Глава 21

После близкого разговора с Анфисой на следующий день я приехал в управление одним из первых. Я должен был как можно скорее поделиться со своей догадкой с остальными.  — Как думаешь, из-за чего может тошнить от сигарет? — мельком спросил у Золотаревой, когда она только что вошла в кабинет с двумя стаканчиками кофе.  Я благодарно кивнул ей за хороший кофе, который она как обычно взяла по пути, и отхлебнул горячую жидкость.  — Я не медик, Марк… Не знаю. Проверь желудок, — безучастно отозвалась профайлер, раскладывая вещи на своем столе. — Ты так рано приехал. Что-то случилось? — У меня есть парочка догадок, — ненавязчиво сообщил я, буравя взглядом магнитную доску, на которой по-прежнему написаны несколько зацепок от руки профайлера. — А может ли тошнить и рвать от сигарет помимо проблем с ЖКТ? Злата нахмурилась на мгновение и удивленно пожала плечами. А после вскинула брови, словно вспомнила что-то.  — Ну… я не уверена, что это твой случай. Но мою подругу начало тошнить от сигарет на ранних сроках беременности, хотя она тот еще заядлый курильщик. Смогла курить только после родов, — рассказала Золотарева, отпив горячий кофе. — Может все-таки стоит провериться? — Всем доброе утро, — громко произнес я, уловив только что вошедших ребят. — Через минуту жду всех у себя.  Члены спецгруппы пришли по привычке быстро, расселись каждый по своим местам. Я уже настолько привык видеть их уставшие лица с признаками недосыпа, что в тот момент казалось, они мне стали как родные.  — Я общался с Витей из Ай-ти отдела… — с интригой начал Матвей. — Все странички Власова на сайтах знакомств были удалены еще вчера. Их больше не существует.  Я громко и устало выдохнул. Удивительное совпадение. Власов удалил их после моего разговора с Анфисой? Зачищает улики?.. — Ну, тут все просто. Он прознал, что так может спалиться и стер все к чертям собачьим, — устало произнес Дорофеев, проведя рукой по лысине. — Тем более, к нам пришли уже десятки девушек, которым он писал, но которые так и не пошли с ним на встречу.  Я мельком оглянул всех и прочистил горло.  — Власов недавно был у Анфисы.  Дорофеев и Краснов недоуменно переглянулись, Смирнов удивленно приподнял бровь, а Золотарева лишь едва распахнула губы.  — И… как ты это узнал? — с нескрываемым сомнением спросила Злата, сощурив веки. — Ты разговаривал с ней вчера? Или… был у нее?  — Неважно, — я перевел тему и взглянул в сторону старшего оперативника. — Дорофеев, установи круглосуточное наружное наблюдение за съемной квартирой Ростовецкой и их общим жильем. Каждое утро отчет мне на стол.  — Но как… — Все вопросы потом. Мы должны поймать его при первой же возможности, — резко отрезал я. — И еще… Есть версия, что тот неопознанный труп трехлетней давности — сестра Ростовецкой.   — Вот сейчас, пожалуйста, поподробнее, — настояла недоуменная Золотарева.  — По словам Анфисы, Алиса ушла из дома три года назад, так и не вернувшись. Я проверил по базам, никто не подавал заявлений на розыск. Она закончила школу и просто исчезла. Билеты на самолет, поезд, автобус куплены на ее имя не были. Она не поступала в учебные заведения и не числилась официально ни на одной работе. Либо она ушла в подполье… что мало вероятно для семнадцатилетней девочки. Либо ее убили. Схожесть во внешности жертв арийского маньяка вполне очевидна. Но это, повторюсь, лишь мои предположения.  — И что мы будем делать с этим? — растерянно спросил Краснов. — Надо доказать, что это сестра Анфисы, либо опровергнуть.  — Я покажу Анфисе фотографии трупа. Образец ДНК жертвы у нас имеется, дело останется за малым, чтобы Ростовецкая добровольно предоставила свой ДНК, — твердо произнес я, убедительно оглядев всех присутствующих. — Я уверен, не просто так мы не можем установить личность этой жертвы… не просто так. Она может быть ключом к разгадке.  — Что делать с остальными зацепками? — спросил старший опер, устало выдохнув.  — Зацепки на колготках, Дорофеев, а у нам нужны доказательства, — отозвался я, включив компьютер.  — Я не очень понял твое поручение, — продолжил Сергей, с вызовом сложив руки на груди. — Что непонятного в поручении установить слежку за квартирой Ростовецкой? — спросил я раздраженно, взглянув на капитана исподлобья.  — И днем и ночью? Я тебе где столько оперативников найду? — нервно отозвался Дорофеев, и его межбровная морщинка стала еще глубже. — Или ты думаешь, если у тебя нет ни семьи, ни личной жизни, то и у нас нет?   — Дорофеев, это приказ, — хладно процедил я сквозь зубы. — Понимаю, мы все устали. Но нужно отработать все версии. И если вы не вывозите, вас насильно никто не держит. Но я все же надеюсь на ваше благоразумие. Вы не просто так оказались в спецгруппе.  Я раздал поручения, прочел утренние отчеты, проверил электронную почту и решил по пути на обед позвонить Анфисе, чтобы назначить следующую встречу. Вчера она наконец дала новый номер телефона. Столовая в управлении находилась на первом этаже, поэтому я дождался один из двух лифтов, параллельно ища номер Ростовецкой, и зашел в кабину. Но не успел нажать кнопку первого этажа, как следом за мной в лифт заскочила Золотарева.  — Так рано на обед? Я не узнаю тебя, Одинцов, — с хитрой улыбкой произнесла профайлер, мельком заглянув в экран моего телефона.  — Хотел сделать один звонок, — признался я, заблокировав экран телефона, и уставился на закрытые двери лифта.  — Ростовецкой? — с издевкой спросила Злата, сердито вскинув бровь. — Что-то ты зачастил к ней ездить.  Я намеренно громко выдохнул, решив промолчать.  — Да, да… знаю. Она важный свидетель и все такое, — передразнивая, сказала профайлер, закатив глаза. — Но я уже начинаю переживать, что ты проводишь с ней больше времени, чем… — Чем с кем? — раздраженно спросил я, выходя из лифта.   Девушка пошла вслед за мной в туфлях на высоком толстом каблуке.  — Чем со своими коллегами, конечно же, — усмехнулась Злата, нервно хихикнув.  Не доходя до столовой, я набрал номер жены Власова, не обращая внимания на рядом снующую Золотареву. Парочка длинных гудков, и в трубке раздался знакомый голос девушки параллельно с автомобильным гулом.  — Анфиса, добрый день, — произнес я спокойно, оглянувшись на профайлера.  — Да, здрасьте, — небрежно бросила Ростовецкая, убавив музыку на заднем плане.  — Мне нужно с тобой поговорить. Когда ты сможешь… — Да хоть сейчас. Если вы… ты подъедешь, — пауза. Она неловко осеклась. — Я как раз сейчас еду в место, где мы можем спокойно поговорить. Координаты могу скинуть сообщением. И да…лучше одеться потеплее.  Я уронил взгляд на запястье со смарт часами.  — Буду через час.  Сбросив звонок, я наткнулся на колкий взгляд Золотаревой, а после невозмутимо направился в столовую.  — Вы уже на «ты» перешли? — недоуменно спросила она, взяв поднос вслед за мной.  Смарт-часы завибрировали, и я вскинул запястье, чтобы взглянуть на сообщение от Ростовецкой.  — Поселок Листвянка, пляж на улице Горького. Указатель Крестовая падь 50 метров». — У меня такая тактика, — сдержанно произнес я, положив на поднос солянку, второе и чашку салата с тонной майонеза. — Сложно откровенничать с кем-то, кого ты называешь на «вы», да еще и по имени и отчеству. Анфиса определенно что-то скрывает. Я должен разобраться.  — Ммм… и где вы встречаетесь на этот раз?  — Поселок Листвянка. Понятия не имею, где это, — отстраненно ответил я и взял чашку с чаем без сахара.   