Глава 37

Я вышла из машины Кристины. Воздух был таким холодным и колючим, что им было больно дышать. Снег под ногами хрустел громко, по-зимнему, а Байкал лежал передо мной огромным застывшим полем, молчаливым и величественным. Лед у берега был толстым и надежным, но дальше, в глубине, он казался хрупким, темным, таящим в себе какую-то древнюю, холодную тайну. Я достала телефон из кармана куртки. Пальцы замерли, едва коснувшись холодного стекла экрана. Там, в уведомлениях, висело оно. Сообщение от незнакомого номера. Я не открывала его. Не нужно было. Знала каждой клеточкой тела, кто его отправил. «Не верь следаку, не рассказывай ему ничего, о чем бы он не спросил. Не доверяй никому. Он хочет подстроить все так, чтобы я сел, и закрыть дело. Если расскажешь ему что-то — пеняй на себя. Ты мне больше не жена». Слова были выверенными, холодными, как лезвие. Типичный Олег. Кратко, без эмоций, только приказ и угроза. Но сейчас от них веяло чем-то новым — отчаянием? Злостью? По коже пробежали мерзкие, липкие мурашки. Не от мороза. От ощущения, что за мной наблюдали. Что он был где-то рядом, он видел, он знал.  Как он, черт возьми, нашел мой новый номер?! Паническая мысль застучала в висках, смешиваясь с ритмом сердца. Симка была куплена Кристиной, и никто не знал мой номер, кроме нее и… и Марка. Нет, он бы не стал. Не мог. Значит, есть другой способ. Значит, он все еще держит ниточки в своих руках.  Я резко сунула телефон обратно в карман, словно он обжигал руку. Вздохнула, пытаясь прогнать парализующий страх, и посмотрела на приближающуюся издалека машину, которая поначалу была черной точкой на белом фоне. — Мне точно уехать? Ты уверена? Не боишься оставаться здесь… одна? — с сомнением спросила Ржевская, выйдя из своего беленького «БМВ», который едва не сливался со снегом. Я застегнула воротник зимней куртки повыше, пряча подбородок в шерстяной шарф. — Нет, все в порядке, — выдохнула я, и изо рта вырвалось белое облачко, тут же растворившееся в морозной дымке. — Мне не нужна охрана. Подруга фыркнула и быстро потерла ладони в тонких кожаных перчатках, съежившись от холода. — Ну да, с тобой же будет тот, с кем шутки плохи. Вооруженный следователь. Хмурый красавчик. Похититель сердец всех свидетельниц и потерпевших. Я состряпала кислую мину, взглянув на нее с немым укором, но внутри что-то ёкнуло. «Хмурый красавчик». Слишком точно. — Спасибо, что подвезла.  — Должна будешь, как земля колхозу, — в привычной манере усмехнулась подруга. — Ладно, мне пора. Светка не отвечает на звонки. Похоже, перебрала вчера с алкоголем. Надо бы наведаться к ней… Позади нас раздалось приближающееся тарахтение мотора. Мы как по команде обернулись. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, сдавив дыхание. По заснеженной дороге медленно подъезжал знакомый автомобиль со строгими буквами на боку и красной полосой. Он остановился в нескольких метрах, и его мотор заглох, оставив после себя оглушительную тишину, нарушаемую лишь скрипом снега. — Надо же, не опоздал, — заметила Кристина, усмехнувшись, но ее голос прозвучал где-то очень далеко. — Видимо настолько хочет поговорить с тобой… Все мое внимание было приковано к водительской двери. Она открылась, и он вышел. Высокий, в длинном темном пальто, под которым угадывалась привычная строгость костюма. Его лицо было серьезным, даже суровым на фоне ослепительной белизны снега. Марк на секунду задержался у машины, поправив воротник, и его взгляд метнулся в нашу сторону, нащупывая меня в пространстве. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок. Трепет. Глупый, непрошенный, предательский трепет пробежал по коже под слоями одежды. Я непроизвольно выпрямилась, сглотнула и ощутила, как по щекам разлился жар, несмотря на ледяной ветер. И теперь, глядя на Марка, на его серьезное, уставшее лицо, я чувствовала не только трепет, но и тяжелый груз своей тайны. Эти слова висели между нами невидимой, ядовитой стеной. «Не верь следаку…». Он шел ко мне по снегу, а я стояла, разрываясь между желанием довериться ему и животным страхом перед предупреждением Олега. Я была заложником их тихой войны. И от моего следующего слова, от моего взгляда, от моего молчания могло зависеть всё. Одинцов сделал первый шаг в нашу сторону, и время словно замедлилось. Я видела, как его ботинки уверенно вдавливались в снег, как он неспешно, но точно приближался ко мне. Его глаза, серые и пронзительные, уже не отпускали меня, и в них читалась не служебная