Глава 10. Потасовка

Утреннее солнце бесцеремонно врывалось в запыленные окна таверны «Плач Сирены», высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Отряд занял длинный деревянный стол в самом центре. Карлах с восторгом уплетала похлебку, Лаэзель с подозрительным прищуром изучала кусок мяса, словно проверяя его на верность идеалам гитьянки, а Гейл, разложив пергамент прямо между тарелками, увлеченно доказывал что-то Уиллу. Шэдоухарт сидела чуть поодаль, её серые глаза были спокойны, но в них читалась постоянная бдительность. Астарион застыл в проёме лестницы. Зал шумел жизнью: смех, звон посуды, запах жареного мяса. Он чувствовал себя призраком, наблюдающим через стекло. — Эй, призрак! — резкий голос Карлах заставил пару посетителей вздрогнуть. Она махнула эльфу обломком чёрного хлеба. — Иди к нам, чего ты там застыл, как статуя? Эльф медленно повернул голову. Не говоря ни слова, он бесшумно скользнул к столу и сел на скамью рядом с Элис. Перед ним стоял лишь бокал с темным вином, которое он медленно вращал, заставляя жидкость лениво облизывать стенки сосуда. Элис, чьи пальцы всё еще слегка подрагивали после бессонной ночи, безуспешно сражалась с пережаренной куриной ножкой. Одно неловкое движение ножа, как сочный кусок мяса приземлился ей прямо на колени, а столовый прибор с оглушительным звоном отскочил от пола. — Виртуозно, — пробормотал Астарион, не отрывая взгляда от вина. Элис фыркнула, поспешно поднимая нож и отряхивая мантию. — Ну, знаешь ли, не всем дано совмещать таланты мастера клинка и идеальные манеры за завтраком. Карлах расхохоталась, хлопнув ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Смотрю, у вас тут семейная идиллия продолжается! Может, сначала заправитесь, а потом уже начнете фехтовать вилками? Гейл, оторвавшись от схем, снисходительно улыбнулся: — Владение столовыми приборами, между прочим, в Калантшире считалось высшим проявлением магической дисциплины. В некоторых традициях... — Оставь свои лекции, маг, — перебил Уилл, мрачно изучая свою кашу. — Главное, чтобы они не превратили таверну в поле битвы. У нас и так репутация... специфическая. — Я бы предпочла, чтобы они сосредоточились на заточке мечей, а не на кулинарных фиаско, — холодно вставила Лаэзель, образцово отделяя волокна мяса от кости. Астарион сделал глоток вина, и его рубиновые глаза на мгновение встретились с изумрудными глазами Элис. — О, я уверен, при должном усердии она освоит нож. Всего через пару тысячелетий. Практика — залог совершенства. Карлах, дожевывая картофелину, хитро прищурилась: — Пару тысячелетий? Ты, красавчик, явно меришь время своими мерками. Или ты планируешь забрать её с собой в вечность, чтобы она успела научиться правильно резать птицу? — Она подмигнула раскрасневшейся Элис. — Смотри, а то этот хитрый лис запишет тебя в свои вечные ученицы! — Мои планы, дорогая, как и содержимое моего бокала — территория приватная. И совать туда нос без приглашения... чревато ожогами. Карлах лишь хмыкнула, чувствуя, что перегнула палку, и демонстративно вернулась к еде. Элис чувствовала, как плечо Астариона, касающееся её плеча, буквально каменеет. — Хватит, — быстро проговорила волшебница, пытаясь разрядить обстановку. — Давайте просто поедим. Нам еще нужно решить, как мы будем подходить к логову гоблинов. День будет долгим. Астарион ничего не ответил. Он снова уставился в свое вино, но Элис заметила, как его пальцы на ножке бокала чуть расслабились.   Непринужденную атмосферу завтрака оборвал громогласный, бесцеремонный гул. Тяжелые дубовые двери таверны распахнулись, и в зал ввалилась компания из семи-восьми человек. Это была типичная деревенская шпана — те, кто привык считать кулак единственным законом в радиусе десяти миль. Грубые, пропахшие дешевым табаком и конским потом, они не вошли, а захватили пространство. Во главе шёл мужчина под два метра ростом. Его тело напоминало бочку, посаженную на мощные ноги, а багровая физиономия с крошечными, заплывшими жиром глазками не оставляла сомнений в его пристрастиях. Это был Громила — местный «авторитет». Его банда привычно направилась к самому большому столу в центре. Увидев, что их место занято чужаками, они замерли. В зале мгновенно воцарилась тишина. Посетители, знавшие повадки Громилы, начали тихо сползать со стульев, торопливо расплачиваясь и покидая таверну. Громила тяжелой, медвежьей походкой подошел к столу отряда. Он с грохотом уперся кулачищами в столешницу, отчего миска Гейла подпрыгнула, а вино в бокале Астариона пошло мелкой рябью. — А это еще что за отребье тут расселось? — просипел он. Голос его напоминал скрежет ржавого железа. — На нашем месте. А ну, валите отсюда в хлев, пока кости целы.    