизнув губы, собрала всю свою храбрость, до которой в тот момент добраться было сложнее, чем до Алатырь-камня, лежащего в сердце волшебного леса, и постучала.       «Войдите», — донёсся из-за двери металлический, ни с чем не сравнимый голос.       Кабинет профессора МакГонагалл пах мускатным орехом, старой полированной древесиной и несгибаемым порядком. Она сидела за столом, прямая, как клинок, и её взгляд через очки приземлился на меня с такой весомостью, что я едва не оступилась на пороге. — Мисс Эйлер, — произнесла она, и я окончательно похоронила все надежды на лёгкий разговор. — Проходите, садитесь.       Осторожно опустившись в кресло, бессознательно теребя прядь волос, я чувствовала себя первокурсницей, пойманной на попытке превратить соперника в каракатицу. — Итак, — профессор сложила руки на столе. — Первая неделя позади. Поделитесь впечатлениями. Как вам даётся учёба в Хогвартсе?       Горькая ирония подкатила к горлу. «Даётся? Она меня почти что придушила», — хотелось выпалить. Но я смолчала, лишь пожала плечами, избегая её взгляда. — Осваиваюсь, профессор. Программа… отличается от нашей. — Это я заметила, — сухо отозвалась она. — И заметила я также вашу… оживлённую дискуссию с профессором Снейпом на первом же занятии.       Вот оно. Приплыли. Я внутренне сжалась, готовясь к заслуженному разносу. — В Хогвартсе, мисс Эйлер, мы ожидаем от учеников уважения к преподавателям. Вне зависимости от личных симпатий и их… педагогических методов, — её голос был твёрдым, но без злости. Скорее, уставшим. — Подобные выходки бьют по репутации вашего факультета. И по вашей собственной. Надеюсь, это было разовой акцией, а не стилем поведения.       Я молча кивнула, глядя на свои руки. Слова «но он начал» застряли в горле комом. Здесь это не было оправданием. Хотя она была безусловно права, за такое в моей школе наказывали. — Однако, — профессор МакГонагалл откинулась на спинку стула, и её тон смягчился. — Профессор Флитвик, напротив, отозвался о вас весьма лестно. Он отметил ваше упорство и… нестандартный подход. И, в виду очевидных трудностей с палочной магией, предложил проводить с вами дополнительные занятия. Два раза в неделю, после ужина. Понедельник и среда.       Я подняла на неё глаза. Это не было наказанием. Это была… соломинка. Спасательный круг, брошенный тонущему. Гордость вступила в мгновенную схватку с отчаянием. Принять помощь… признать, что я не справляюсь… — Я… — мой голос прозвучал хрипло. — Благодарна. И профессору Флитвику, и вам.       МакГонагалл кивнула, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. —Что ж, воспользуйтесь этим шансом. И, мисс Эйлер… — она сделала паузу, и её взгляд, всегда такой острый и оценивающий, внезапно смягчился, стал почти что задумчивым. — Ваша прямота, эта… несгибаемая манера отстаивать то, что вы считаете правильным… Вы живо напоминаете мне вашу бабушку, Элис. Мы учились вместе. Вы мне не напоминаете.       Воздух застрял у меня в лёгких. Весь кабинет поплыл. Бабушка училась… с профессором МакГонагалл? — Неделю назад я получила от неё письмо, — профессор поправила очки, и её взгляд снова приобрёл привычную твёрдость, но в нём теперь читалось нечто иное — отзвук старой верности. — Элис просила меня направить вашу необузданную энергию в нужное русло. — МакГонагалл выпрямилась, и её голос вновь зазвучал, как отточенная сталь, но с лёгкой, едва слышной теплотой. — Я дала ей слово. Так что если у вас возникнут трудности, вы знаете, где меня найти.       