Глава 21. Незваный гость

Есть в его облике смутное сходство Я не пойму только с кем Где же я это видела, где?

Flëur – Синие тени

Камни под подошвами отдавали глухой вибрацией. Каждый шаг требовал усилия и концентрации. Элис шла впереди, старалась не оборачиваться, не показывать своего смятения, но тело жило собственной жизнью, отчаянно цепляясь за ощущения, оставленные Астарионом. Он был мёртв, его кожа холодна, но там, где его пальцы впивались в её спину во время объятия, осталось жжение. Клеймо, которое она не могла стереть, да и не хотела. В груди вспыхивало робкое тепло и тут же сталкивалось с привычной жёсткостью мыслей, с попыткой всё разложить по полочкам, разобрать, обезвредить прежде, чем это причинит боль. «Это механика. Просто делаешь — и всё» — всплыла его фраза, брошенная когда-то у ручья, с ленивым прищуром и улыбкой. Тогда он ясно дал понять: чувства — излишество, роскошь. В его мире им нет места. Если так, то что значит то объятие? Тоже часть механизма, отработанного за столетия? Или нечто иное… От этих размышлений под рёбрами разливалась боль. Но рядом с ней жило и другое чувство: хрупкое желание прижаться снова. В те несколько секунд, когда он прижал её к себе, когда его прохладный вздох коснулся её макушки, всё вокруг потеряло вес и значение. Остался только он. Справа мерцал бледно-зелёный гриб. Элис смотрела на него, не моргая, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Ресницы слиплись. Она резко моргнула, и споры размазались по зрачкам радужными кляксами. Спутники. Слово удобное и безопасное. Оно не требовало ничего, кроме общей цели: выжить, найти лекарство, не дать личинке сожрать разум изнутри. Никаких обязательств. Никаких ожиданий и боли от предательства. Дядя тоже обнимал её после того, как впервые ударил по лицу. Говорил, что любит её больше всего на свете. Что это для её же блага. Что боль — урок, а урок — любовь. Что хорошие дети понимают это и прощают. Элис сглотнула. Во рту появился привкус меди, она закусила внутреннюю сторону щеки, не заметив. «Нет — мысленно отрезала она. — Астарион не он. Астарион не притворяется добрым, не надевает маску заботливого опекуна. Астарион даже не пытается обмануть её сладкими словами, как ей казалось. Он носит свою жестокость как доспех — открыто, демонстративно, почти с вызовом: "Вот я, такой, каким меня сделали, и мне плевать, что ты об этом думаешь"». Элис прикусила губу сильнее. Металлический привкус усилился, растёкся по языку. Она провела языком по ранке, ощущая, как кровь смешивается со слюной, стекает в горло. Отношения. Последнее слово казалось почти запретным в их реальности. В мире, где за каждым поворотом ждёт нож в спину, где союзники легко становятся предателями, а боги остаются безразличными свидетелями резни, отношения были чем-то невероятно хрупким и неуместным. Нежность там, где выживают только силой и хитростью, — это непозволительная роскошь или опасный самообман. Взять, например, дядя и тётю. Их улыбки, забота, показное тепло и бронзовые маски, под которыми прятались настоящие чудовища. Если самые близкие по крови оказались палачами, как можно доверять тому, кто по самой своей природе хищник? Кто убивает, чтобы жить? Кто видит в каждом потенциальную жертву? Тепло от его жеста отравлено подозрением. Боль от его цинизма — единственное, что казалось честным и настоящим. Она металась между двумя желаниями и оба были невыносимыми в своей силе: обернуться и снова коснуться его руки, просто чтобы убедиться, что он настоящий, что он здесь, что он не исчезнет, как исчезали все, кого она любила, и желанием сбежать, закрыться за семью замками, выстроить вокруг израненного сердца крепость из камня и льда, такую высокую и толстую, чтобы ни одно прикосновение больше не могло до неё добраться. Правда или ложь? Искренность или хорошо отработанная механика? Доверие или глупость, которая снова приведёт к боли? Вопросы наслаивались один на другой, превращаясь в кашу в голове. Она не знала, что чувствовать. Злилась на него за то, что он снова сделал её уязвимой, открыл старые раны. Тянулась к той его части, что пряталась за непробиваемой маской сарказма — сломанной, живой, отчаянно жаждущей прикосновения, которое не причинит боли. Мысли утащили глубже, чем следовало. Светящиеся споры грибов расплылись, превратившись в мутные пятна. Носок сапога неожиданно зацепился за выступ. Крен вперёд, потеря равновесия. Воздух рвётся из груди коротким вскриком. Она инстинктивно взмахнула руками, неуклюже пытаясь удержать баланс, и в последний момент перенесла вес назад, жёстко вдавив каблук в камень, возвращая равновесие. — Осторожнее, дорогая, — голос Астариона прозвучал за спиной, мгновенно разрушая хрупкий кокон из мыслей. В нём снова звенела привычная насмешка — отточенная, почти утешительная в своей предсказуемости. — Я, конечно, обещал не исчезать, но это не значит, что ты должна пытаться убиться о первый встречный булыжник. Ты подозрительно часто витаешь в облаках для того, кто находится глубоко под землёй. Элис выпрямилась, но не обернулась сразу — дала себе секунду, две, чтобы загнать горячий румянец обратно, чтобы голос прозвучал ровно, безразлично, так, как не звучит голос существа, которое только что думало о чужих руках на своей спине. — В Подземье слишком много… отвлекающих факторов, — коротко отозвалась она, старательно делая голос ровным и безразличным. — Буквально на каждом шагу что-то светится или пытается тебя съесть. Астарион театрально приподнял бровь, изящно обходя её и выходя вперёд плавным, почти танцевальным движением, рассчитанным на зрителя. — О, я польщён, что ты поставила меня в один ряд с местной флорой, — протянул он с наигранной обидой. — Но уверяю тебя, я куда менее ядовит, чем вон тот симпатичный гриб. — Он небрежно кивнул в сторону багрового нароста, из-под шляпки которого медленно сочилась маслянистая жидкость. — Насчёт ядовитости я бы ещё поспорила, — Элис шагнула следом, всё ещё не глядя на него. — Ты просто предпочитаешь медленные яды. Те, что въедаются в кровь постепенно, незаметно. «Те, от которых не умираешь, а хуже — привыкаешь», — но это она оставила при себе. — Ах! — он прижал ладонь к груди, изображая смертельную рану с таким мастерством, что любой актёр позавидовал бы. — Бьёшь без предупреждения и пощады. Это жестоко, бусинка. — Ты же любишь боль, — тихо сказала эльфийка и наконец обернулась к нему, посмотрев прямо в глаза. — Просто не признаёшься даже самому себе, когда она настоящая. Астарион застыл на месте, не шевелясь. Рука, всё ещё театрально прижатая к груди, слегка задрожала, но Элис это уловила. В его глазах что-то изменилось — насмешка ушла вглубь, туда, куда она не могла заглянуть, оставив после себя пустоту. Он стоял перед ней — красивый, элегантный, с улыбкой на губах, которая больше не касалась глаз и не несла в себе ничего, кроме привычки. «Прости. Я не хотела. Я просто… я не знаю, как быть рядом с тобой. Не знаю, как прикасаться к тому, что сломано, не ломая ещё больше». Эльф медленно развернулся и пошёл дальше по тропе, не говоря ни слова. Эльфийка смотрела ему вслед — на спину, прямую и напряжённую как натянутая струна. На руки, сжатые в крепкие кулаки. На походку, оставшуюся плавной и бесшумной, но ставшую неестественно идеальной. Она сделала шаг следом, потом ещё один, чувствуя вину тяжёлым грузом в груди. Тропа постепенно сузилась, зажав их между каменными стенами. Впереди виднелась узкая расщелина, по дну которой лениво текла тёмная, маслянистая вода. От неё шёл неприятный, удушающий запах с отчётливой примесью гнили. Астарион перепрыгнул первым — легко, почти демонстративно, словно хотел показать, что всё в порядке. Приземлился на носки без единого звука. Оказавшись на другой стороне, он остановился, развернулся и молча протянул ей ладонь. Элис посмотрела на его руку. Длинные, бледные пальцы зависли в воздухе между ними — приглашение или просто формальность? Те самые пальцы, что несколько часов назад неловко, почти отчаянно сжимали её спину во время объятия. Сейчас они выглядели расслабленными, небрежными и изящными. Секунда колебания, и она вложила свою ладонь в его протянутую руку. Холод его кожи на мгновение отрезвил внутреннюю лихорадку мыслей, как ледяная вода, внезапно выплеснутая в разгорячённое лицо. Когда она оттолкнулась от камня, перепрыгивая через расщелину, его хватка неожиданно изменилась. Пальцы сжались крепче. Элис приземлилась, каблук глухо стукнул о твёрдый камень, но эльф не отпустил её руку сразу. «Не отпускай», — мысль пришла из глубины его существа, из той части, которую он считал давно мёртвой и погребённой, из того места, где когда-то жил мальчик, который не боялся чужих рук. — «Пожалуйста. Не отпускай меня». Её ладонь в его ощущалась как единственная точка живого тепла во всём мире, который давно стал ледяным склепом, и он знал, что должен отпустить, знал это умом, логикой, двухсотлетним инстинктом выживания, но тело не слушалось. «Если я отпущу — она исчезнет, уйдёт. Если я не отпущу — я снова использую её. Я не заслуживаю её». Он медленно провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони — осторожно, невесомо, так, как прикасаются к чему-то невероятно хрупкому, что может рассыпаться от неловкого движения. Одно касание и в нём было больше нежности, чем во всех его словах за месяц, больше правды, чем во всех его улыбках. «Прости. Я не хотел так. Я просто...» Потом он разжал пальцы. Отступил решительно на шаг, как отступают от края пропасти, и лицо его снова стало прежним: непроницаемым, ироничным. Элис замерла на месте, невольно глядя на собственную ладонь, всё ещё хранящую прохладу там, где его пальцы только что сжимали её. Кожа помнила прикосновение, хранила его отпечаток. «Почему ты всегда делаешь это? — отчаянно хотела спросить она вслух. — Тянешься ко мне — и тут же отталкиваешь. Показываешь себя настоящего — и тут же прячешься обратно за своей маской». Она тихо выдохнула, чтобы он не услышал этой слабости, и молча шагнула следом за ним.