Элис среагировала мгновенно. Она видела, как потемнел взгляд Уилла, как пальцы Астариона крепко сжали ножку бокала, едва не раздавив стекло. Волшебница кожей почувствовала, как за спиной закипает Карлах — от той полыхнуло таким жаром, будто открыли дверцу раскаленной печи. Опередив их всех, она отложила приборы и встала первой, заслонив собой друзей и принимая удар на себя. — Мы просто путешественники, завтракаем. Мы не знали, что этот стол закреплён. Может, решим всё мирно? Мы почти закончили.   Громила окинул её разглядывающим взглядом с ног до головы, и на его лице расплылась пошлая, мерзкая ухмылка. — О, мирно? — он протянул с притворной слащавостью. — Мирно, говоришь? Ну, можешь начать с того, что на коленки передо мной встанешь, сучка. Хорошенько ротиком поработаешь — может, тогда и поговорим о «мире». А потом, глядишь, и мои ребята тебя не забудут. Всем хватит.   Его ржавые зубы обнажились в непристойной улыбке. Свита захихикала, переглядываясь.   Слова ударили Элис, как пощечина. Вся её дипломатическая уверенность мгновенно испарилась. Она замерла, широко раскрыв глаза. Губы её слегка приоткрылись, но не издали ни звука. По лицу разлился яркий, болезненный румянец стыда и унижения. В её глазах читалась не столько ярость, сколько глубокая растерянность и шок — она оказалась не готова к такой откровенной, животной грубости. Она была волшебницей, привыкшей к спорам на турнирах или сложным переговорам, а не к уличной брани самого низкого сорта.   Карлах вскочила так резко, что её скамья с грохотом отъехала назад. Гейл побледнел, его пальцы судорожно сжали край стола. Уилл нахмурился, его рука незаметно легла на рукоять меча под плащом. Лаэзель лишь резко цокнула языком, выражая предельное презрение, но её рука тоже потянулась к оружию.   Именно тогда раздался спокойный, ледяной голос Астариона. Он даже не поднял глаз от своего бокала. — Интересно, — произнёс он с нарочитой задумчивостью, — а где здесь написано, что это ваши места? Я что-то не вижу вывески «Зарезервировано для местных остолопов с мозгами, промытыми дешёвым элем».   Громила медленно перевёл взгляд на него. Вампир, бледный, изящно одетый, казался ему особенно раздражающим. — Ты что, умник, — прошипел главарь, делая шаг в его сторону. — Щеголять будешь? Я тебя…   — Хватит болтать! — рявкнул один из свиты, тощий, с прыщавым лицом. — Выкурим их!   В этот момент рыжий парень из банды, стоявший ближе всех к Астариону, решил, что настал его звездный час. Увидев полный бокал дорогого вина перед «щеголем», он с глупой, торжествующей ухмылкой схватил его и с размаху выплеснул темно-рубиновую жидкость прямо на расшитый дублет эльфа. В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Громила на секунду замер, пораженный наглостью собственного подручного. Все взгляды были прикованы к вампиру. Астарион долго смотрел на тёмное, расползающееся пятно. Бандит, почуяв, как по спине пополз мертвенный холод, попытался вернуть себе напускную храбрость. — Что, не понравилось, аристократик? Иди, пожалуйся мамочке... Он не успел закончить фразу. Астарион пришел в движение. Он не вскочил, а словно соскользнул со скамьи с неестественной, змеиной плавностью, которую не мог выдать ни один смертный. Его кулак, сжатый не для грубого замаха, а для точного, выверенного удара, со свистом рассек воздух. Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Рыжий издал хриплый, булькающий звук, словно из него выбили не только воздух, но и саму душу. Его глаза полезли на лоб, и он беззвучно осел на грязный пол, сворачиваясь калачиком в жалкой попытке защитить внутренности. Тишина взорвалась яростным хаосом.   — Ах ты ублю… — заревел главарь и, срываясь с места, попытался навалиться на вампира всей своей тушей.   — Агррррх! — раздался яростный крик Карлах, и её на половину полная миска с горячей похлёбкой со свистом устремилась к голове здоровяка. — Получай, боров!   Громила, не ожидавший атаки с другой стороны, резко обернулся на звук, раскрыв рот в гневном крике — и именно в этот момент увесистый кусок недоваренной картошки, вылетевший из миски, угодил ему прямо в горло. Он подавился. Его лицо в считанные секунды из багрового стало синюшным. Вышибала дико закашлялся, выпучив глаза.   — Босс! Босс, дыши! — заверещал его низкорослый, тощий подельник. Мелкий бросился к лидеру, пытаясь обхватить его необъятную талию сзади, чтобы применить что-то вроде приема спасения, но здоровяк в панике лишь отшвыривал его в сторону дикими, размашистыми взмахами рук, снося со столов кружки и тарелки.   В это же время Лаэзель, даже не удосужившись встать, с холодным презрением парировала замах другого противника обычной деревянной ложкой. Уловив мгновение, она сделала молниеносный выпад и ткнула кончиком ложки бандиту прямо в глаз. Тот взвыл на всю таверну и отступил, ослепленный и униженный, прижимая ладони к лицу. — Дикари, — прокомментировала гитьянки, вытирая ложку о скатерть. Внезапно наступила странная, звенящая тишина — точнее, она была заполнена только сиплым хрипом и топотом ног мелкого приспешника. Отряд на секунду обернулся на этот дуэт.   Именно в этот момент Громила, отчаянно махнув рукой, чтобы вдохнуть, не глядя задел своего вертящегося вокруг помощника. Удар пришёлся несильный, но точный — по виску. Низкорослый бандит закачался, и беззвучно рухнул на пол, вырубленный собственным боссом.   Здоровяк же, потеряв равновесие от этого импульса, сделал нелепый шаг назад, споткнулся об ящик и с оглушительным грохотом плюхнулся животом на спинку стула. От мощного толчка его тело дёрнулось, грудная клетка судорожно сжалась — и застрявший кусок картошки вылетел у него изо рта, шлёпнувшись на деревянный пол прямо перед ним.   Наступила пауза. Он сидел, широко раскрыв глаза, тяжело и хрипло вдыхая воздух, его лицо медленно меняло цвет с синего на тёмно-красный — теперь уже от чистейшего, всепоглощающей ярости. А вокруг него уже вовсю бушевала драка, словно и не было этой дурацкой паузы. Астарион тем временем стоял посреди этого безумия, брезгливо стряхивая капли вина с манжет. Он посмотрел на Элис и, несмотря на липкую грязь на дублете, его глаза сверкнули искренним, почти детским весельем. — Ну что, дорогая, — промурлыкал он, перешагивая через корчащегося рыжего бандита. — Твой план «мирного решения» прошёл просто блестяще. Мне особенно понравился номер с картофелиной. Столько экспрессии! Элис на секунду метнула в него острый взгляд, в котором читалось: «Сейчас не время для твоих острот». Она тяжело дышала, прядь волос выбилась из прически, а на лице горел румянец от напряжения. — Рада, что ты оценил шоу, — отрывисто бросила она, не замедляя шага. В этот миг она боковым зрением заметила, как Уилл, чье лицо исказилось от ярости, уже схватился за рукоять меча, готовый закончить этот хаос сталью. — БЕЗ ОРУЖИЯ! — пронзительно крикнула Элис, видя, как Уилл потянулся за мечом. Её голос, полный командной силы, на секунду заставил его замереть.    Следующий враг уже рвался к Уиллу. Охотник схватил бутылку за горлышко и, не целясь, со всей силы размахнулся. Бутылка со звонким, хрустальным звуком разбилась о голову бандита. Тот замер, тупо моргая, и медленно осел на пол.   Уилл бросил оставшееся в руке горлышко, слегка встряхнул пальцами. — Кажется, это всё же не считается за оружие, — сухо заметил он, встречая взгляд Элис, и развернулся к следующему противнику. Но бой не ждал. Гейл, почувствовав опасность, резко отшатнулся, но коротышка оказался на редкость проворным. Грубый толчок в грудь заставил мага отступить; он споткнулся о край скамьи и крайне неудачно приземлился на пол, с грохотом опрокинув тяжелый кувшин. Холодная вода мгновенно пропитала мантию, окатив бок, но не сломила его дух. — Уважаемый! — выкрикнул Гейл, отчаянно пытаясь выбраться из лужи и не запутаться в подоле мантии. Его голос, обычно педантичный и мягкий, зазвучал с непривычной металлической ноткой. — Я настоятельно не рекомендую вам продолжать! Маг, даже слегка… орошённый, всё ещё остаётся магом! Он не успел ни закончить мысль, ни, что важнее, сотворить плетение, потому что коротышка, уже предвкушающий легкую победу, двинулся на него с явным намерением «добить» волшебника. Однако его путь пресекла Шэдоухарт. Она не вскочила на ноги и даже не удостоила нападавшего прямым взглядом. Просто в самый подходящий момент её сапог лениво подтолкнул ножку перевёрнутого табурета точно под ступню. Коротышка споткнулся с комичным «О-о-ой!», по инерции пролетел вперёд и с глухим, сочным стуком впечатался лбом в край массивной дубовой столешницы. После чего, издав тихий вздох, беззвучно осел на пол бесформенной кучей. Гейл, наконец поднявшись и брезгливо стряхивая капли воды с мокрой мантии, наблюдал за этим с выражением глубоко оскорблённой гордости. — Я же… предупреждал, — произнёс он. — Но нет, вам обязательно потребовалась