Я молча кивнула, осознавая, что мои корни в этом замке уходят куда глубже, чем я могла предположить. Бабушка не просто училась здесь… конечно, она бы не пустила меня так далеко без подготовленной почвы. Она доверила меня человеку, чьё чувство долга и чести было столь же несгибаемым, как и её собственное. Это было не предложение помощи, а возложение ответственности — и на меня, и на профессора. Теперь мы обе были обязаны оправдать это доверие. — Я поняла вас, профессор, буду усердно стараться.       Разговор был исчерпан. Поднявшись с кресла, я машинально поблагодарила и вышла в прохладный коридор, дверь за мной тихо закрылась.       Я стояла, прислонившись к холодной каменной стене, и бессмысленно смотрела в пустоту. В голове медленно переваривалось услышанное. Бабушка... МакГонагалл... Письмо...       «Ну что, Эйлер, поздравляю, — едко мысленно поздравила я сама себя, — Теперь у меня есть личный надзиратель с уровнем доступа «декан». Это плюс или минус? С одной стороны, стена между мной и недоброжелателями под названием «Минерва МакГонагалл». С другой — каждую свою выходку теперь буду проверять на предмет «а что скажет моя нянька?». Свобода, прощай? Или, может, это не цепь, а броня? Чёрт, надо думать».       За мной не просто будут наблюдать. За мной будут присматривать. И теперь предстояло решить, что с этим делать.       Задумчиво поплелась по пустому коридору, водя ладонью по шершавым каменным плитам. Их вековой холод просачивался в кожу, принося трезвость в растрёпанные мысли и хоть как-то заземляя. Повернув за угол, я краем глаза уловила движение впереди и замерла, всматриваясь в дальний конец галереи. Я увидела кудрявого светлого парня, что размашистым шагом шёл в мою сторону.       Чёрт. В Хогвартсе всего неделю с небольшим, а он уже успел меня достать. Кормак всё чаще находил повод проводить меня, приобнимать на прощание, хотя я ни раз просила этого не делать. Метнув взгляд вокруг в поисках пути для отступления, я резко рванула в боковой проход, по спине пробежали мурашки — он меня заметил и начал преследование. Вспомнились слова Гермионы о нём, и меня снова передёрнуло.       Я юркнула в глубокую нишу между колоннами, затаив дыхание. Прятки в детстве были моей коронной игрой — у меня это и правда получалось идеально. Нервозности добавлял лишь тот факт, что коридор был абсолютно пуст. Хотя… свидетелей нет. Может, это и к лучшему, — ухмыльнулась я, глядя на перстень.       Но в этот самый момент над моей головой с противным шуршанием выплыл призрак… или это был полтергейст? —О, новенькая-новенькая! Свежее мясцо! — запричитал он на весь коридор. Точно, злой дух, питающийся хаосом. —Да заткнись ты! — злобно прошипела я. Теперь, благодаря этому левитирующему недоразумению, моё укрытие точно раскрыто. Фыркнув, я перехватила сумку через плечо и понеслась вниз по лестнице. За мной следом понёсся мерзкий призрак, рыгая и хохоча и пуляя в меня засохшую грязь. Ну хоть кому-то сегодня весело. —Пивз, отвали! — где-то позади раздался голос Маклаггена, решившего поиграть в благородного защитника. От одного его тона мне захотелось бежать быстрее.       Запыхавшись, я влетела в знакомые двери библиотеки в надежде на спасительную строгость мадам Пинс.       Библиотекарша подняла на меня суровый взгляд и уже открыла рот, чтобы изгнать нарушительницу спокойствия. Но в этот момент снаружи донеслись оглушительные вопли и хохот призрака, перемешавшиеся с благим матом Кормака, которого теперь терроризировал Пивз. Губы мадам Пинс сомкнулись, сложившись в тонкую, решительную линию. Молча, с видом верховного жреца, охраняющего святилище, она взяла свою палочку и величественно проследовала к выходу — на войну с главным нарушителем тишины в Хогвартсе.       