***

Впереди показались оранжевые отсветы костра и знакомые силуэты спутников. Доносились их оживлённые голоса. — Ну наконец-то! — крикнула Карлах. Она широко махнула рукой, приглашая их ближе к огню. — А я уж думала, вы решили устроить там романтический пикник в темноте. Со смертельным исходом, естественно. Астарион поравнялся с Элис, бросил беглый взгляд на центр лагеря и внезапно застыл на месте. — О, — протянул он медленно. — Как… неожиданно. Элис проследила за направлением его взгляда и почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. У костра стоял Иссохший. Он не сидел в расслабленной позе, не двигался, не делал ровным счётом ничего — просто стоял настолько неподвижно, что казался частью самой пещеры. Частью древнего камня, выросшего из земли миллион лет назад и давно забывшего, что значит быть живым. Костёр горел прямо перед ним, но свет странным образом не касался его фигуры, скользя мимо, будто наталкивался на невидимую преграду. — Как долго он здесь стоит? — тихо спросила эльфийка, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры. — Слишком долго для моего спокойствия, — отозвалась Лаэзель. Она сидела на шершавом камне, методично подтачивая меч. — Появился час назад. Не говорил ни слова. Просто стоит и смотрит в одну точку. Шэдоухарт стояла чуть поодаль от костра, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Он ждёт, — сказала она, не отрывая настороженного взгляда от гостя. — Чего именно — не знаю. Но он определённо ждёт чего-то или кого-то. Гейл присел у костра на корточках, чертил что-то на земле обугленной веткой. Линии, символы — сложные переплетения знаков, которые Элис не могла прочесть даже приблизительно. Он поднял голову, услышав их приближение. — Магия вокруг него неправильная, — произнёс он задумчиво. — Она не течёт естественным потоком. Не пульсирует, как положено живой силе. Она как застывшая вода в замёрзшем пруду. Как… — он запнулся, подбирая подходящее сравнение, — как пауза между ударами сердца. Момент, когда жизнь замирает, но ещё не умирает. — Он даже не моргает, — добавил Уилл тихо, и в его голосе прозвучала тревога. Рука его инстинктивно лежала на рукояти рапиры. — Я проверял специально. За десять минут наблюдения ни разу не моргнул. Карлах фыркнула, но в звуке не было привычного веселья. — И смотрит он как-то… мимо, знаете? — она поёжилась. — Не на нас конкретно. А сквозь нас. Словно видит что-то за нами. Странный тип, скажу я вам. Элис медленно вошла в круг колеблющегося света костра. Иссохший не повернулся в её сторону, не отреагировал на её приближение. Но что-то в воздухе неуловимо изменилось — появилось давление, едва заметное, как тяжесть перед грозой. — Зачем ты пришёл? — спросила она прямо. Молчание затянулось. Потом — движение, которое заставило всех напрячься. Медленное, до неестественности плавное. Голова повернулась к ней. Слишком ровно, без единого рывка, без живой неловкости в движении. Словно кто-то поворачивал тяжёлую каменную статую на невидимом постаменте. Глаза остановились где-то в пространстве между Элис и Астарионом. — Время не проявляет учтивости к смертным, — произнёс он низким голосом, ровным и лишённым эха. Лишённым какого-либо тепла или эмоции. — Оно приходит, когда узлы затягиваются достаточно крепко. Карлах резко выпрямилась, её хвост дёрнулся в раздражении. — Отлично. Очередной мудрец-загадочник явился к нам с пророчествами, — она тяжело шагнула вперёд, и земля под её ногами, казалось, дрогнула от веса. — Слушай, скелет. Если ты пришёл вещать туманные предсказания — бери номерок и вставай в очередь. У нас уже есть головастик в мозгу, напыщенный дьявол и куча народу, который хочет нас убить самыми изощрёнными способами. Нам совершенно не нужны ещё одни загадки. Иссохший не ответил на её слова. Просто продолжал смотреть пустым, невидящим взглядом. — Ты ощущаешься иначе, чем обычные существа, — Гейл медленно поднялся с земли, не спуская глаз с гостя. — Не как дух, потерявший покой. Не как божество. Но ты здесь не просто пассивно наблюдаешь за нами. Ты активно вмешиваешься в происходящее. Зачем? — Вмешательство — лишь слово, которым вы называете то, что не понимаете, — ответил Иссохший. — Плохое оправдание для того, кто претендует на мудрость, — резко отрезала Лаэзель. Она вскочила со своего места, держа меч наготове. — Если ты пришёл судить нас — скажи прямо и открыто. Воин, который прячется за туманными словами, не заслуживает уважения. — Уважение — роскошь живых, — Иссохший сделал шаг в их сторону. Один. Маленький, почти незаметный. Но пространство вокруг него исказилось. — Вы же предпочитаете иллюзии выбора настоящему пониманию. — Погоди, — Астарион шагнул вперёд, держа руки за спиной в обманчиво расслабленной позе. Но в плечах читалось напряжение, готовое взорваться в любой момент. — Ты говоришь так, будто уже знаешь, чем всё это закончится. Это угроза? — Нет, — ответил Иссохший просто. — Тогда что? — настаивал эльф. — Факт, — последовал ответ. Шэдоухарт резко вдохнула сквозь зубы. — Хватит этих игр, — слово вылетело как удар. — Мы не собираемся играть в твои философские загадки. Если тебе есть что сказать — говори прямо. Или уходи и не трать наше время. Иссохший медленно, с той же неестественной плавностью повернулся к ней. — Нет, — повторил он. Карлах в отчаянии взмахнула руками. — Ну охрененно. "Нет". Самое любимое слово всех древних существ, — она обернулась к остальным с красноречивым взглядом. — У кого-нибудь ещё есть ощущение, что нас сейчас ткнут палкой и будут наблюдать, кто заорёт первым? — Если бы он действительно хотел нас убить, — Гейл устало провёл рукой по лицу, — мы бы уже были мертвы. Он явно обладает силой, намного превосходящей нашу. — Как