наглядная демонстрация гравитации в действии. Услышав его тон, Шэдоухарт повернула к нему голову. Её глаза, обычно холодные и настороженные, смягчились на долю секунды, а уголки губ дрогнули в чем-то, что у этой жрицы считалось широкой улыбкой. — В следующий раз, Гейл, — сказала она ровным голосом, — просто бей. Поверь, они не ценят изящную словесность. Жрица слегка склонила голову, наблюдая, как на заднем плане Карлах с хохотом уворачивается от летящей в неё тарелки. — Хотя, должна признать, твоё «настоятельно не рекомендую» звучало… забавно. Это добавило этой деревенской драке некого академического шарма. Гейл, не ожидавший похвалы, пусть и такой сомнительной, от этой обычно колючей полуэльфийки, на минуту растерялся. Затем он невольно улыбнулся в ответ, несмотря на мокрую мантию и окружающий хаос. — Ну что ж, — он поправил воротник с новообретённым достоинством. — Буду иметь в виду. Хотя, искренне надеюсь, что необходимость в подобных уроках манер больше не возникнет. Шэдоухарт едва заметно кивнула, и её взгляд снова стал привычно расчетливым. — Надежда — вещь приятная, Гейл. Но реальность, — она указала кивком на очередного бандита, летящего через стол, — обычно предпочитает более прямые и приземленные аргументы.   И словно в подтверждение её слов, шум в таверне только усилился. Столы сдвигались, кто-то кричал, кто-то падал, а воздух был густ от брани, пивных брызг и запаха пота. Элис поняла, что дипломатия окончательно захлебнулась в пивной пене. К ней, по-хозяйски обходя стол, направлялся один из банды — лысый, с тупой и липкой ухмылкой. Он нарочито медленно потирал ладони, словно уже предвкушал добычу. — А я как раз невинных овечек люблю, — просипел он, сально пожирая глазами её фигуру. — Тихих, послушных... Такие даже пищать не успевают, когда их за горло берешь. Ничего личного, малышка, просто ты сегодня — мой приз. Элис лихорадочно оглянулась. На подносе у края стола стояло несколько пустых деревянных кружек. Не раздумывая, она схватила одну и с силой швырнула в наглеца. Тот, обладая вороватой ловкостью уличного задиры, пригнулся, и кружка со звоном разлетелась в щепки о стену. — Ой, промах! — гоготнул он, сокращая дистанцию. — Видно, книжки ты читаешь лучше, чем целишься. Волшебница отступила, её пальцы нащупали спинку тяжелого дубового стула. Собрав всю волю, она изо всех сил толкнула его навстречу противнику. Бандит споткнулся о ножки, выругался, но устоял. Его ухмылка мгновенно сменилась злым, хищным оскалом. — Ну всё, красотка, теперь ты мне за это ответишь, — прошипел он, делая резкий выпад. — В кошки-мышки вздумала играть? Со мной? Ну ладно... поиграем в подвале. Он рванул вперед быстрее, чем она ожидала. Грубые, мозолистые пальцы сомкнулись на её запястье, и он рывком дернул Элис на себя. Девушка потеряла равновесие, вскрикнула и упала на колени. Он тут же навис над ней, протягивая свободную руку к её волосам. Элис, охваченная праведным гневом, наотмашь влепила ему пощечину. Звонкий, сочный шлепок эхом разнесся по притихшему залу. Удар был неожиданным и болезненным. Мужчина замер, его щека мгновенно пошла пунцовыми пятнами. Секунду он просто смотрел на неё, не веря в такую дерзость, а затем его глаза налились кровью. Он легко перехватил её вторую, уже отчаянную попытку ударить, и замахнулся сам, готовя ответную атаку. В этот момент сбоку, будто соткавшись из самого воздуха, мелькнула бледная рука. Пальцы Астариона, тонкие, но стальные, впились в запястье бандита и с резким, сухим хрустом провернули его. Злодей взвыл, его крик сорвался на визг. Следующим движением вампир схватил его за шкирку и пояс. С легкостью, которая пугала своей неестественностью, Астарион приподнял мужчину и швырнул его через весь стол. Тот пролетел добрых три метра, снося своим телом еще двоих подельников и груду посуды. Астарион замер над Элис. Его взгляд на мгновение стал колючим и внимательным, сканируя её на предмет ранений. — Кажется, помимо этикета, тебя стоит научить еще и драться, — бросил он. В его голосе, помимо привычной иронии, отчетливо слышалось глухое раздражение. — Хотя уроки рукопашного боя, увы, придется отложить до лучших времен. Эльф протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но в этот миг пол под ногами содрогнулся. На него с ревом раненого медведя налетел Громила. Здоровяк вооружился сорванной со стула толстой ножкой, которая в его руках выглядела как копье. — Сдохни, выскочка! — проревел гигант. Астарион не раздумывая толкнул Элис в сторону, за поваленный стол, уводя её с линии атаки. Сам он изящно, словно в танце, уклонился от сокрушительного удара. Массивная ножка стула со свистом пролетела в сантиметре от его виска и с треском врезалась в стойку бара, взрывая батарею бутылок. Осколки стекла и брызги дешевого пойла разлетелись во все стороны, превращая таверну в зону бедствия.   