Пользуясь моментом, я проскользнула вглубь залов, в самую гущу книжных стеллажей, где можно было наконец перевести дух.       Прислонившись к полке, я подняла глаза и замерла. Взгляд скользнул по идеально собранному слизеринцу, который видел и с интересом глядел на меня, чуть наклонив голову. — Пятница вечер, а ты в библиотеке, — бросила я, отворачивая голову и высматривая между книгами, что творится у входа. Снова он, снова молчит. Я решила прервать наши игры в гляделки. — А ты, я смотрю, предпочитаешь более активное времяпрепровождение, — хмыкнул он, бросив взгляд на мои растрёпанные волосы и вздымающуюся грудь от бега.       Дверь открылась, и на пороге оказался не возвращающийся триумфатор мадам Пинс, как я надеялась, а Кормак. Инстинктивно отшатнувшись глубже в тень, я пригнулась ближе к столу оказалась в полусантиметре от его плеча. Я чувствовала исходящее от него тепло и запах — не парфюма, как у Кормака, а старого пергамента, древесины и чего-то холодного, металлического, как утренний воздух после мороза. Он не отодвинулся. Наоборот, его рука, лежавшая на столе, развернулась ладонью вверх — молчаливый жест, который можно было прочитать и как «держи дистанцию», и как «место свободно». — Ты же не серийный убийца, да? — выпалила я, глядя на него в упор, стараясь не обращать внимания на то, как близко его лицо. Он хмыкнул, и его дыхание на мгновение коснулось моего виска. — А сколько надо жертв, чтобы считаться серийником? — Три, — не задумываясь, ответила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от осознания этой абсурдной близости. — Тогда всё в порядке, — он вдруг подмигнул, и это заставило меня ответить кривой, почти невольной улыбкой. Его глаза, тёмные и внимательные, скользнули по моим губам на долю секунды дольше, чем следовало бы.       Он немного наклонил голову, пытаясь высмотреть, от кого я прячусь. Недолго думая, я резко подсела к нему за стол, сгребла в охапку свои вещи и принялась лихорадочно рыться в сумке, доставая первый попавшийся пергамент. — Не двигайся, — прошипела я, разворачивая свиток с таким видом, будто мы с самого начала сидели здесь вместе.       Слизеринец не дрогнул. Он лишь откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и продолжил наблюдать за моим спектаклем с видом учёного, изучающего редкий, слегка неадекватный вид. Его взгляд скользнул по моему пергаменту с заданием по Зельеварению. И вдруг раздался его ровный, спокойный голос: — Слизь флоббер-червя используется в усыпляющем зелье. Самое главное — не перепутать его со зельем забвения, ингредиенты в целом схожи. Выпивший первое зелье впадет в глубокий, но короткий сон…       Его объяснения перебил появившийся Кормак. Он замер перед нашим столом, разгорячённый и с явно испорченным настроением. — Маклагген, — произнёс слизеринец его фамилию с лёгкой, почти незаметной насмешкой, даже не удостоив его взглядом. — К сожалению, не могу удалить тебе времени совсем. Занят.       Гриффиндорец залился густым румянцем: —Че? — выпалил он, уставившись на него. — Я не к тебе, Забини! — он выплюнул фамилию слизеринца. Забини? Похоже на итальянскую фамилию, но это ничего не значит… как я Эйлер — но мой отец русский немец, отношения к Германии только фамильное. — Ева, ты наверное меня не заметила, пока бежала от Пивза. Я на себя его овзял. — Он гордо выпятить грудь.              