утешительно, — Астарион усмехнулся, но звук вышел натянутым. Пальцы его машинально потянулись к шее, прикрывая шрамы от клыков Касадора. — Некоторые предпочитают сначала понаблюдать, как следует. Смотреть, как жертва мечется в капкане. Это… веселее для них. — Метание в отчаянии обнажает истинную суть, — сказал Иссохший, и в его голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. Лаэзель решительно шагнула вперёд. Меч поднялся — не для немедленного удара, а для ясности намерений. — Чью именно суть ты собираешься обнажить? — Вашу, — ответил он просто. Уилл осторожно сдвинулся, встав чуть впереди остальных в защитной позе. — Ты не просто пассивно смотришь на нас, — произнёс он медленно. — Ты оцениваешь. Измеряешь. — Да, — согласился Иссохший без колебаний. Холод пополз по спине Элис медленной волной. Не от самих слов, а от того, как спокойно, как буднично они прозвучали. Как очевидность, не требующая объяснений. — Оцениваешь для чего? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Иссохший обвёл взглядом весь лагерь, задерживаясь на каждом из них — секунду, не больше, но этого хватало, чтобы почувствовать себя насквозь просвеченным. — Вы стоите на пороге, — произнёс он после паузы. Костёр вдруг затрещал громче, выбросив сноп ярких искр. — Порог не спрашивает, готовы ли вы переступить через него. Он проверяет, что именно вы унесёте с собой. — Проверяет как? — Элис подошла к нему ближе, не скрывая нетерпения. — Какой порог ты имеешь в виду? Какое испытание нас ждёт? Что тебе от нас нужно? Ты ходишь вокруг да около, вместо того чтобы говорить прямо! — Мне ничего не нужно от вас, — Иссохший посмотрел на неё своими пустыми глазами. — Нужда, желание — удел тех, кто боится потерь. Он замолчал, позволяя словам осесть в их головах. — А вы боитесь, — добавил он. — Все вы. Астарион резко выдохнул с истеричным смешком. — О, да. Мы все здесь дрожим от непереносимого страха, — язвительность в голосе была острой как бритва. — Особенно я. Страх — моё второе имя с момента рождения. — Он наклонил голову, и улыбка стала ещё острее. — Есть ещё банальности в запасе или переходим сразу к пыткам? — Ты знаком с клетками, — ровным, бесстрастным голосом произнёс Иссохший. — С их специфическим запахом. С тем, как они медленно меняют форму костей. С тем, как плоть запоминает боль раньше, чем разум успевает её осознать… Потому и представляешь особый интерес. Все вокруг мгновенно замолчали. Астарион не шевелился. Даже дыхание остановилось — ненужное, привычное притворство, которое он поддерживал два столетия, просто потому что без него он был слишком мёртвым. Мир для него сузился до одной точки. Голос Иссохшего стал далёким, словно доносящимся откуда-то из-под толщи воды. Лица спутников размылись в бесформенные пятна. Остались только слова — острые, как осколки разбитого стекла, впивающиеся прямо в мозг. «Ты знаком с клетками. С их запахом. С тем, как они меняют форму костей». Запах — сырость, гниль, застоявшаяся кровь — вспыхнул в памяти так ярко и отчётливо, что Астарион почувствовал его физически, всем телом. На языке мгновенно осел знакомый металлический привкус. В горле поднялся болезненный спазм. «Он знает. Он всё видел. Он знает про клетку, про цепи, про всё». Паника поднялась горячей и удушающей волной, захлёстывая разум. «Как? Откуда он может это знать? Я никому не говорил об этом». Пальцы задрожали на рукояти кинжала. Астарион сжал их сильнее, чувствуя, как ногти болезненно впиваются в собственную ладонь. — Следи за языком, — прошипел он сквозь зубы. — Костлявый ублюдок. — Я знаю ровно столько, — Иссохший едва заметно качнул головой, — сколько ты позволяешь себе не знать о самом себе. Элис не думала, не взвешивала последствия своих действий. Она видела лицо Астариона — застывшее, мёртвое, с улыбкой, которая больше не скрывала ничего, потому что под ней оставался лишь голый, первобытный страх. Что-то внутри неё взорвалось, прорвало все барьеры. «Нет. Не трогай его. Не смей касаться его боли». Она шагнула между ними инстинктивно, глупо, безрассудно, как шагнула бы между раненым и добивающим ударом. Рука потянулась сама — не к Астариону, не к Иссохшему, просто вперёд. Барьер. Живая стена. Щит из плоти и костей, который ничего не остановит, но должен хотя бы попытаться. — Ты говорил о цепях и испытаниях, — слова выходили с трудом, горло болезненно сжалось. — Значит, это и есть твоё испытание для нас? Мы должны что-то… разорвать внутри себя? Иссохший посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Название не имеет значения, — произнёс он наконец. — Важно только то, что вы сделаете, когда выбор станет неудобным. Когда он потребует жертвы. — А если мы откажемся? — Шэдоухарт сжала пальцы в побелевшие кулаки. — От твоих испытаний. От твоих философских игр. — Отказ тоже является выбором, — ответил он. — И у него есть последствия. Он сделал шаг назад, отступая к границе света. Пламя костра внезапно затрепетало, словно от порыва ветра. Свет померк — всего на секунду, но этого хватило. Тени вокруг удлинились, поползли по стенам пещеры, как живые существа. — Когда придёт время, — сказал Иссохший, его голос стал ещё более далёким, — вы сами поймёте, что вас проверяют. И тогда уже будет поздно готовиться. И он исчез: не растворился постепенно, не ушёл, просто перестал быть в одно мгновение. Но облегчения не последовало, потому что пространство, где он только что стоял, всё ещё было неправильным, искажённым, словно в этом месте что-то невидимое осталось. Никто не двигался долгие секунды. Карлах первой нарушила гнетущую тишину — шумно и резко выдохнув. — Ненавижу такое, — она нервно потёрла предплечье, где адский двигатель отдавался болезненной пульсацией под кожей. — Ни дыма, ни