холодность, а нечто другое. Что-то тяжелое и напряженное, что заставляло мое сердце биться быстрее. Я задержала дыхание, забыв о холоде, о Кристине, обо всем на свете. Остался только он, этот хмурый человек в черном пальто, идущий ко мне по снегу. И тихий, безумный вопрос: зачем я позвала его? Что я скажу ему? Дверь машины захлопнулась, и Ржевская, бросив мне на прощание многозначительный взгляд и игривый взмах рукой, развернула свой белый «БМВ» и укатила по заснеженной дороге, оставив за собой облако искрящейся снежной пыли. И вдруг стало тихо. Очень тихо. Слышен был только скрип снега под моими сапогами, да отдаленный, ледяной ветер, гуляющий над застывшей гладью Байкала. Он стоял в нескольких шагах от меня. Неподвижный, как один из ледяных торосов на озере. Черная шапка ушанка на его голове с прожилками серого меха смотрелась забавно. Его руки были засунуты в карманы пальто, плечи слегка подняты от холода. Но взгляд… его взгляд был тяжелым и теплым одновременно. Он не отпускал меня, и под этим взглядом я чувствовала себя одновременно и защищенной, и абсолютно беззащитной. Молчание затягивалось, становясь густым, почти осязаемым. Казалось, мы измеряли им расстояние между нами — то самое расстояние, которое отделяло следователя от потерпевшей, мужчину от женщины, островок безопасности от океана боли. Внутри всё трепетало. Сердце стучало где-то в висках, навязчиво и громко. Я боялась пошевелиться, боялась сделать вдох слишком громко, чтобы не спугнуть этот хрупкий, невысказанный момент. Мы просто смотрели друг на друга. Он — словно пытаясь прочитать ответы на все свои вопросы без единого слова. Я — чувствуя, как под его взглядом таяли ледяные щиты, которые я годами выстраивала вокруг себя. Мне хотелось сказать что-то. Спросить о полете, о командировке, о деле. Но слова застряли в горле комом. Любая фраза, любое слово показались бы сейчас такими фальшивыми, такими ненужными в этом чистом, морозном воздухе, наполненном только нашим молчаливым диалогом. Я видела, как он тоже колеблется. Как его взгляд скользил по моему лицу, останавливался на глазах, на губах, снова возвращался к глазам. Он казался таким же неуверенным, таким же сбитым с толку этой тишиной, как и я. И в этой его неуверенности была какая-то удивительная, разоружающая простота. Он был не майором Одинцовым из СК, а просто мужчиной. Уставшим, задумчивым, не знающим с чего начать разговор. И в этот момент я поняла, что мы оба ждали одного и того же. Ждали, кто первый сделает шаг. Кто первый нарушит этот хрупкий лед между нами, за которым скрывалась неизвестность.  Я сделала глубокий вдох, обжигая легкие холодом, и пальцы сами разжались, выпуская край шарфа. Это было маленькое, почти незаметное движение. Но он его поймал. Его взгляд смягчился, в уголках его глаз наметились едва видимые лучики морщинок. Не улыбка. Еще нет. Но приглашение. Молчаливое разрешение сделать этот шаг. — Выглядишь намного лучше, чем в больнице, — наконец произнес Марк негромко, и от его тихого хриплого голоса в груди разлилось тепло. Слова были простыми, почти бытовыми, но они прозвучали как спасательный круг, брошенный в омут нашего напряженного молчания. Это тепло, глупое и непрошенное, на мгновение растопило лёд внутри. Но тут же в памяти всплыли холодные, рубленые строчки из сообщения: «Не верь следаку...». Я мгновенно собрала себя в руки, вжав ногти в ладони. Какого черта распустила нюни?! Соберись, дура. Он не друг, он инструмент. Опасный инструмент. — Спасибо, — ответила я коротко и емко, опустив взгляд и сделав шаг назад, создавая дистанцию. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Повернулась и пошла по утрамбованной тропинке в сторону набережной, к застывшему, молчаливому Байкалу. Спиной почувствовала его взгляд, тяжелый и вопрошающий. Но через мгновение услышала его шаги — неспешные, уверенные. Он следовал за мной, не догоняя, не пытаясь заговорить снова, просто давая мне пространство и время. Я шла, глядя под ноги на хрустящий снег, а в ушах стоял звон от противоречия. Между теплом его голоса и ледяным страхом от предупреждения Олега. Между желанием обернуться и посмотреть на него — и необходимостью помнить, что я здесь не для того, чтобы искать утешения. Я здесь для того, чтобы завершить начатое. И он, сам того не зная, должен был мне в этом помочь. Даже если каждое его слово отзывалось странной, забытой нежностью. — Поздравляю с закрытым делом. Вы нашли подражателя… Даже не знала, что такие