Я сморщилась. Во-первых, бежала я от тебя, идиота. Во-вторых, «на себя его взяла» мадам Пинс. Я медленно подняла на него взгляд, сделав своё самое отрешённое и невинное лицо. — Мы занимаемся, не мешай, — деловито бросила я, демонстративно поворачиваясь к слизеринцу. — Продолжай, пожалуйста.       Но парень не продолжил. Они с Кормаком замерли, сверля друг друга взглядами — один холодным и спокойным, другой набирающим ярости. — Зачем, — он сделал многозначительную паузу, презрительно махнув рукой в сторону моего вынужденного союзника, — к этому опускаться? Я же предлагал тебе свою помощь.       Я закатила глаза. Да, знала, что гриффиндорцы и слизеринцы соревнуются, но это было слишком даже для Маклаггена. В моем понимании мира, отвечать грубостью можно только на грубость. Забини не дёрнулся. Губы искривились в пренебрежительном подобии улыбки, будто он заметил нечто не слишком интересное на стене позади. — Опускаться, Маклагген? — его голос прозвучал тихо и ясно, как удар хлыста по лицу. — Это ты сейчас о своём положении в таблице лидеров по Зельеварению? Или о шансах попасть в команду по квиддичу? Потому что, насколько я вижу, твои успехи в обеих областях стремительно приближаются ко дну. Не проецируй, это некрасиво.       Я закусила щеку, сдерживая улыбку. Так элегантно опустить надо уметь. Он повернулся ко мне, полностью игнорируя Кормака, будто того и не существовало. —Так вот, касательно слизи флоббер-червя. Интересно, в Колдворце используют метод двойной дистилляции для очистки или предпочитают более… прямолинейные подходы?       Это был блестящий ход. Он не просто защищался от нападок — он демонстративно переводил разговор на интеллектуальные рельсы, показывая Кормаку его место.       Я подхватила квофл, с наслаждением видя, как у гриффиндорца дёргается щека: —Двойная дистилляция считается излишней. Мы используем кристаллизацию на лунном камне, — ответила я, глядя прямо в глаза Блейзу и бессознательно копируя его позу — тоже скрестила руки на груди.       Он заметил это. Уголок его рта дрогнул. Его взгляд скользнул с моих глаз на сложенные на груди руки и обратно, и в его глазах вспыхнула тёплая, живая искра понимания. — Очаровательно, — произнёс он, и его голос прозвучал тише, почти интимно. — И куда более изящно.       Двусмысленность фразы заставила меня едва заметно ухмыльнуться. Он наклонился чуть ближе через стол, словно желая лучше рассмотреть мой пергамент, и его рука случайно (или нет?) легла рядом с моей. Мы сидели так близко, что я могла разглядеть и тень длинных ресниц на его скулах. Я перевела взгляд на пергамент, стараясь не слишком пристально пялиться. Это было сложно — парень явно знал, насколько красив, и умело это демонстрировал.       Кормак вспыхнул, как факел. Гнев заставил его сделать шаг вперёд, его кулаки сжались. — Ты вообще понимаешь, с кем связалась, Эйлер? — прошипел он, игнорируя Блейза. — Он слизеринец! А его мать — знаменитая «Чёрная вдова». Она не раз выходила замуж, и её мужья имели неприятную привычку умирать. Тебе это ничего не говорит? Я думал, ты не тупая. Ты для него — очередная диковинка, не больше.       Я недоумённо повернула голову к Кормаку.

«Чёрная вдова»?

      Мысль пролетела, холодная и чёткая, отсекая нараставшую досаду. В голове, будто по щелчку, включился другой механизм — не эмоциональный, а аналитический. Кабинет бабушки, полки с фолиантами не только по магии, но и по истории, социологии магловского и магического мира.

Правда или сплетни?