Злата прыснула.  — Шутишь? Это поселок, который находится у подножия Байкала. Что вы там собрались делать? — Черт, я думал это пригород Иркутска. Поэтому она сказала одеться потеплее, — пробубнил я, сев за первый свободный столик. — Не знаю, что она там собралась делать, но моя главная задача — это разузнать про ее сестру. И плевать, где мы будем находиться.     Злата недовольно сомкнула губы, усевшись напротив меня. А после хлебнула компот и некоторое время наблюдала, как я ем солянку.  — Я тоже хочу опросить ее, Одинцов. Когда я смогу присоединиться к вам? Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза.  — Знаю, как ты опрашиваешь. С тобой она точно откровенничать не будет, — ответил я и промокнул губы салфеткой, отодвинув пустую тарелку супа. — Кстати, ты была права. Анфиса подвергалась изнасилованию от отчима в подростковом возрасте.  — Бинго! А ты все еще не хочешь брать меня на опрос! — радостно воскликнула профайлер с улыбкой победителя. — Значит у нее все же есть детские травмы. Как я и предполагала…

***

Я вышел из машины, и ледяной ветер тут же впился в лицо тысячами игл. После удушливого тепла салона автомобиля воздух показался густым и колючим, пахнущим озерной глубиной и колким снегом, который лишь изредка встречался в московских слякотных ноябрях. Здесь же он хрустел под подошвой, обещая в любой момент выбить почву из-под ног. И тут я увидел её. Анфиса стояла у бетонного ограждения набережной, и вид у неё был такой, будто она сошла с рекламного буклета горнолыжного курорта. Белоснежный комбинезон, подбитый мехом, делал её фигуру удивительно хрупкой и… невинной. На светлых волосах сидела забавная шапка-ушанка, из-под которой выбивались светлые пряди, развевающиеся на пронизывающем ветру. Щёки пылали ярким, почти детским румянцем, а в толстых варежках она смотрелась как девочка, собравшаяся лепить снеговика. И этот чудовищный контраст между слащавой картинкой и тем, что скрывалось за ней, снова сжал мне горло. Эта невинность была обманкой, искусной декорацией. И только её глаза — холодные, голубые, как байкальский лёд в трещинах, — не лгали. В них пряталась бездна, в которую мне всё ещё не хватало духу заглянуть. Я зябко поёжился и почувствовал себя абсолютным идиотом в своём осеннем пальто и туфлях, насквозь продуваемых ледяным ветром. Пока она была готова к арктической экспедиции, я явно недооценил сибирский нрав. Поток воздуха, прятавший в себе колючую смесь снега и дождя, пробирался под одежду, заставляя скукоживаться. Сделав несколько осторожных шагов по обледеневшему асфальту, я едва не поехал вниз, успев схватиться за холодный поручень. Мысленно выругался на её выбор места встречи. У берега вода уже схватилась мутной, неровной коркой льда, а в паре шагов от неё зияла провалом заледенелая лестница, ведущая на какой-то летний, ныне забытый пляж. Ещё одно неловкое движение — и можно скатиться прямиком в ледяную ловушку. Она обернулась на скрип моих подошв. Её взгляд скользнул по моей неподготовленной фигуре, и в уголках её губ дрогнуло нечто, что можно было принять за улыбку. Но не за теплоту. Скорее, за тихое, превосходное удовлетворение. — Боитесь упасть, товарищ майор? — произнесла она, перейдя на официоз ради издевки, но её голос был таким же чистым и колким, как воздух вокруг.  Она произнесла мое звание ехидно, не скрывая предубеждения.  — В следующий раз, назначая встречу в Сибири, буду советоваться с вами по части гардероба. Ваш опыт выживания в этих краях, Анфиса Андреевна, видимо, куда обширнее моего следственного. — Да что вы знаете о моем выживании, — она пробубнила тихо, но достаточно, чтобы я услышал. А после стремглав добавила. — Вы… то есть ты приехал, чтобы поговорить о моей сестре? Её слова повисли в морозном воздухе, тонкие и острые, как ледяная игла. Я услышал в них не грубость, а боль — ту самую, что она так тщательно прятала за маской миловидности. Я не стал наступать. Не стал парировать или оправдываться. Вместо этого сделал шаг ближе, осторожно, будто подходя к испуганной птице, и мой голос потерял все следы официальности, став тихим и ровным. — Приехал, чтобы понять. А для этого нужно говорить не только о деле. Иногда о том, что ему предшествовало, — я позволил паузе затянуться, давая ей осознать мои слова. — Но да. Давай начнём с Алисы. Расскажи о ней. Не как следователю, а как… человеку, который хочет услышать твою версию истории.  Анфиса долго молчала, что напрягло меня. Она всматривалась в даль, прищурившись, словно пыталась разглядеть что-то на другом берегу, скрытое пеленой снежной крупы. Её светлые локоны безумно бились на ветру, как спасающиеся в панике птицы. Я переминался с ноги на ногу, сунув онемевшие пальцы глубоко в карманы пальто, и уже готов был повторить вопрос, как вдруг она заговорила. Тихим, ровным голосом, без единой эмоции, глядя куда-то мимо меня, в пустоту. — Знаешь, лёд на Байкале... он ведь обманчив. Со стороны кажется — монолитный, вечный. Будто на нём город можно построить. А сделаешь шаг не туда... один неверный, сомнительный шаг... и он треснет под тобой с таким звуком, будто мир ломается пополам. И ты уже не поймёшь, что холоднее — эта чёрная вода, что пробирает до самого дна... или тишина после. Та самая, что наступает, когда уже кричать бесполезно. Никто не услышит. Ростовецкая медленно перевела на меня взгляд, голубой и абсолютно пустой. Она не готова была говорить прямо, её мысли шли окольными путями, а правда была приправлена метафорами. И тогда я осознал, что в тот день не услышу ее рассказ про сестру. Она была еще не готова.  — А ведь всё начинается с маленькой, почти невидимой трещины. Её всегда замечает кто-то первый. И решает — предупредить остальных... или просто отойти подальше к берегу, делая вид, что не видел. По спине пробежали неприятные мурашки. Но не от колючего ветра и даже не от её вкрадчивого, пустого взгляда. Это был холод внутренний, пронзительный и точный. Ее слова были не просто метафорой, а прямым зеркалом, подставленным к моей собственной совести. Мое дыхание застряло где-то в горле. Её слова — про лёд, трещину и чёрную воду — прозвучали как отголосок моих самых постыдных мыслей. Она говорила не об озере. Она будто говорила обо мне. О той самой трещине, что когда-то прошла между мной и моей сестрой. О том предательском хрусте недоверия, который раздался тогда и отозвался годами молчания. О той самой чёрной воде отчуждения, в которую я позволил ей провалиться, отойдя подальше к берегу, делая вид, что не видел, не слышал, не понимал. Я невольно отвёл взгляд, почувствовав себя обнажённым. Следователь, приехавший выуживать чужие секреты, был пойман на крючок собственного. Какого черта? Она не могла знать… Сглотнул, пытаясь вернуть самообладание. В моем взгляде не было злости. Была усталая горечь узнавания. Я смотрел на неё отныне не как следователь на свидетельницу, а как один покалеченный человек на другого, внезапно нашедшего его потаённую боль. Она не могла знать! Именно это осознание делало её удар ещё более точным и почти мистическим. Никто в Иркутске не знал о моей семейной драме. Я крепко сжал зубы до боли, почувствовав, как челюстные мышцы напряглись в тщетной попытке вернуть себе контроль над ситуацией и над собственными демонами, которых она только что вызвала из забытья.  