Теперь драка стала всеобщей. Это был хаотичный, громкий, сюрреалистичный разгром. Стулья летели, столы переворачивались, кружки и тарелки бились с оглушительным звонком. Элис, затаившись за укрытием, больше не пыталась бить — она стала швырять в бандитов всё, что попадалось под руку: солонки, хлебные краюхи, даже тяжёлую чугунную подставку для горячего. Один из здоровяков, получив в лоб крышкой от супницы, зашатался и был тут же «добит» точным ударом локтя Карлах в висок.   Астарион в центре всего этого был подобен холодному, точному вихрю. Он не делал лишних движений, на удивление не проявлял эмоций. Увернуться, подставить подножку, короткий точный удар в челюсть, в живот, по почкам. Он делал это с отстранённым, почти скучающим видом, будто отбывая неприятную повинность. Его испорченный дублет развевался, добавляя к его движениям театральный штрих. Босс шайки, красный от ярости и пыхтя, был для него, как разъярённый бык для матадора — предсказуемый, медленный и глупый. Вампир просто уворачивался, заставляя того ломать мебель и бить своих же.   В конце концов, на полу зала остались лежать и стонать все члены банды.    Остальные посетители давно разбежались, хозяин таверны с ужасом выглядывал из-за барной стойки.   Астарион подошёл к бокалу, чудом уцелевшему на перевёрнутом столе. Вино в нём было смешано с пылью. Он отпил, поморщился от отвратительного вкуса и поставил бокал обратно с таким видом, будто это была отравленная чаша. Затем обвёл взглядом зал, похожий на поле боя после штурма. Его дублет был безнадёжно испорчен, на рукаве висели лохмотья. — Ну что ж, — сказал он, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение, смешанное с глубокой брезгливостью. — Утренняя разминка удалась. Хотя и ценой моего наипрекраснейшего дублета, вина и остатков уважения к этому заведению.   Отряд стоял среди хаоса, тяжело переводя дыхание. У Карлах была рассечена бровь, но она ухмылялась, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Уилл потирал ушибленное плечо, но держался прямо. Гейл, бледный и помятый, с невозмутимым видом поправлял свой порванный у ворота плащ и аккуратно стряхивал с плеча осколки стекла. Лаэзель с нескрываемым презрением отряхивала пыль и крошки с брони, словно её оскорбили самим фактом необходимости участвовать в этой потасовке. Шэдоухарт оставалась безупречно чистой, стоя в стороне. Элис, запыхавшись, прислонилась к стене, её руки слегка дрожали от стресса. Однако первой пришла в себя именно она. Собравшись с силами, волшебница подошла к хозяину таверны и достала кошель. — Простите за беспорядок. Это… на покрытие ущерба.   Она положила на стойку пригоршню золотых монет — сумму, более чем достаточную, чтобы покрыть разбитую посуду и мебель. Хозяин вылез из-за укрытия, его лицо было багровым не столько от страха, сколько от накопившейся ярости. Он швырнул монеты обратно на пол. Они с звоном покатились среди осколков.   — Мне ваши деньги не нужны! — прохрипел он, тряся жирным пальцем. — Убирайтесь вон! И чтобы я вас больше здесь не видел! Иначе, клянусь, вызову стражу! Вы… вы хуже этих отбросов! — Он махнул рукой в сторону стонущего Громилы.   Элис вздохнула, уже собираясь поднять рассыпавшиеся монеты и увести отряд, пока стража не заблокировала выходы. Но внезапное движение в углу зала заставило её замереть. Астарион, сбросивший испорченный, пропитанный вином дублет, стоял в одной лишь тонкой белой рубашке. Его бледная кожа в полумраке таверны казалась почти светящейся. Он медленно и пугающе целенаправленно шагнул туда, где, прислонившись к стене, сидел Громила. Здоровяк потирал разбитый нос, размазывая кровь по лицу, и хрипло ругался. Прежде чем бандит успел сообразить, что «щеголь» вернулся, пальцы Астариона с железной хваткой впились в его сальные, потные волосы. — Ай! Ты что, бл... — начал было Громила, дернувшись. Но Астарион с ледяной жестокостью рванул его голову назад. Раздался отчетливый хруст шейных позвонков, и здоровяк умолк, вытаращив глаза от острой боли. — Тише, — прошипел Астарион. Его голос был низким, вкрадчивым и опасным, как шипение змеи перед броском. — Я еще не закончил наш увлекательный диалог. Он заставил гиганта встать на колени, буквально выламывая его шею, и развернул лицом к Элис и остальному отряду. — А теперь, — продолжил эльф тем же ровным, безжизненным тоном, — ты извинишься. Перед этой леди — за ту мерзость, что вылетела из твоего рта. И перед всеми нами — за испорченный завтрак и за этот жалкий, бездарный цирк. Главарь попытался вырваться, его мощные мышцы натянулись, но захват вампира был подобен стальным тискам. Он лишь захрипел, его глаза налились кровью от бессильной ярости и внезапно осознанного ничтожества. Весь зал замер: Карлах сложила руки на груди, Лаэзель одобрительно прищурилась, а хозяин таверны, казалось, перестал дышать. — Я жду, — произнес Астарион. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения — только абсолютная, пугающая уверенность хищника, играющего с едой. — Л... ладно! — выдавил наконец Громила. Слюна, перемешанная с кровью, потекла у него по подбородку. — Про... простите! Слышишь? Доволен теперь?! — Ни капли, — отрезал Астарион, и в его глазах вспыхнул алый отблеск. Его свободная рука плавным, почти небрежным движением выхватила из ножен на поясе тонкий, как игла, стилет. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете масляных ламп. Не ослабляя хватки, он поднес острие к лицу Громилы. Тот замер, его дыхание остановилось. Кончик кинжала мягко, почти нежно коснулся губ бандита, заставляя их разомкнуться в беззвучном крике, а затем скользнул дальше — в темную, влажную полость рта. Холодный металл коснулся корня языка, заставив Громилу содрогнуться от рвотного позыва и первобытного ужаса. Он задрожал всем телом, и по его щекам, смешиваясь с грязью, покатились слезы абсолютного, животного страха. — А теперь, — голос Астариона оставался всё таким же спокойным, словно он обсуждал сорта вина, — извиняйся. Так, чтобы я тебе поверил. И хорошенько подумай, каким будет твой следующий вдох, если мне не понравится твой тон. — П-п-простите! Пожалуйста! — выдохнул Громила, захлебываясь рыданиями и собственным ужасом. — Я больше не буду! Клянусь богами, никогда! Астарион еще секунду смотрел на него, наслаждаясь моментом полного, абсолютного триумфа над грубой силой. Затем он столь же плавно извлек стилет. — Вот теперь извинения приняты, — заявил он. Вампир резко разжал пальцы, и Громила рухнул на пол бесформенной кучей, жадно хватая ртом воздух. Астарион с брезгливым выражением лица вытер лезвие о рубаху поверженного врага и одним движением вернул кинжал в ножны. — И запомни, ничтожество: в следующий раз, когда тебе захочется поиграть в «хозяина жизни», вспомни, как легко тебя опустили на колени и заставили рыдать, как младенца. Он повернулся к отряду, изящно поправил рукава рубашки и окинул зал скучающим взглядом. — Ну что же, теперь можно идти. Здесь слишком сильно пахнет грязными свиньями, дешевым пойлом и... — он сделал паузу, глядя на дрожащего Громилу, — беспросветной скукой.   Элис молча подняла монеты с пола и кивнула. Остальные двинулись к выходу, перешагивая через развалины и тела. Карлах на прощание плюнула почти к самым ногам хозяина, Лаэзель пронеслась с видом победительницы, Гейл поспешно шаркал за ними, Уилл прикрывал тыл, бросая настороженные взгляды на поднимающихся бандитов. Шэдоухарт вышла последней, её тёмный силуэт скользнул в дверной проём, не оглядываясь.   Астарион шёл предпоследним, прямо перед жрицей. На пороге он обернулся, его взгляд скользнул по разрушенному залу, по хозяину, по сидящему в луже крови Громиле. — В следующий раз, милейший, — сказал он, и его голос, тихий и внятный, на мгновение заглушил стоны, — советую вам вводить дресс-код. Он отсеивает… неподходящую клиентуру.   Эльф вышел на улицу, навстречу слепящему утреннему солнцу, оставив за собой таверну, полную хруста осколков, тихих проклятий и запаха разлитого вина, пива и страха. Отряд уже ждал его, собравшись в тени напротив.  

