Глава 38

Анфиса стояла на льду, по-детски раскинув руки. В той самой бежевой куртке, которую я купил тогда, она казалась частью этого безумного, замерзшего пейзажа. Ее слова о Байкале, который «всё знает и помнит», висели в воздухе, гуляя меж нами с ледяной ясностью. Я смотрел на нее и не мог оторваться. Ее глаза… черт возьми, ее глаза. В них был тот же оттенок, что и у байкальского льда на рассвете — пронзительный, холодный голубовато-стальной, сквозь который едва угадывается бездонная, темная глубина. В них было то же противоречие: хрупкая, почти неземная красота и пугающая, непостижимая мощь. Что она за девушка? Она говорила о тайнах, о правде, которая пряталась под поверхностью. И я ловил себя на том, что думаю то же самое о ней. Она — тот самый лед. Казалась хрупкой девочкой с кукольным лицом. Но под той поверхностью — километры темной, холодной воды. Постоянное движение. Тайны, которые она носила в себе. Боль, которую скрывала. Какую-то стальную, неженскую силу, которую я начал ощущать всё явственнее. Она не жертва. Или не только жертва. В ее словах была мудрость, не по годам горькая и точная. И в то же время — отчаянная, почти детская бравада, с которой она завела меня на этот зыбкий лед. — Так что спрашивай, майор. Пока Байкал позволяет нам стоять здесь. Ее голос вырвал меня из раздумий. Она смотрела на меня прямо, без улыбки, и в ее ледяных глазах я наконец увидел не вызов, а… доверие? Приглашение заглянуть под лед. Рискнуть. И я понял, что хочу рискнуть. Не как следователь. Как мужчина. — Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировал. Я сделал шаг к ней, и лед слегка прогнулся под нашим общим весом. Опасно. Но я не отступлю.  — Давай начистоту. Ты сказала, что хочешь поговорить о сестре. Но привела меня сюда. На лед. Где мы оба «в уязвимом положении». Почему? — я не спускал с нее глаз, пытаясь поймать каждую микрореакцию. — Ты боишься чего-то на берегу? Или… кого-то? Мы стояли на льду, и мой вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как ледяная игла. И вдруг, среди этого холода и тишины, на меня накатило странное, совершенно непрофессиональное чувство — страх. Не страх за дело. Не страх перед опасностью. А тихий, предательский ужас от того, что всё вот-вот закончится. Вот оно. Сейчас она начнет говорить. И последний паззл в голове щелкнет. Дело встанет на место. И… всё. Мысль ударила с неожиданной силой. Я так жаждал этой информации, гнался за ней, как за святым Граалем. А теперь поймал себя на том, что не хотел её слышать. Потому что после этого… После этого нам не нужны будут эти допросы. Я не смогу вызвать её в управление под предлогом «уточняющих вопросов». Не зайду вечером в её квартиру, где пахнет дешевым кофе и её духами, где стол шатается, и она подкладывает под ножку сложенную бумажку, а потом смущенно отводит глаза. Мы не поедем больше на этот проклятый Байкал, где она смеется надо моей осторожностью и говорит загадками, от которых мурашки по коже. Она станет просто свидетелем по закрытому делу. А я — следователем, который двинется к следующему. К следующей жертве, к следующему монстру. И наши пути разойдутся. Навсегда. Я смотрел на её лицо, на её губы, готовые произнести слова, которые поставят точку в моём расследовании и в… в чём-то ещё, чему у меня даже названия не было. И в этот миг я с ужасом осознал, что последний паззл — это не просто улика. Это конец. Конец этим странным, напряженным, тревожным встречам, которые стали единственным, что грело за последние месяцы. Мне вдруг отчаянно захотелось остановить время. Схватить её за руку и увести с этого льда обратно, на берег, где всё можно оттянуть ещё на немного. Где она всё ещё будет загадкой, а я — следователем, которому нужно ещё «кое-что выяснить». Но я лишь нервно сглотнул и оттянул надоедливую шапку, заставляя себя принять её правила. Заставляя себя слушать. Потому что дело было важнее. Всегда важнее. Мы стояли на льду, и её молчание длилось так долго, что стало оглушительным. Она не отводила глаз, выдерживая мой взгляд с той самой стальной, необъяснимой стойкостью, которая сводила