хлопка, ни предупреждения. Даже дьяволы уходят красивее и с большим стилем. — Он не совсем ушёл, — Гейл пристально смотрел на пустое пространство, прищурившись. — Пространство там всё ещё… напряжено. Искажено. Как после мощного заклинания, которое ещё не рассеялось полностью. — Значит, он всё ещё рядом, просто невидим, — Лаэзель вернула меч в ножны. Медленно. Демонстративно. — Хорошо. Пусть слушает. Я не боюсь тех, кто прячется в тенях. — Ты правда думаешь, что он слушает обычными ушами? — Астарион резко развернулся, отошёл к самому краю лагеря. Встал спиной к костру, лицом к темноте. — Если он наблюдает за нами, то делает это куда изящнее. Через саму тишину вокруг нас. Через наши собственные мысли, которые мы считаем тайными. Шэдоухарт резко повернулась к нему, и в глазах блеснуло подозрение. — Ты слишком уверен в своих словах, — она прищурилась. — Будто уже сталкивался с чем-то подобным раньше. Или просто хочешь показать всем нам, что ты умнее остальных? Астарион медленно обернулся с хищным оскалом. — Дорогая моя, я не хочу показать, что умнее, — голос был ядовито-сладким. — Я и есть умнее всех вас вместе взятых, это просто факт. — Он сделал паузу, окинув её презрительным взглядом. — Просто обычно мне лень снисходить до вашего уровня понимания. Но раз уж ты так настойчиво просишь моего внимания, пожалуйста, получи его сполна. Хочешь поговорить о подозрениях? О том, кто из нас слабое звено в этой цепи? Начни с зеркала, милая. Ты так отчаянно цепляешься за свою таинственную богиню, что даже не заметила, как она давно превратила тебя в послушную марионетку. По крайней мере, я знаю и признаю, что я чудовище. А ты всё ещё притворяешься святой и непорочной. Шэдоухарт побледнела, словно он ударил её рукой по лицу. — Заткнись немедленно, — её голос предательски задрожал. — Заставь меня, — бросил он с вызовом. — Прекратите оба! — Уилл решительно шагнул вперёд, встав между ними. — Мы только что услышали достаточно, чтобы начать подозревать друг друга во всех смертных грехах. Именно этого он и добивается своими словами. Мы не должны кидаться друг на друга как дикие звери. Шэдоухарт поджала губы и с видимым усилием взяла себя в руки, отвернувшись. Астарион коротко усмехнулся, без малейшей радости, но тоже замолчал, отступив обратно в тень. Элис смотрела в огонь, не в силах оторваться. Языки пламени дробились на десятки хаотичных осколков — она не могла сфокусироваться ни на одном. Руки лежали на коленях неподвижно, словно она приказала им не двигаться и боялась ослушаться собственного приказа. — Он говорил так, — её голос вышел хриплым, надломленным, — будто всё уже началось. Будто испытание уже идёт, а мы даже не заметили этого. Тишина. Потом раздался тихий, горький смешок. Волшебница обернулась. Астарион смотрел на неё из своего угла. Огонь отражался в его глазах, выхватывал рубиновые искры из темноты. — Вот именно, дорогая, — сказал он тихо. — А мы этого даже не заметили. Какая ирония. Гейл нервно провёл пальцем по виску, размазывая выступивший пот. — Значит, будем внимательнее ко всему, что происходит, — он посмотрел на каждого по очереди серьёзным взглядом. — К снам. К провалам в памяти. К странным импульсам и желаниям. Если что-то пойдёт не так с кем-то из нас — мы должны знать об этом немедленно. — И друг к другу тоже будем внимательнее, — добавил Уилл. — Если кто-то начнёт отдаляться, замыкаться в себе, вести себя не так, как обычно — это может быть первым знаком беды. Карлах устало кивнула, потом глубоко вздохнула. — Мне не хочется думать о плохом, но… — она запнулась, с трудом подбирая слова. — Если у кого-то из нас начнёт всерьёз ехать крыша — я хочу знать об этом первой. Лучше пусть я сама стукну по башке и отрезвлю, чем потом мы будем считать трупы друг друга. — Какая трогательная забота о наших хрупких рассудках, — протянул Астарион. — Теперь мы ещё и под постоянным надзором собственного маленького сумасшедшего дома. Просто восхитительно. Он шагнул ближе к костру, но остановился на самой границе света, не входя полностью в круг. — Мне не нравится, что он знает так много, — его голос стал тише, серьёзнее. — И что ему совершенно не нужно было ничего объяснять или доказывать. Элис посмотрела на него: на напряжённые плечи, на пальцы, которые не находили покоя, теребили край рукава, поправляли несуществующие складки на одежде. — Он говорил слишком уверенно, — произнёс Астарион наконец. — Для простого стороннего наблюдателя. Он знает больше, чем показывает. Элис устало выдохнула. — Давайте возьмём паузу, — она с трудом поднялась, чувствуя, как ноги плохо слушаются. — Отдохнём. А завтра на свежую голову выдвинемся дальше в путь. — Согласен, — устало кивнул Гейл. — Измотанные, истощённые умы принимают плохие решения. — Наконец-то хоть что-то разумное за сегодняшний вечер, — пробурчала Карлах, с облегчением потягиваясь. Один за другим спутники начали расходиться по своим местам. Лаэзель ушла первой — молча, без прощаний, как обычно. Уилл задержался, ещё раз внимательно проверяя периметр лагеря. Гейл подбросил последнюю охапку дров в костёр и скрылся в своей палатке. Астарион напряжённо стоял, глядя в темноту перед собой. Элис видела, как его пальцы медленно сжимаются и разжимаются. Она отчаянно хотела подойти, сказать что-то утешительное, что угодно. Но слова застряли в горле комом. Потому что она не знала, что можно сказать эльфу, чьё прошлое только что вскрыли на глазах у всех, и даже не потрудились спросить разрешения, не дали выбора. Волшебница с грустью отвернулась и шагнула к своей палатке. Спина Астариона осталась позади — тёмный одинокий силуэт на границе света, который не просил о помощи и не принял бы её, даже если бы она нашла правильные слова.