***

Они покинули деревушку, и почти сразу её кривые улочки сменились бескрайними, пожелтевшими полями и тёмной стеной леса на горизонте. Воздух, чистый и прохладный после душной таверны, казалось, смывал с них остатки напряжения и запах драки. Настроение у ребят было приподнятым, почти ликующим.   — Ну что, Гейл? — Карлах шла впереди, разминая плечо, но на её лице сияла довольная ухмылка. — Как тебе деревенское гостеприимство?   Гейл, поправляя свой помятую и заляпанную похлёбкой мантию, вздохнул с преувеличенной тяжестью.   — Полагаю, пункт «устроить массовую потасовку в захолустной таверне» можно смело вычеркивать из списка того, что необходимо попробовать в жизни. Мой академический дух, признаться, не оценил. Хотя… — он покосился на свою слегка порванную мантию, — …это, несомненно, ценный опыт в области изучения народных методов разрешения конфликтов. Весьма… наглядный.   — Методов? — фыркнула Лаэзель, вышагивая с привычной воинской выправкой. — Это был хаос. Беспорядочная возня. Никакой тактики, никакой славы. Позорный способ тратить силы.   — Зато эффективный, — ответил Уилл, потирая ушибленный локоть, но с легкой усмешкой. — Они нас точно запомнят. И, что важнее, оставят в покое.   — Стратегия, основанная на создании репутации сумасшедших, имеет право на жизнь, — сухо добавила Шэдоухарт, шедшая чуть поодаль. — Теперь они будут бояться. Страх — простой, но действенный инструмент контроля. Разговор стих сам по себе — растворился в ритме шагов, в шелесте травы под ногами, в том мерном, усталом покачивании, которое приходит после долгого дня. Напряжение схлынуло, оставив после себя ломоту в мышцах и ту сладковатую опустошённость, которая бывает после хорошей драки, когда тело ещё помнит удары, но разум уже отпустил их.   Элис шла рядом с Астарионом, который, казалось, был полностью поглощён попытками привести в порядок изорванный рукав: разглаживал ткань, морщился на каждый новый разрыв, поправлял манжету с таким видом, словно весь мир обидел его лично и прицельно. Но она научилась видеть за эти недели то, что он прятал за этим маскарадом: как подёргивается уголок глаза, как тело остаётся натянутым, как струна, как его взгляд, притворяющийся безразличным, на самом деле скользит по окрестностям, отмечая каждый шорох, каждое движение, каждую потенциальную угрозу. Он не расслаблялся — никогда, ни на секунду, и эта неспособность расслабиться, эта вечная, изматывающая бдительность, которую он носил на себе, как носят вторую кожу, отзывалась в ней тихой, ноющей болью, похожей на ту, что чувствуешь, глядя на раненое животное. Она повернулась к нему, решив разрушить его мнимое затворничество. — Спасибо, — сказала она просто, но вложив в это слово всю свою искренность. Астарион медленно перевёл на неё взгляд с той ленивой, отточенной медлительностью, которая была его фирменным оружием, и театрально приподнял бровь: — За что именно, дорогая? За то, что теперь я похож на нищего, которого побили и выставили с королевского пира за неуместную шутку? Или за то, что мой лучший дублет теперь годится разве что на роль половой тряпки в этой дыре? Выбор столь богат, что я решительно теряюсь. — За то, что вступился, — уточнила волшебница, игнорируя его напускное ворчание. — И за то, что заставил того урода извиниться. Это было… впечатляюще. Даже пугающе, если честно. Астарион снова сосредоточился на рукаве, но его движения стали менее резкими, как будто внутри что-то чуть ослабло, отпустило. — Пф. Я просто наводил элементарный порядок. Хамство должно быть наказано, особенно столь примитивное. Это портит эстетику момента. И, как ты сама видишь, мой гардероб тоже. — Ну, твоя эстетика от этого только выиграла, — заметила она, и в её голосе зазвучала легкая, игривая нотка, которой не было с самого рассвета. — Даже в порванном дублете ты выглядишь так, будто только что сошел с портрета эпохи Возрождения, а не из деревенской драки. Он бросил на неё быстрый взгляд, и в глубине алых глаз мелькнула знакомая язвительная искорка. — Лесть? От тебя? Солнце, видимо, сегодня слишком беспощадно и окончательно ударило тебе в голову. Хотя, кто знает, может, в этой глухомани водятся какие-то одурманивающие споры. Они прошли еще несколько шагов в тишине, если не считать раскатистого смеха Карлах позади и очередной лекции Гейла о «структурной целостности столовых приборов как импровизированного оружия». И тогда, поддавшись внезапному порыву, Элис остановилась. Астарион сделал еще шаг по инерции и обернулся, глядя на неё с немым, настороженным вопросом. Она подошла ближе. Её движение было решительным, но осторожным — так приближаются к раненому хищнику. Подняв руку, она мягко коснулась его холодной щеки, заставив вампира на миг замереть. Затем встала на цыпочки и коснулась его губ. Астарион не шевелился. Весь мир для него остановился: исчезли поля, лес, голоса спутников, запах травы и далёкого дождя — осталось лишь тепло её мягких губ на его мёртвых, холодных губах. «Не заслуживаю. Не заслуживаю. Я только что держал нож во рту человека, как Касадор держал в моём...» Поцелуй длился секунду. Может, две. Для него — вечность. Короткую, невыносимую, прекрасную вечность, в которой