Молча закурил, сделал глубокую затяжку, и дым смешался с паром от моего дыхания, уплывая в серое небо. Я не смотрел на Анфису, уставившись куда-то в сторону замёрзшей гальки на берегу, мое лицо было каменным и непроницаемым. Голос, когда я заговорил, был низким, ровным, лишённым всякой театральности — лишь усталая констатация фактов, которые жгли изнутри годами. — У меня есть сестра. Вика. Младше на три года, — я выдохнул дым. — Был лучший друг. Игорь. С первого класса. Как брат. Вместе всё, хулиганили, за девчонками бегали, друг за друга горой. Он к Вике всегда нормально относился. По-братски. Заступался, если что.  Я резко, почти с раздражением, стряхнул пепел. — Потом армия. Он ушёл раньше, дембельнулся раньше. Я вернулся — а дома сидит не моя сестра. Какая-то тень. Испуганная, затравленная. Говорит: твой друг, твой Игорь, на вечеринке в честь дембеля, пьяный, меня… — я на секунду замолчал, сжав кулак в кармане. — Изнасиловал. Сказал, что всегда хотел ее «попробовать». Я горько, беззвучно усмехнулся. — А я не поверил. Собственной сестре. В лицо сказал, что бред это, что Игорь не мог. Что она что-то перепутала, напутала, — я затянулся так, что тлеющий кончик сигареты ярко вспыхнул. — Друг, которого я знал всю жизнь, оказался важнее слёз родной сестры. Поговорил с ним. Тот, конечно, всё отрицал. Сказал, что она сама напросилась, сама всё начала. А я… я вдруг понял, что он врет. Слишком поздно. Вика меня возненавидела. Вычеркнула. И правильно сделала. Даже спустя столько лет мне стыдно смотреть ей в глаза и… заговорить.  Я швырнул окурок на лёд, где тот с шипением погас. — Родителей к тому времени уже не было. Отец бывший военный, умер еще сорока пяти не было. Мать скончалась от инсульта сразу после того, как узнала про Вику… Остались только мы вдвоём. И тишина. Вот так я и оказался на юрфаке. Чтобы хоть как-то разбираться, где правда, а где — удобная всем ложь. Искать её. Даже если она сжигает дотла. Наконец я повернулся к Ростовецкой, и в моих глазах была не просьба, а тяжёлая, усталая ясность. — Так что да, Анфиса. Я знаю, что такое — не поверить самому близкому человеку. И прожить с этим каждый день. Теперь твой ход. Расскажи мне про Алису. Пока не стало слишком поздно и для тебя. Пока я говорил, наблюдал за ней. Внимательно, по-следовательски, отрешённо, как бы со стороны. Её лицо с пухлыми щеками и аккуратным носиком, казалось, было создано для того, чтобы вызывать умиление. Невинный румянец от мороза, светлые ресницы, припудренные инеем. Милое, кукольное личико, на котором любая эмоция должна была выглядеть преувеличенно-трогательно. Но чем дольше я смотрел, тем больше нарастал холод внутри, куда более пронзительный, чем байкальский ветер. Когда я произнёс слова «изнасиловал» и «не поверил», её ресницы дрогнули. Не от сочувствия. Скорее, как у животного, улавливающего знакомый, опасный звук. Она моргала медленно, слишком редко, и в эти мгновения, когда её веки опускались, её лицо на долю секунды становилось абсолютно пустым, как у прекрасной, но бездушной фарфоровой куклы. А потом она открыла глаза. И в этих широко распахнутых, не по-детски больших голубых глазах не было ни капли той невинности, что обещали её черты. В них была бездна. Холодная, бездонная, мёртвая пустота. В них не читалось ни сострадания, ни осуждения, ни даже интереса. Был лишь ледяной, аналитический интерес, будто она разбирала мою историю на винтики и шестерёнки, чтобы потом использовать в каком-то своём, чудовищном механизме. Она была похожа на идеально сделанную куклу, внутрь которой по ошибке вселили не душу, а что-то древнее, тёмное и не знающее жалости.