меня с ума с первого дня. Любая девушка на ее месте не выдержала бы моего внимательного изучающего взгляда, и отвела бы глаза. Но не Анфиса. Она всегда стойко выдерживала его. С самого первого допроса, где она сидела напротив моего стола в откровенном свадебном платье, которое так великолепно подчеркивало ее хрупкую фигуру. В её глазах, этих бездонных озерах байкальского льда, шла своя война. Я видел страх. Видел сомнение — гигантское, всепоглощающее. Видел, как она взвешивала каждый возможный исход, каждое слово, которое могло сорваться с её губ. Я был уверен, что вот оно. Сейчас она сломается. Скажет, что боится. Назовет имя. И это имя, я был почти уверен, будет — Олег. Но вместо этого её губы, побелевшие от холода, разомкнулись, и она тихо, почти беззвучно выдохнула: — Наш последний разговор состоялся зимой. Три года назад.    Она, как и всегда, пришла ко мне в общагу. Все три вахтёра и два коменданта общежития знали ее как мою родную сестру, поэтому со временем впускали уже без пропуска.  — Смотри, какой красавчик! — пропела сестра с горящими глазами. — А имя и фамилия какие… Ты только представь, как зазвучит мое имя с его фамилией! Я внимательней вгляделась в фото, которое показывала Алиса на своем телефоне с треснутым экраном, облаченным в черно-белый силиконовый чехол с пандой. Сначала в глаза бросился знакомый фиолетовый логотип приложения для знакомств, а уже после фотография… не совсем юноши, а полноценного мужчины. Он стоял возле капота чёрной иномарки, сложив руки на груди. На лице у него играла вялая полуухмылка под названием «я тот, кто тебе нужен». В целом, внешне он выглядел не дурно, очень даже привлекательно, и вполне знал себе цену.  — Алиса, сколько ему лет?! — вопрос мгновенно вырвался из груди, отразившись на невинной и растерянной улыбке сестры. — Он хоть знает твой возраст? — Все хорошо, Фис, — попыталась ободрить она, но для меня этого было недостаточно. — Ему тридцать или тридцать один… А мне всего через десять месяцев восемнадцать исполнится. Так что… ничего незаконного. — Лиса, ты хоть… — я беспомощно выдохнула, растерявшись на мгновение. — Ты хоть понимаешь, что он слишком… взрослый для тебя? — Вообще-то, любви все возрасты покорны, как выразился известный классик, — с тоном прокурора проговорила сестра. — Да ты взгляни на моих сверстников! Они несерьёзные! Для них в приоритете одни гулянки. А мне мужчина серьезный нужен. Я не хочу разменивать свою молодость на каких-то отморозков, у которых банка пива к руке примёрзла. А он подходит по всем параметрам: и внешне очень даже ничего, и машина есть и квартира. Почему бы и не попробовать? — Ты слишком наслушалась меня и Кристину, — выдохнула я, закатив глаза. — Алиса, я все же советую тебе попробовать завести отношения хотя бы с парнями лет двадцати. А уже потом… — Я уже пробовала! Мне никто не нравится! Ты же говорила, что сама бы не стала встречаться с ровесниками, Фиса, разве не так?! Что плохого в том, что я хочу вырваться из этой помойки и жить как все нормальные люди?! Он дарит мне такие классные подарки! — Ты его совсем не знаешь… Сколько ты с ним общаешься, пару недель? А вдруг он какой-то извращенец? Ты с ним вообще виделась в живую? — Нет… Но мы собираемся встретиться с ним на днях. И вообще! Сейчас ты говоришь не как сестра, а как ворчливая бабка, — недовольно пробурчала Алиса, обиженно выпучив нижнюю губу. — Неужто ты не рада за меня? Я вдруг осознала, что ей было семнадцать. Всего семнадцать. Желание сестры сбежать от матери и Толика — было вполне естественным и мне понятным. Но, увидев фото того мужика, сердце мое вдруг неприятно отозвалось в груди, а в горле зародилась непривычная горечь.  — Я имею права переживать за тебя, — строго сказала я, нахмурившись. — Ты моя единственная сестра и самый близкий человек. И на правах старшей сестры я имею право высказывать своё мнение и давать тебе советы.  Она подбежала, запрыгнула на меня и, повалив на кровать, обняла крепко-крепко как наивный двухлетний ребёнок.  — Я знаю, Анфис. Я тоже люблю тебя, — раздался ее приглушённый голос за моим плечом. — И ты всегда будешь для меня единственным авторитетом. Но, пли-и-из, дай мне шанс на взрослый ответственный поступок. Я убью двух зайцев и докажу тебе, что уже взрослая, способна постоять за себя и встречаться со взрослыми мужчинами. Ну? — она отпрянула, поправила светлые выпавшие пряди из толстой косы, села мне на бёдра и взглянула невинным девичьим взглядом, часто-часто моргая. —Ты не злишься? Почему у тебя такое лицо, будто ты хочешь прочитать мне нудную нотацию?.. — Потому что я хочу это сделать, — тихо отозвалась я, разглядев ее васильковые глаза с густыми светло-русыми ресницами. — Лис, не все мужчины имеют высокие моральные принципы по отношению к молоденьким девочкам. А ты у меня та ещё красотка. Я просто хочу уберечь тебя от боли.  — Понимаю, систр. Но ты ведь сама встречаешься с парнями, которые старше тебя минимум лет на семь, разве не так? — произнесла Лиса наивным голосом, недоуменно похлопала светлыми ресницами, и игриво подпрыгнула на моих бёдрах. — Между прочим, у нас с тобой разница всего пять лет, и ты не так далеко ушла от меня по возрасту. Сколько за день с тобой знакомятся всяких мужиков в ЗПП? — Это ни к чему не обязывающие знакомства, — со вздохом констатировала я и откинулась назад, положив голову на старый пролежанный матрас общаги. — К тому же, это моя работа. Через полтора года я закончу универ, подзаработаю денег, и мы с тобой будем снимать отдельную квартиру… подальше от матери. Ты забыла, ради чего я это делаю? Алиса недовольно выпучила пухлую нижнюю губу и взглянула на меня из-под ресниц.  — Почему ты не хочешь, чтобы я работала вместе с тобой? Так бы мы заработали намного быстрее… — Потому что, Лис… Я уже говорила это тысячу раз, — ответила тихим голосом, сдержав порыв закатить глаза. — У тебя ЕГЭ на носу, тебе нужно хорошо сдать экзамены и поступить на бюджет, понимаешь? Мать не будет оплачивать твою учёбу. А моя работа… она не самая приличная и безопасная… — Зато неплохо платят! — тут же отозвалась сестра звонким голосом.  — Все, Лис, мы это уже обсуждали.  Я потянулась за ноутбуком, чтобы включить сестре очередной фильм на вечер.  — Так значит ты на меня больше не злишься, и я могу пойти с ним на свидание? — спросила она, выглянув из монитора ноутбука с радостной улыбкой.  — Скинь мне его страничку, номер телефона и номер машины, — произнесла строго, глядя в яркий монитор. — И только тогда я буду более-менее спокойна за тебя.  — Спасибо, спасибо, систр! — забренчала Алиса, оживлённо запрыгав на моих бедрах, чуть не снеся мой старенький поддержанный ноутбук, который купила для учебы за копейки.  — Что будем смотреть? — Гарри Поттера! — тут же отозвалась она с горящими глазами.  — Опять?! — недовольно застонала я. — Мы смотрим его каждый раз. Не надоело ещё? Я уже знаю каждую реплику героев.  — Поттер не может надоесть, — обиженно сказала Лиса, отобрав ноутбук.    Я слушал и чувствовал, как по спине ползла ледяная мурашка узнавания. Не конкретики, нет. Узнавания почерка. Почерка хищника. Её голос, то строгий и старше своих лет, то срывающийся на отчаянную нежность к сестре, затягивал меня в эту историю, в ту дешёвую комнату в общаге, где две девочки пытались построить свой хрупкий мир, спастись от какой-то другой, страшной жизни. И когда она произнесла про подарки, про желание Алисы «вырваться из помойки», у меня в горле встал ком. Потому что я видел этих девочек. Видел наивную, восторженную Алису, верящую в сказку про принца на иномарке. И видел её — Анфису. Ту, что уже всё понимала. Которая пыталась уберечь, предостеречь, которая требовала номер машины и страничку в соцсетях. Она пыталась её спасти. Сделать всё, что могла. — Я смотрела из окна, как она машет мне на прощание с радостной улыбкой и садится в его машину. Как они уезжают с плохо освещенного двора общаги и пропадают, — призналась Анфиса. Она смотрела куда-то сквозь меня, будто под гипнозом, окунаясь в прошлое. — Этот момент я помню, будто он был вчера. Ее лучезарную улыбку, нюдовый карандаш на губах, нелепый вязаный шарф на шее и розовая куртка со стразами, которую я ей подарила. Будто кадр из фильма. Он повторяется в моих снах снова и снова.  