***

Лагерь постепенно погрузился в беспокойный сон. За пределами колеблющегося света костра тьма была плотной, осязаемой. В изгибах пространства, там, где камень пещеры терял чёткую форму, растворяясь в темноте, стояло нечто. Оно не дышало, потому что не нуждалось в воздухе. Не двигалось, потому что движение было излишним. Просто было — присутствовало в реальности как неотъемлемая часть тьмы. Внимание. Оно не касалось их физически, наоборот оно давило на саму ткань реальности вокруг них. Как глубокая вода давит на того, кто погружается в бездну. Как тонны земли давят на грудь того, кто погребён заживо. Лагерь был перед ним не как физическое место с палатками и костром. Он видел его как схему, как сложное переплетение невидимых связей. Трещины в этих связях. Точки критической нагрузки, где всё может разрушиться от одного точного удара. Астарион — цепь, затянутая слишком туго, до боли врезающаяся в истерзанную плоть. Ещё немного давления, и он либо лопнет, разорвавшись на части, либо задушит сам себя в попытке вырваться. Шэдоухарт — щит с незаметной глазу трещиной, которая проходит через самый центр. Один точный, выверенный удар в нужное место и она мгновенно рассыплется на тысячи острых осколков, которые ранят всех вокруг неё. Лаэзель — прямой клинок, направленный вперёд без колебаний. Честный и смертельно опасный. Но что произойдёт, когда она обнаружит, что настоящий враг скрывается не впереди, а внутри неё самой? Гейл — яркое пламя, жадно пожирающее собственное топливо. Тёплое и манящее для окружающих. Обречённое сгореть дотла, если не найдёт способ умерить свой голод. Карлах — чистая сила без выхода, без освобождения. Адский двигатель, работающий на износ, разрывающий её изнутри с каждым ударом сердца. Уилл — вера, отчаянно ищущая надёжный якорь в бурном, непредсказуемом море. Но что будет, когда якорь окажется не тем, чем кажется? Элис. Внимание задержалось на ней дольше. Не потому что она была сильнее остальных. Не потому что она была важнее в великой схеме вещей. Потому что в ней был разлом — глубокий и болезненный. Там, где свет встречается с абсолютной тьмой, и они не могут уничтожить друг друга, потому что выросли из одного общего корня. Потому что она была и тем, и другим одновременно — и не могла выбрать одну сторону, не разорвав себя пополам. Нить, связывающая их всех вместе, была сплетена очень давно. Невероятно давно. Не в этой жизни. Возможно, не в одной жизни. Первый узел был завязан в момент, о котором никто из них не помнил. Память об этом узле была похоронена глубже, чем могилы её убитых родителей. Глубже, чем её собственная боль и травма. Глубже, чем она сама могла копать в поисках ответов, не сойдя окончательно с ума от того, что обнаружит. Но узел был там, в самых глубинах. Терпеливо ждал своего часа. Иссохший не испытывал эмоций в том смысле, как их понимали живые. Но если бы он мог испытывать что-то подобное, это был бы интерес — острый и холодный. Что она выберет, когда нить натянется до предела? Разорвёт её решительным движением или же позволит ей потянуть себя за собой в бездну? Пространство вокруг него содрогнулось — не физически и магически в обычном понимании, а как-то иначе, более глубоко. Будто сама реальность на краткий миг потеряла равновесие и пошатнулась. Он не исчез. Он просто перестал быть частью их мира, их слоя реальности. Однако перед окончательным уходом, на самой границе восприятия, там, где кончается звук и начинается чистое ощущение, осталось нечто невидимое. Отпечаток намерения. Посмотрим.

***

Огонь в костре резко вспыхнул без видимой причины. Искры взметнулись выше обычного и погасли, не долетев до потолка, рассыпавшись мелким пеплом. Элис открыла глаза. Она не помнила, когда именно их закрыла. Над лагерем стояла неестественная тишина, которая давила на барабанные перепонки. Она медленно поднялась, накинула плащ на плечи и вышла к угасающему костру, ощущая, как каждое движение отдаётся глухой болью в затёкших за ночь мышцах. Костёр догорал. Красные угли, почти чёрные, ещё хранили слабое, но упрямое тепло. Она присела рядом, заварила травяной чай на тлеющих углях. Руки двигались сами, автоматически, не требуя участия затуманенного разума. Ромашка для успокоения. Мята для ясности мыслей. Шкряб появился из тени бесшумно, как всегда появлялся этот удивительный пёс. Холодный влажный нос настойчиво ткнулся в её колено, требуя внимания. Элис опустила руку, погрузила пальцы в жёсткую, чуть свалявшуюся шерсть на его загривке. Шкряб заурчал низко, вибрирующим басом — звук прошёл через её ладонь, поднялся по руке, и осел где-то глубоко в груди, рядом с тем местом, где всё болело и никак не могло перестать болеть. Она сидела, поглаживая его густую шерсть, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно, миллиметр за миллиметром, отпускает. Шкряб доверчиво положил мордочку на её колени и прикрыл умные глаза. Эльфийка смотрела на тлеющие угли, не отрывая взгляда. Пальцы машинально чесали пса за ушками, находя знакомые места — старый шрам на левом ухе, проплешину на холке, где шерсть так и не отросла после какой-то давней раны. Шкряб не задавал вопросов, на которые у неё не было ответов. Не ждал объяснений того, что нельзя объяснить. Не строил планов на будущее, не тревожился о завтрашнем дне. Он просто был рядом и согревал своим теплом и лаской. Мысли постепенно размылись, превратились в тягучий туман. Веки отяжелели и бесконтрольно опустились. Элис не заметила, как погрузилась в лёгкий транс — неглубокий, беспокойный, полный хаотичных обрывков образов, которые ускользали прочь, едва она пыталась их удержать. Шкряб тихо посапывал у её ног.