он был одновременно счастлив и абсолютно разрушен. Она отстранилась, улыбаясь, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они делают что-то, о чём давно думали, и обнаруживают, что реальность не хуже фантазии. — Спасибо, что был рядом. Он стоял, не в силах пошевелиться. Губы всё ещё хранили тепло её прикосновения. «Скажи что-нибудь. Что угодно. Ядовитую шутку. Насмешку. ЧТО-ТО». Но слова застряли в горле все до единого, и впервые за двести лет он, мастер слов, виртуоз речи, существо, способное выпутаться из любой ситуации, стоял и молчал, потому что ни одно из слов, которые он знал, не годилось для того, что он чувствовал. Позади послышалось деликатное покашливание Уилла. Карлах отчётливо хихикнула. «Они видели. Все видели». Паника накатила на него, такая горячая, такая удушающая и знакомая. Та же паника, что сжимала горло, когда Касадор заставлял его демонстрировать — свою покорность перед другими. Публичность. Свидетели. Существа, которые знают. Которые видели, как он — Астарион, непроницаемый, язвительный, замер от одного прикосновения, как замирает животное, которое впервые в жизни гладят, а не бьют. «Она целует монстра. При всех. Она не понимает... она не видит...» Он заставил губы растянуться в улыбке. Привычное усилие. Привычный инструмент. Улыбка номер четыре — удивлённо-польщённая, с лёгким намёком на самодовольство. — Это… было неожиданно, — голос звучал ровнее, чем он ожидал. — Даже приятно, должен признать. «Играй роль. Флиртуй. Не показывай, как это тебя разрывает». — Я привык, что благодарность либо покупают золотом, либо вымаливают страхом. Астарион замолчал на мгновение, глядя на неё: на её сияющие глаза, на нежный румянец на щеках, на эту улыбку, от которой у него что-то сжималось в груди с такой силой, что он не мог дышать. Не то чтобы ему нужно было дышать. Но привычка заставляла тело имитировать дыхание, и вот сейчас даже имитация давалась ему с трудом. «Она доверяет мне. После всего. После крови, ножа, насилия». — А такой искренней я не припоминаю уже очень, очень давно. Он резко отвернулся, не давая ей увидеть то, что проступило на его лице: не улыбку, не маску, а трещину, то самое место, где двести лет назад был живой эльф, способный принимать нежность без страха. «Беги. Пока не поздно. Я сломаю тебя. Как ломаю всё, к чему прикасаюсь». Но её рука мягко, мимолётно, как случайность, как дуновение ветра коснулась его ладони. Пальцы скользнули по его пальцам — тёплые, живые, настоящие, и он не отдёрнул руку. Не смог. Не захотел. И ненавидел себя за это с яростью, которая была пропорциональна его облегчению. «Идиот. Слабак. Она сделает тебя уязвимым, и тогда...» И тогда — что? Впервые за очень долгое время он не смог закончить эту мысль, боясь ответа. Потому что он мог оказаться не «и тогда тебя уничтожат», а «и тогда тебе придётся жить» — по-настоящему, не прячась, не притворяясь, не считая шаги до двери. — Может, тебе просто стоит чаще позволять людям быть искренними с тобой? — голос её был таким тихим, таким нежным, что он почувствовал его не ушами, а кожей, как чувствуют тепло костра, к которому подходишь из темноты. Он хотел сказать «нет». Хотел оттолкнуть — привычно, жёстко, с шуткой или колкостью и выстроить стену, заперев дверь, вернувшись в безопасную тьму, где никто не касается его щеки и никто не целует его так, как будто он заслуживает поцелуев. Хотел — и услышал собственный голос, который произнёс совсем не то, что он планировал: — Слишком опасно. Искренность — роскошь, которую такие, как я, не могут себе позволить... Но для тебя… я, пожалуй, сделаю небольшое исключение... Из чистого любопытства, разумеется. «Продолжай лгать. Ей. Себе. Всем». Но тепло её поцелуя всё ещё жгло губы — тепло, которому не было места на мёртвом теле, которое противоречило всем законам его существования, — и как бы он ни старался, он не мог заставить себя его забыть. Они пошли дальше. Рядом. Плечо к плечу. И Астарион не отодвинулся — ни на шаг, даже ни на полшага, и это молчаливое «рядом» было, пожалуй, самым громким из всего, что он сказал за весь день. Карлах, шедшая позади, наклонилась к Уиллу и прошептала — достаточно громко, чтобы услышали все, кроме тех, для кого это предназначалось: — Пять золотых, что к концу недели они будут неразлучны. — Десять, что он сбежит раньше, — негромко ответил Уилл. — По рукам. Астарион слышал каждое слово — ушами вампира, которые ловили шёпот так же отчётливо, как крик. И мельком подумал, что не знает, на кого из них поставил бы сам.