В тот момент казалось, что лед под ногами вот-вот треснет. Что я окунусь в ледяную воду, а после проснусь в надоедливом отеле, устремив не мигающий взгляд в потолок. Происходящее было нереальным сном. Но осознание внезапно ударило в голову так, что сердце подскочило к горлу.  Я смотрел на неё, на эту хрупкую девушку, стоящую на льду и рассказывающую мне о самой страшной боли в своей жизни так, будто пересказывала сюжет фильма. И видел не жертву. Видел самого упрямого, самого опасного и самого одинокого следователя по этому делу. Она ждала своего часа три года. И теперь её час настал. Анфиса выбрала меня, чтобы я стал её оружием. Я оцепенел, не в силах пошевелиться. Лед под ногами перестал существовать. Весь мир сузился до её лица, до ее мудрого, бесконечно усталого взгляда, в котором плескалась вся боль вселенной. Это был не взгляд испуганной девушки. Это был взгляд ветерана, прошедшего свою личную войну. В одиночку. Без медиков, без поддержки, без права на слабость. Она смотрела на меня, и в её глазах я читал всё: и знание, и страх, и непоколебимую решимость дойти до конца. И среди этого хаоса чувств во мне поднялась новая, страшная волна. Волна той правды, что я нёс с собой. Правды о её сестре. Как сказать ей? Как произнести вслух, что её сестра, та самая наивная Лиса, мечтавшая о принце, скорее всего, стала его первой жертвой? Как предложить ей сдать тест ДНК, чтобы подтвердить, что разложившийся труп, который мы не можем опознать три года, — это её кровь, её плоть? Слова застряли в горле, тяжелые и колючие, как глыбы льда. Я видел перед собой не свидетельницу. Я видел живого человека, чью жизнь я вот-вот должен был перемолоть в мелкую крошку очередным ударом. И самое ужасное — я больше не понимал, кто она. Жертва? Мстительница? Гениальная актриса? Или всё вместе? Она лгала мне с первой секунды. Вела свою игру. Но в её лжи не было злого умысла. Была лишь всепоглощающая, испепеляющая боль, которую она прятала за километровыми стенами. Я стоял перед ней, один из лучших следователей страны, и чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Я не знал, как до неё достучаться. Как предложить помощь, не ранив ещё больше. Как быть с ней честным, когда она сама окутана паутиной лжи. Всё, что я мог — это смотреть на неё. На её милое, юное лицо, искажённое недетской печалью. И понимать, что какой бы ни была правда, какая бы бездна ни открылась между нами после моих слов, обратной дороги уже не будет. Я сделал глубокий вдох, обжигая лёгкие ледяным воздухом. — Анфиса… — мой голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — То, что я скажу дальше… будет очень тяжело. Но ты должна это выслушать. Потому что та правда, что ты ищешь, и та, что ищу я… они, кажется, ведут в одно место. Боюсь, мои догадки окажутся верны: неопознанный труп молодой девушки, которая умерла насильственной смертью три года назад, это твоя сестра.  Я ожидал абсолютно любой реакции: плача навзрыд, обморока или громкого истеричного крика на весь Байкал. Но она лишь крепко сжала челюсть. В её глазах, тех самых, цвета байкальского льда, мгновенно скопились слезы. Они не текли, а просто стояли там, делая взгляд абсолютно беззащитным и пронзительно острым одновременно. Я нервно сглотнул и ощутил, как сжалось горло. Её пухлые, бледные от холода губы задрожали. И она взглянула на меня так, словно вокруг, на всем этом белом, безжизненном пространстве, не было никого, кроме нас двоих. Словно я был единственным человеком во всей вселенной, перед которым она не боялась быть… собой. Настоящей. Сломленной. Обезумевшей от горя и жаждущей мести. Она сделала неуверенный шаг ко мне по скрипучему снегу, сократив и без того маленькое расстояние между нами до минимума. До расстояния доверия. До расстояния, на котором слышно биение сердца. И с её губ, тихо, почти беззвучно, сорвалось: — Помоги уничтожить его. Слова повисли в морозном воздухе, звонкие и четкие, как удар ледяной сосульки о камень. В них не было просьбы. В них была мольба. Признание. И страшная, всепоглощающая решимость.