      Мой взгляд, ещё секунду назад яростно устремлённый на Кормака, стал расфокусированным, обращённым внутрь себя. Я почти физически ощутила, как в сознании выстраиваются логические цепочки.       В Российской Империи до революции такое было распространено. Женщины, особенно без сильного рода за спиной, не могли подняться по социальной лестнице иначе, как через брак. А потом… «несчастные случаи» с мужьями, оставлявшими состояния. Классика. Алчность и безысходность, приправленные тёмными зельями.       Сама того не осознавая, я взглядом скользнула по безупречному, дорогому манжету Блейза. По броши. Признаки богатства, старого, унаследованного.       В Советском Союзе надобность в таком социальном лифте отпала. Все равны, колдун ты или обычный, дворянин или крестьянин, всё одно, излишняя вычурность была не в почёте. Но редкие явления… да, жестоко порицались. Репрессии, докладные…       Я вспомнила скупые, сухие рассказы деда о том, что сосед мог заявить о тебе, если тебя заподозрили в связях с тёмными артефактами или же просто в слишком богатом житье.       А сейчас… Сейчас, в виду распада СССР и ухудшения жизни, новая волна отчаяния. И «чёрная магия», как ржавчина, проступает сквозь трещины. Жестокое время требует от людей жестокости.       Это был трезвый, почти циничный вывод. Я не исключала, что слухи могли иметь под собой основу. Магический мир после войны был полон таких теневых фигур, разбогатевших на горе и хаосе. Но верить слухам?       И вот здесь мысль совершила резкий поворот. Вера слухам — удел тех, кто не хочет думать. Кормак верил. Он видел лишь ярлык: «Слизеринец», «сын Чёрной вдовы». Он не видел его — того, кто только что провёл блестящую интеллектуальную дуэль, чья помощь была тонкой и ненавязчивой, чьи глаза светились не жадностью, а живым интересом.       Блейз оставался спокойным, его выдержанное лицо не выдавало эмоций. Но лёгкое напряжение в руке говорило о раздражении, хотя он мастерски скрывал его всем остальным телом. Он стрельнул глазами в мою сторону, ожидая реакции на этот удар ниже пояса. Ждал очередного отторжения, основанного на предрассудках.       Внутренний диалог занял секунды. Внешне я лишь задумчиво наклонила голову, будто рассматривая интересный, но спорный аргумент в академическом споре.       И приняла решение. Решение, основанное не на слухах, а на фактах, которые я успела собрать за эти десять минут. Факт первый: он умён. Факт второй: он мне интересен. Факт третий: он только что меня выручил. Остальное — шум, который требовал проверки, но не мог быть вердиктом.       Именно в этот момент, отложив анализ «феномена Чёрной вдовы» в дальний ящик сознания для последующего изучения, вместо меня ответил Блейз. Его голос прозвучал с ледяным спокойствием, но каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Моя мать, Маклагген, — поправил он, — блестящий зельевар, алхимик и светская львица. Её личная жизнь волнует тебя на удивление сильно для человека, чей главный интерес — чужие свидания в библиотеке.       Свидания? Он решил отпугнуть моего заурядного ухажера этим словом — интересный ход. Провокация? Проверка моей реакции? Или просто самый удобный способ описать эту абсурдную ситуацию для ушей Маклаггена? Я лишь хмыкнула, позволяя ему интерпретировать это как угодно.       Кормак стоял, пунцово-красный, совершенно выбитый из колеи. Он был не просто лишним; он был неуместным артефактом, пятном на интеллектуальном ландшафте, который мы только что создали. Он сжал челюсти, но вдруг переменился в лице, выпрямился, отряхнул рукава от воображаемой пыли и мило улыбнулся, отчего мне стало жутко. — В любом случае, я рядом, Ева. Ещё обязательно переговорим…       Он метнул взгляд на меня — я смотрела на Блейза с тем интересом, которого никогда не было в моих глазах, когда он пытался со мной заговорить. Что-то в нем дрогнуло и погасло. Сдавленно хрипнув, он развернулся и зашагал прочь, с силой хлопнув дверью. Я сжалась и шумно выдохнула. — Фу-у-у-ух… Ну и жуть. Когда уже это закончится? — я откинулась на спинку стула и провела по лицу рукой. — О, это не конец, — со знанием дела бросил он. — Но хорошо, что этот клоун наконец ушёл.       