бывают… — произнесла я, обернувшись на мгновение. А потом застыла, опомнившись. Марк тут же уловил, как мои глаза на секунду распахнулись после осознания того, что я сказала. — Спасибо, — ответил он, и в его серых пронзительных глазах вспыхнул опасный вопрошающий огонек. — Мы нигде еще не афишировали. Откуда ты… Майор взглянул на меня по-другому. С любопытным подозрением. Его глаза на мгновение сощурились. Я видела, как в его голове щелкали шестеренки, складывая дважды два. — Я… мне Кристина рассказала, — наспех выпалила я, солгав, и повернулась в сторону набережной, ускорив шаг. — У нее жених… в общем, у него есть связи там… у вас. Марк одним движением схватил меня за рукав куртки. Я испуганно застыла и обернулась на него. — Анфиса, я… — Я позвала тебя, чтобы рассказать о своей сестре, — напомнила я, намеренно перебив его. — Пойдем. Я кивнула в сторону Байкала. Марк удивленно оглянулся, отпустил мой рукав и взглянул на меня вопросительно. — Куда? — На Байкал. Там легче говорится. И на льду мы будем оба в одинаково уязвимом положении, — уверенно изрекла я, направляясь к лестнице. — Или ты боишься? Я оглянулась с вызовом, и на моем лице расцвела детская улыбка, как только уловила его озадаченный взгляд. Немного поколебавшись, он шагнул за мной. Мы аккуратно спустились по обледеневшей лестнице и вступили на прозрачный лед. Я глубоко вдохнула холодного воздуха. Марк неуверенно переминался с ноги на ногу. — Не бойся, в это время лед у берега уже довольно прочный. — Постараюсь поверить тебе на слово, — в его голосе все еще сквозила неуверенность. — Последний раз я была здесь год назад… с Олегом, — зачем-то начала рассказывать, вглядываясь в заснеженную ледяную даль. — Мне нравится здесь находиться. Даже несмотря на то, что произошло со мной на трассе… Это место силы. Мы верим, что Байкал живой. Прямое тому доказательство — постоянная сейсмическая активность. Да и лед трещит из глубины, как живой. Если подставить ухо ко льду, можно услышать этот необычный треск. Я быстрым шагом направилась чуть дальше от берега. Марк тут же неуверенно ринулся за мной. — Анфиса! — раздался его обеспокоенный голос. — Сейчас всего лишь начало декабря… Ты уверена, что лед настолько прочный? Я остановилась, обернулась и поправила шапку, широко улыбнувшись.  — Сразу видно, что ты не местный. Все в порядке. Здесь, на Листвянке ветра нет, и всегда раньше всего лед становится. Местные рыбаки уже неделю как на лед выходят, а они зря рисковать не станут.   — Я… поверю про треск льда тебе на слово, — он все еще смотрел под ноги, будто пытался рентгеном просветить толщу льда. Я сделала еще несколько шагов, ощутив, как лед слегка пружинил под ногами. Это было опасно. Но было странно весело. — Зря, — улыбнулась я, наклоняясь и прикладывая ладонь к идеально гладкой, прозрачной поверхности. Лед был холодным и живым под пальцами. — Он ведь не просто трещит. Он говорит. Предупреждает. Например, вот этот частый, звонкий треск — значит, лед нарастает, крепчает. А если услышишь глухой, протяжный стон… лучше бежать отсюда, — я выпрямилась и посмотрела на него прямо. — Он всегда предупреждает об опасности. В отличие от людей. Я сделала еще несколько шагов к центру залива. Лед под ногами был монолитным, но где-то в глубине послышался тот самый тихий, жутковатый скрежет. — Слышишь? — прошептала я, замирая. — Это он. Говорит. Иногда мне кажется, он знает все тайны, что хранятся на его дне. Все секреты, что люди приносят на его берег, — я обернулась к нему, поддав голову набок. — Ты умеешь слушать, Марк? Не просто слышать слова, а… слушать тишину? Он медленно поднял на меня взгляд. Озадаченный. Настороженный. Но уже не такой испуганный за свою безопасность. В его серых глазах снова вспыхнул тот самый опасный огонек аналитического интереса. — Со льдом я, пожалуй, на «вы», — парировал он сухо, но в уголке его рта дрогнула почти незаметная улыбка. — А слушать… это часть моей работы. — О, нет, — я покачала головой, и помпон на шапке глупо заколыхался. — Ты слушаешь, чтобы найти противоречия. Чтобы поймать на лжи. А я говорю про другое. Про то, чтобы услышать правду, которую не говорят вслух. Она всегда где-то здесь, — я провела рукой в перчатке по воздуху, — в тишине между словами. Как треск льда. Его не всегда слышно, но он всегда есть. Он замер, перестал переминаться с ноги на ногу. Его взгляд стал острым, сфокусированным только на мне. Он понял. Понял, что это не просто прогулка и не лирические отступления.