***

Лагерь медленно просыпался в предрассветной тишине, когда воздух ещё хранил ночной холод и запах догорающего дерева стелился низко над землёй. Гейл вышел из своей палатки первым, потягиваясь и разминая затёкшую шею круговыми движениями. У почти погасшего костра сидела Элис с опущенной набок головой. У её ног, свернувшись плотным клубочком, спал Шкряб. Подойдя ближе, Гейл опустился рядом на корточки и осторожно коснулся её плеча, стараясь не напугать резким движением. — Элис. Проснись, — позвал он мягко. Она резко вздрогнула. Шкряб недовольно фыркнул, приоткрыл один глаз и, убедившись, что угрозы нет, лишь переместился чуть в сторону. Эльфийка несколько раз моргнула, пытаясь собрать расплывающееся вокруг пространство в нечто осмысленное. Мир медленно возвращался на место — сначала тепло его руки на плече, потом обеспокоенное лицо совсем близко. — Прости, — сказал он сразу, убирая ладонь. — Я не хотел тебя напугать. — Ты не… — она осеклась, прочистила горло. Голос вышел хриплым, будто она кричала всю ночь напролёт. — Сколько я… — Судя по состоянию костра, пару часов. — Гейл протянул флягу с водой. — Может, чуть больше. Элис приняла флягу обеими руками, сделала несколько глотков. Холодная вода обожгла пересохшее горло, но в голове немного прояснилось — достаточно, чтобы почувствовать, как затекла шея и как неудобно она, должно быть, сидела все эти часы. — Я долго не могла уснуть, — призналась она, глядя в пространство перед собой. — Думала о многом. А потом… просто отключилась. Гейл понимающе кивнул, не стал расспрашивать и за это она была ему благодарна. — После вчерашнего это совершенно неудивительно. — Он окинул её взглядом, оценивая состояние. — Ты в порядке? Элис хотела ответить "да". Хотела улыбнуться, отмахнуться, сказать что-то лёгкое. Но привычная ложь застряла комом в горле. — Нет, — сказала она честно, встречая его взгляд. — Но буду. Наверное. Гейл слабо улыбнулся — с заметным облегчением, как будто именно этого ответа и ждал от неё. — Честность – редкость в наши дни, — произнёс он с искренней теплотой. Поднялся с земли, протянув ей руку. — Пойдём. Нам пора двигаться дальше. Элис посмотрела на его протянутую руку — крепкую, со следами чернил на пальцах и старыми бледными шрамами от магических ожогов на тыльной стороне ладони, и приняла её без колебаний. Волшебник легко поднял её на ноги одним уверенным движением. Ноги предательски затекли, она едва устояла на месте, пошатнулась, но он тут же придержал её за локоть, пока равновесие не вернулось полностью. Из-за палатки внезапно донёсся громкий голос Карлах: — Если мы не сдвинемся с места в ближайшие полчаса, клянусь Зариэль, я начну есть камни! И поверьте, я найду способ обвинить в этом каждого из вас! — Твоя способность превращать голод в угрозу поистине восхитительна, — лениво отозвался Астарион откуда-то из темноты за палатками. — Но, боюсь, твоя челюсть не справится с гранитом. Попробуй что-нибудь помягче. Например, чувство собственного достоинства Гейла. — Эй! — возмутился Гейл. Карлах захохотала. — Хорошая попытка, клыкастик. Но у Гейла с этим всё в порядке — им не наешься, — она вышла из-за палатки, уже полностью экипированная и готовая к бою. — А вот твоё самомнение выглядит куда сытнее и калорийнее. — Прошу прощения, — Астарион приложил ладонь к груди с показным ужасом, — но моё самомнение — изысканный деликатес. Оно слишком утончённо для твоих грубых вкусовых рецепторов. — Ладно, ладно, — тифлинг махнула рукой. — Тогда двигаем задницы, пока я не передумала и не начала грызть кого-нибудь из вас по-настоящему. Гейл усмехнулся, оборачиваясь к Элис: — Ну вот. Всё идёт по плану, как обычно. Эльфийка выдохнула. Что-то в груди ослабло от этой привычной перепалки. Немного, но достаточно. Лагерь постепенно оживал вокруг них. Уилл вышел из палатки, уже полностью одетый и вооружённый — он всегда был готов к бою с первых минут пробуждения, даже если опасности поблизости не было. Лаэзель точила меч у своей палатки — методично, ритмично, не глядя на лезвие, погружённая в увлекательный процесс. Это было скорее её утренним способом расслабления, чем практической подготовкой. А Астарион… Астарион сидел у догорающего костра рядом с Шэдоухарт, но не слишком близко, сохраняя дистанцию. Его руки лежали на коленях, а поза была расслабленной, почти небрежной. Шэдоухарт открыла глаза, бросила на него короткий взгляд, и снова отвернулась, поджав губы и нахмурив брови. Тишина между ними затянулась — неловкая, тяжёлая. «Извинись. Скажи, что был не прав вчера», — мысль пронеслась в голове эльфа. Но слова застряли в горле. Две сотни лет он искренне не извинялся ни перед кем. Никогда. Касадор не учил извинениям — он учил покорности. А покорность и извинения — это совершенно разные вещи. «Но вчера… вчера я был настоящим мерзавцем. Даже по моим собственным меркам». Астарион легонько толкнул Шэдоухарт локтем. — Хватит так хмуриться, — сказал он негромко. — Ты выглядишь так, будто планируешь убить меня во сне. Знаешь ли, это немного пугает. Шэдоухарт не ответила сразу. Потом медленно повернула голову в его сторону. — Я об этом думала, — сказала она ровным голосом. — Но решила, что это было бы слишком милосердно для тебя. Астарион неожиданно для себя рассмеялся. — Справедливо... — он сделал паузу, собираясь с духом. — Прости. За вчера. Я был… резким с тобой. Слово "прости" вышло с огромным трудом. Застряло на языке, царапнуло горло на выходе. «Я сказал это. Я действительно извинился. Добровольно, без принуждения». Что-то внутри дрогнуло — не болезненно, а странно. Как будто он сделал шаг в неизвестность и не провалился в пропасть, как ожидал. Жрица удивлённо приподняла бровь. — Резким? — Она фыркнула. — Ты был мерзким, язвительным и агрессивным. Но ладно, — она выдохнула, и напряжение в её плечах слегка ослабло. — Я тоже. Прости. Астарион коротко кивнул. Потом протянул руку — ладонью вверх в жесте примирения. — Мир? — спросил он. Шэдоухарт посмотрела на протянутую руку и спустя несколько секунд раздумий пожала её — коротко, но крепко. — Мир, — согласилась она. — Но если ты снова назовёшь меня «дорогой» с таким тоном, я сломаю тебе нос. — Вот и славно, — Астарион откинулся назад и улыбка на его лица стала чуть живее. — Хотя нос у меня красивый. Было бы крайне обидно его испортить. Карлах, наблюдавшая за этой сценой со стороны с плохо скрываемым интересом, громко прыснула. — Знаете что? — она посмотрела прямо на эльфа. — Ты не так безнадёжен, как хочешь казаться. Астарион приподнял бровь: — Я восхищён твоей проницательностью, Карлах. Но предупреждаю: не привыкай. Это была разовая акция доброты. Ограниченное предложение. — Конечно-конечно, — она хмыкнула с явным недоверием. — Продолжай себе врать, клыкастик. Я видела, как ты гладил Шкряба позавчера вечером... Ты мягкий внутри, признайся. — Это была чистая стратегическая манипуляция, — невозмутимо ответил Астарион. — Я завоёвываю его доверие, чтобы в критический момент он съел вас всех, а не меня. — Ага, прям так я тебе и поверила, — Карлах подмигнула. Гейл, слушавший этот разговор с усмешкой, покачал головой. — Карлах, если ты продолжишь дразнить хищника, однажды он всё-таки тебя укусит. — Пусть попробует, — она уверенно похлопала себя по ноге. — У меня кровь горячая. Буквально. Ему точно не понравится вкус. Лаэзель, не отрываясь от меча, прошипела: — Вы все ведёте себя как несмышлённые детёныши. Меньше болтовни — больше готовности к бою. — Немного лёгкости не помешает, Лаэ. — мягко добавил Уилл. — После вчерашнего нам всем нужно разрядить обстановку. Гитьянки бросила на него долгий взгляд — оценивающий. — Возможно, — признала она наконец. — Но не забывайте: враг не дремлет, пока вы шутите. — Отлично, — Астарион поднялся, отряхивая несуществующую пыль с брюк. — Теперь мы все параноики. Какое восхитительное начало дня. Элис наблюдала за ними со стороны, и что-то внутри неё медленно потеплело. Несмотря на все угрозы и неизвестность впереди — они всё ещё были вместе. Всё ещё живы и способны шутить. Она шагнула к центру лагеря: — Так, ну что. — Все обернулись. — Давайте собирать вещи. Нам нужно двигаться дальше к Лунным Башням. Чем быстрее мы найдём ответы, тем меньше шансов, что эта личинка превратит нас во что-то… неприятное. Карлах восторженно взмахнула топором, довольно ухмыльнувшись: — Вот это по-нашему! Наконец-то движуха! Гейл начал сворачивать свою палатку, негромко бормоча что-то о правильном порядке укладки магических свитков. Лаэзель закончила с мечом и направилась проверять остальное снаряжение. Уилл и Шэдоухарт понимающе переглянулись и принялись окончательно тушить костёр. Астарион задержался на миг. Все уже разошлись по своим делам, но он продолжал стоять на месте и смотреть на Элис. Она подняла голову. Их взгляды встретились: он не улыбался насмешливо, не прищуривался хитро, не прятался за привычной маской. Просто смотрел открыто. Эльфийка не отвела взгляд первой. Эльф коротко кивнул. Она кивнула в ответ, признавая этот молчаливый диалог. Он развернулся и пошёл собирать свои вещи. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то в груди медленно, осторожно оттаивает. Не полностью растаяло, не превратилось в тепло — просто стало чуть менее ледяным.