От его слов я нахмурилась и насупилась. Что же мне сделать с таким неадекватным преследователем? Глаз уже начинал предательски дёргаться от накопившегося напряжения — ещё немного, и этот нервный тик станет моей новой визитной карточкой. «Собраться, Эйлер, — мысленно прикрикнула я на себя. — Не дай ему увидеть, как он тебя добивает». — В любом случае, ты неплохо подхватил, — я неловко ухмыльнулась краешком губ, протягивая руку для рукопожатия. — Я — Ева Эйлер, кстати.       Он уважительно улыбнулся, и пожал её. Улыбка была безупречной, ровной, но абсолютно пустой — словно выученная маска, надетная по протоколу. — Новенькая из Колдворца, чей язык быстрее головы, — пожал он плечами, словно это был общеизвестный факт. — Блейз Забини. Приятно, наконец, познакомиться.       Я окинула его взглядом ещё раз, уже оценивая, а не просто констатируя. Дорогая форма, безупречный галстук, сияющая брошь — всё говорило о старых деньгах и безупречном вкусе. Чистокровный аристократ, выточенный и отполированный, как драгоценный камень. Короткие, безупречно уложенные кудри лишь подчёркивали резкие скулы. Сто процентов уверен в своей неотразимости. И имел на это полное право. С такой внешностью и такой… отточенной презентацией себя миру было грех не быть самоуверенным. Я могла это понять. Он был мастером собственного образа. Опасно, искусно и — признаюсь про себя — чертовски эффектно. — Ах, так… А ты, значит, тот парень, что всё видит, но всегда молчит, — сказала я.       Молчание и оценка моих слов Блейзом затянулась. — Предпочитаю занимать позицию наблюдателя, — осторожно начал он.       Я кивнула и отвела взгляд. — Это снимает ответственность, — бросила я, переводя взгляд обратно на него. — Удобная позиция. Видеть всё, но делать вид, что твои руки чисты. Играешь в игры, Забини. Просто более тихие.       Мои слова повисли в воздухе, острые и неожиданно прямые. Я сама удивилась своей резкости. Но вытянуть эту нить — его позицию наблюдателя — было важно. Чтобы проверить: это стратегия или оправдание?       Блейз не смутился. Не огрызнулся. Он лишь медленно кивнул, будто подтверждая диагноз. — Ответственность — тяжёлый груз, — произнёс он, и его голос приобрёл новый, более низкий оттенок. Без насмешки. Констатация факта. — Особенно если нести её в одиночку. Наблюдение… оно позволяет выбрать момент. Решить, стоит ли вообще брать эту ношу. И зачем.       Он смотрел на меня не как на «новенькую», а как на кого-то, кто задал единственно верный вопрос. Его маска уважительной вежливости слегка сползла, обнажив усталую проницательность. Он не просто видит. Он взвешивает. Всегда. — А ты часто решаешь, что стоит? — спросила я, слегка наклонив голову. Любопытство пересилило осторожность. Мне нужно было знать масштаб его прагматизма. Где проходит черта.       Его губы тронуло что-то вроде улыбки, но не той, что была раньше. Без блеска. С горьковатым привкусом. — Когда вижу в этом смысл. Или… выгоду. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая реакцию на эту неприкрытую циничность. — Сегодня, например, имело смысл. Маклагген — раздражитель. Ты… превратила раздражение в довольно занятное представление. И предложила интеллектуальную беседу взамен. Считай, я взял ответственность за повышение качества своего вечера.       Он говорил о выгоде, но в его словах была странная честность. Он не притворялся благородным защитником. Он назвал вещи своими именами: раздражение, представление, выгода. В этой чёрствости была своя, извращённая порядочность. Он не обещал дружбы. И это… было облегчением. — Значит, я — удачная инвестиция против скуки? — уточнила я, и в голосе прозвучала не обида, а нотки задора. — Пока что — перспективный актив, — поправил он, и в его глазах снова мелькнул тот самый азарт, что был во время спора о зельях. — С неочевидной внутренней структурой и… интересной мотивацией. За которой стоит понаблюдать.       