***

Лагерь сворачивали молча и сосредоточенно. Палатки складывались быстро и умело, свёртки затягивались тугими узлами. Каждый двигался уверенно, без лишней суеты. Карлах первой закинула увесистый рюкзак на плечо, довольно хмыкнув: — Ну что, грибники? Готовы к новым приключениям? — Грибники, — повторил Астарион с показным отвращением. — Какое очаровательное прозвище. Я всегда мечтал быть грибником. — Смирись, клыкастик, — Карлах подмигнула. — Сегодня мы все грибники. Гейл поправил лямку своей сумки и отозвался: — Технически, мы скорее исследователи микологических экосистем... — Грибники, — перебила Лаэзель, проходя мимо. — Проще. Эффективнее. Уилл усмехнулся, пристёгивая рапиру к поясу: — Что ж, грибники так грибники. Не стану спорить. Элис взяла свой посох, внимательно проверила магический камень на его верхушке. Всё на месте, энергия течёт стабильно. Она оглянулась на лагерь — пустой, тёмный, уже не принадлежавший им. Ещё одно временное пристанище осталось позади в их долгом пути. — Пора, — сказала она. И они двинулись в путь.

***

Подземье встретило их не мёртвой тишиной — живой, дышащей. Звуки здесь были, но совсем другие, чем на поверхности: звон капель воды где-то в темноте, шелест крыльев летучих мышей высоко наверху и глухой скрип камня под их ногами.  Тропы петляли непредсказуемо, раздваивались, исчезали в глубоких провалах и возникали снова там, где их совершенно не ждали. Светящиеся грибы служили единственными ориентирами в темноте, но их свет был обманчив и коварен — то, что казалось близким, оказывалось за несколькими утомительными поворотами. То, что казалось далёким, вдруг возникало прямо перед ними.  Карлах уверенно вела отряд за собой, держа топор наготове, но её бдительность была скорее привычкой солдата, чем реакцией на конкретную угрозу. Лаэзель замыкала колонну, регулярно оглядываясь через каждые несколько шагов. Гейл тихо переговаривался с Уиллом и Шэдоухарт о чём-то магическом. Астарион держался чуть в стороне от основной группы. Элис ловила себя на том, что снова и снова оглядывается, проверяя, на месте ли он. Он всегда был на месте, никуда не исчезал. Но всегда — на самой границе света, не входя в круг полностью.  И вот — впереди показалось новое свечение. Не холодное и мертвенное, как у обычных грибов Подземья, а тёплое и мягкое.  Элис инстинктивно замедлила шаг. — Смотрите, — сказала она тихо, указывая вперёд. Перед ними открылся Круг миконидов. Огромные грибы высотой с раскидистое дерево, некоторые даже выше — росли плотными группами, образуя что-то вроде рощи. Их массивные шляпки светились мягким золотисто-зелёным светом, отбрасывая длинные, спокойные тени. Между ними росли грибы поменьше — разных форм, разных цветов: фиолетовые, синие, красные, белые, создавая фантастическую палитру. Споры медленно кружились в воздухе, как снежинки. И микониды. Они размеренно двигались между грибами, как будто время текло для них иначе. Высокие, сутулые фигуры с грибными шляпками вместо голов. Их тела излучали слабый свет — пульсирующий, ритмичный, напоминающий дыхание живого существа. Элис чувствовала их присутствие не физически, а где-то значительно глубже. Как тихое жужжание на границе слуха. Как шёпот, который невозможно разобрать, но который ощущается всем телом. Астарион остановился рядом с Элис, скрестив руки. Прищурился, недоверчиво разглядывая светящиеся грибы. — Очаровательно, — протянул он негромко. — Грибная утопия. Мне уже не по себе от этого. Элис скосила на него взгляд: — Почему? Он пожал плечами, не отрывая взгляда от миконидов. — Слишком… мирно здесь, — произнёс он задумчиво. — В таких красивых местах всегда прячется что-то мерзкое. Просто терпеливо ждёт подходящего момента, чтобы показать клыки. Гейл вздохнул: — Астарион, не все красивые места таят смертельную угрозу. — Конечно, — протянул Астарион с преувеличенным согласием. — Просто все те, в которых мы оказывались, всего лишь чистое совпадение. Карлах фыркнула: — Ненавижу признавать, но клыкастик прав. Последнее "красивое место" чуть не сожрало нас заживо вместе с потрохами. Несколько долгих минут все молчали, завороженно глядя на мерцающие грибы и медленно движущихся миконидов. Свет пульсировал ровно, почти гипнотически. Споры кружились в воздухе, оседая на плечах, волосах. — Красиво, — тихо сказала Шэдоухарт, и в её голосе слышалось удивление. — Я не ожидала… этого. — Они не агрессивны, — добавил Гейл, прищурившись и концентрируясь на магических потоках, исходящих от миконидов. — По крайней мере, пока. Магия здесь другая. Не Плетение. Что-то более… древнее и первобытное. — Ага, — буркнула Карлах, сжимая топор. — Древнее обычно значит "опасное". — Не обязательно, — возразил Уилл. — Иногда древнее значит просто… другое, непонятное нам. Лаэзель молчала, но рука её не отпускала рукоять меча ни на секунду. Один из миконидов плавно повернулся в их сторону и сделал шаг вперёд, затем ещё один. Остановился в нескольких метрах от Элис. Он не говорил, не издавал звуков. Просто смотрел — если это вообще можно было назвать взглядом. У него не было глаз. Только гладкая поверхность шляпки, покрытая светящимися жилками. Эльфийка сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Мы пришли с миром, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Слова прозвучали слишком громко в этой священной тишине. — Мы не хотим причинить вам вреда. Миконид не ответил словами, но что-то в воздухе неуловимо изменилось. Давление стало сильнее. Споры в воздухе закружились быстрее, создавая видимые потоки. И вдруг голос — не звук, не слова в привычном понимании. Ощущение. Прямо в голове, минуя уши. Мягкое. Спокойное. Лишённое эмоций, но не враждебное. «Приближаешься. Познаёшь. Соединяешься?» Элис подскочила от неожиданности, а Гейл схватился за висок обеими руками. — Они… говорят телепатически, — выдохнул он. — Через споры. Через… прямую связь разумов. «Владыка ждёт. Круг нуждается. Соединишься?» Элис быстро посмотрела на остальных. Карлах озабоченно нахмурилась. Лаэзель ещё крепче сжала меч, готовая к бою. Астарион поджал губы, но после секунды раздумий коротко кивнул — разрешая.  Волшебница снова посмотрела на миконида, принимая решение.  — Я соединюсь, — твёрдо сказала она вслух. Миконид протянул руку — длинную, покрытую мхом и мелкими грибками. Элис медленно подняла свою. Их пальцы соприкоснулись. И мир взорвался. Не боль. Не свет. Связь. Элис больше не стояла в Круге. Она была везде. Внутри каждого гриба. Внутри каждого миконида. Внутри самой земли. Она чувствовала корни — тянущиеся глубоко вниз, переплетающиеся, образующие сеть. Она чувствовала споры — летящие по воздуху, находящие новые места для роста. Она чувствовала Круг — не как место, а как живой организм. Единое целое. И в центре этого целого — Владыка. Огромный. Древний. Его разум был спокоен, как озеро без ветра. Но в этом спокойствии была глубокая и непоколебимая сила. «Видишь», — сказал он. Не слова. Образы. — «Круг. Дом. Жизнь». Элис видела. Микониды, растущие. Умирающие. Возрождающиеся снова. Споры, переносящие память от одного к другому. Бесконечный цикл. Рождение. Смерть. Возрождение. Мир. Гармония. «Но». Образ изменился. Двергары. Маленькие, коренастые фигуры. С топорами. С факелами. Они врывались в Круг. Рубили грибы. Жгли споры. Убивали миконидов. «Они разрушают. Не слышат. Не соединяются. Круг умирает». Владыка показал ей раненых миконидов. Обугленные шляпки. Разорванные корни. Мёртвые споры, рассыпающиеся пеплом. «Помоги. Останови. Или Круг падёт». Элис почувствовала тяжесть этой просьбы. «Я помогу», — ответила она мыслью. Владыка вздохнул и связь начала ослабевать. Образы размылись. Ощущения отступили. Элис резко вернулась в своё тело. Голова закружилась. Ноги подкосились, но чьи-то руки поймали её. Знакомый холод кожи. Астарион. — Тихо, — голос прозвучал у самого уха. — Я тебя держу. Элис зажмурилась, ожидая, когда головокружение пройдёт. Вокруг всё ещё двоилось. Ощущение корней под землёй, спор в воздухе — всё это не уходило до конца. Она чувствовала Круг. — Элис! — окликнула её Шэдоухарт. — Ты в порядке? Она медленно открыла глаза и слабо кивнула. — Да. Просто... много... — хрипло ответила она. — Очень много всего. Астарион не отпускал её сразу. Руки всё ещё поддерживали — осторожно, но крепко. Как будто боялся, что она снова упадёт или будто ему самому нужна была эта точка опоры — прикосновение к чему-то живому, тёплому, настоящему. — Что ты видела? — спросил он тихо. Элис выдохнула. — Всё, — ответила она. — Я видела всё. Она почувствовала, как Астарион медленно отпускает её. Его руки скользнули вниз, задержавшись на секунду на запястьях. Элис выпрямилась, переводя дыхание. Ноги всё ещё были ватными, но держали. Карлах смотрела на них с любопытством. Шэдоухарт отвела взгляд, но губы её тронула едва заметная усмешка. Гейл тактично сделал вид, что изучает ближайший гриб. — Двергары нападают на Круг, — хрипло сказала Элис. — Они не понимают, что микониды разумны. Убивают их. Жгут грибы. Нам нужно остановить их. Карлах потянулась, разминая плечи. — Ну что ж, — она крутанула топором. — Драка с двергарами ради грибов. Не самое странное, что я делала на этой неделе. Лаэзель усмехнулась. — Если мы здесь, значит, будем драться. Это логично. Астарион сложил руки на груди. Секунду смотрел на Элис. Потом медленно выдохнул. — Ладно, — сказал он тише обычного. — Значит, пойдём разбираться с двергарами... Только постарайся больше не проваливаться в чужие головы. — Лёгкая усмешка тронула его губы. — Мне не нравится ловить тебя каждый раз. Элис слабо улыбнулась. — Постараюсь. — Не обещаешь? — Нет. Он коротко фыркнул. — Вот именно поэтому ты опасна.