Я усмехнулась, убирая свиток обратно в сумку. — Интересно будет узнать о твоих наблюдениях как-нибудь, — сказала я, поднимаясь. Библиотека внезапно показалась слишком тихой, а его присутствие — слишком ощутимым. — Я тут обычно по вечерам, — кинул он мне вслед, но я почувствовала, что его внимание целиком и полностью сосредоточено на моей спине.       Я шла по коридору обратно в гостиную, обдумывая все, что приключилось за вечер. В голове гудело от пережитого: МакГонагалл, погоня, этот… инцидент.        Только что я вела тонкую, опасную игру с Забини — игру, в которой мы оба понимали правила. А через час буду сидеть в гостиной Гриффиндора, смеясь над выходками Уизли или споря с Гермионой о заклинаниях. Контраст был разительным. Я вписалась туда почти без труда, и это пугало больше любой опасности. Больше всего — стремительное доверие Гарри. Я ловила себя на том, что искренне хочу оградить его от перешёптываний за спиной, искренне злюсь на Амбридж за него. И эта искренность пугала больше всего. Они были настоящими. Как и яростная защита Роном своих друзей. Как тихие, умные разговоры с Гермионой. Это тепло, которого я не искала, накрыло меня с головой, и я, очнувшись, поняла, что уже не могу без него дышать.       Я желала им лучшего. Я сражалась на их стороне — против Волан-де-Морта, против всей этой тьмы. Но моя война началась не с Поттера и не с возвращения Тёмного Лорда. Она началась раньше. В ней был другой фронт и совершенно конкретное имя. Имя, которое я мысленно произносила каждую ночь перед сном, пока холод лунного камня в перстне не смешивался с холодом ненависти в груди. И ради этой войны, ради той, самой первой и самой личной, мне и нужно было их доверие. Их движение. Доступ к тем, кого я искала. Быть их союзницей против общего врага — это был мой билет в самый эпицентр. Мой шанс.       И вот он, тот самый узел, что сжимал горло и не давал спать по ночам. Я предана им. Отчаянно, до боли. Эти люди за несколько дней стали моей единственной опорой в чужом мире. Я нуждалась в их смехе, в их спорах, в их простой, грубоватой заботе, как в воздухе. И именно поэтому каждое их одобряющее кивание, каждый дружеский толчок в плечо ломили меня изнутри. Я использовала их. Каждый день. Я втиралась в их круг под ложным предлогом. А что, если всё раскроется? Они отвернутся? И мысль об этой потере, о том, чтобы снова остаться одной — уже не по своей воле, а изгнанной, — преследовала меня, как самый жуткий призрак. Страх потерять их начинал душить сильнее, чем страх не осуществить месть. И от этого становилось невыносимо. Какой я изберу путь, когда придётся выбирать между долгом перед могилами и долгом перед живыми? Я боялась узнать ответ.       Я уже лишилась одной связи, убежала от своих друзей в Колдотворце, так и не доверив свою тайну. Для них мой перевод стал шоком и непониманием. Петр обозвал предателем, Маша плакала и говорила, что будет писать...наши редкие переписки становились все короче...       Переговорив с самым проницательным человеком в Хогвартсе, я, странным образом, не чувствовала ни страха, ни сожаления. Лишь острое, живое любопытство и глухое удовлетворение от того, что в этой игре появился достойный соперник. Или союзник. Пока было неясно. С ним всё было просто. Никакой лжи.Никакой привязанности, кроме взаимной выгоды. Может, в этом и был выход? Держаться за тех, кто не требует души, потому что свою я уже заложила за право на месть?       Но одно я знала точно: Хогвартс больше не был просто школой. Он стал полем боя. И на нём я вела сразу две войны: одну — вместе с Гарри Поттером, а другую, самую главную, — в полном одиночестве. И начинала проигрывать третью — войну с самой собой, где на кону стояла моя душа, уже растрёпанная между ненавистью и невыносимой, запретной тоской по дому, которого у меня не было.