Глава 20. Отражение

Свет мой, зеркальце, скажи

Сколько нужно жить во лжи?

Чтобы, глядя в тебя

В отражении был уже не я 

The Hatters – Зеркало

Спутники были обессиленными. Костёр горел ровно, но в его свете не было ни капли уюта: лишь обязанность поддерживать пламя, чтобы не утонуть окончательно во тьме Подземья. Каждый выбрал одиночество, будто только так можно было удержать себя от окончательного распада. Уилл молча точил рапиру, сидя у самого края лагеря. Металл визжал под бруском, отражая злость, которую он не позволял себе выплеснуть иначе. Гейл в стороне снова и снова проверял потоки магии — не доверяя себе и собственным ощущениям, словно в любой момент чары могли рассыпаться и он вместе с ними. Карлах и Лаэзель, не сговариваясь, отрабатывали удары на безопасном расстоянии от остальных. Сталь звенела, мышцы горели, ярость выходила наружу вместе с каждым взмахом — честно, без попытки придать ей форму слов. Шэдоухарт сидела неподвижно у своей палатки, плотно закрыв глаза. В её позе чувствовалась натянутая до предела струна: тронь и она рванёт, щёлкнув по пальцам. Астарион ушёл подальше от всех, от костра и голосов. Спрятался за выступом скалы — туда, где свет не дотягивался и где тени становились гуще, почти осязаемыми, почти живыми. Здесь можно было перестать держать лицо, не притворяться, не улыбаться, не быть тем, кем его привыкли видеть — остроумным циником, который превратил свою боль в оружие. Мысли о Касадоре не обрушивались на него внезапно. Они медленно тянулись за ним удушающим, липким следом, как тяжёлая ржавая цепь, бесконечно волочащаяся по холодному камню, оставляя за собой глубокие, незаживающие царапины на полу его сознания. Астарион нервно ходил из стороны в сторону, словно загнанный в клетку зверь, отчаянно пытаясь хоть каким-то движением, хоть какой-то физической активностью вытеснить, изгнать навязчивые воспоминания из головы. Но они цеплялись, впивались когтями, не желая уходить, напоминая ему одно и то же: свобода — это пока что только пустое слово, бессмысленный звук, но никак не реальность. Не для него. Не для такого, как он. Эльф яростно провёл ладонью по лицу, будто отчаянно хотел содрать с кожи саму память о чужих ледяных прикосновениях. Но воспоминание накрыло его внезапно, без малейшего предупреждения, затянув в пучину прошлого. Давление холодных пальцев на затылке — жёсткое, беспощадное, абсолютно лишающее любой воли сопротивляться. Голову насильно заставляют склониться вниз под нужным, идеальным углом, и он прекрасно знает — сопротивляться совершенно бессмысленно и только ухудшит положение. Каменный подвал дворца Касадора. Ледяной, неровный пол под голыми коленями, безжалостно впивающийся острыми выступами в кожу. Тусклый, мерцающий свет факелов на стенах совершенно не греет замёрзшее тело — он только беспощадно обличает, выставляет напоказ беспомощность и унижение. Удушающий запах въедается глубоко в сознание, оседает там навсегда — старая пыль, истлевший пергамент, застоявшаяся кровь. Его собственная кровь, пролитая здесь бесчисленное количество раз, застрявшая в глубоких щелях между камнями за долгие десятилетия изощрённых пыток. — Ниже, мой прекрасный сын, — голос Касадора звучит совсем рядом, прямо над самым ухом — мягкий и обволакивающий. — Склонись ниже. Ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты покорен. Астарион не сопротивляется приказу. Давно, очень давно усвоил этот жестокий урок: любая, даже малейшая попытка сопротивления, малейшее неповиновение — это лишь повод для хозяина продлить мучительный ритуал, сделать его ещё более изощрённым, ещё более болезненным и унизительным. Холодный кончик ножа медленно касается его левой лопатки — осторожно, почти нежно, словно любовное прикосновение. Сначала приходит лишь странное онемение кожи в точке контакта. Затем появляется тонкая, как натянутый волос, жгучая полоска нарастающего жара. Боль приходит не сразу. Она накатывает мощной волной, сокрушительным толчком изнутри, когда острая сталь медленно входит глубже и глубже, с наслаждением вспарывая плоть, разрезая мышцы. Он до хруста сжимает зубы, до крови впивается острыми ногтями в каменные плиты пола, ломая их под корень, и изо всех сил глотает рвущийся наружу крик, давится им, душит в горле. Только бы не издать ни звука. Только бы не подарить проклятому хозяину удовольствие от звучания его агонии, его страдания. — Тише, тише, дорогой мой, — Касадор ласково гладит его по волосам свободной рукой, словно успокаивая испуганного ребёнка. — Не нужно так напрягаться. Расслабься. Прими это. Прими мой дар. Нож медленно продолжает двигаться по коже — вырезая линию за линией, букву за буквой. Кровь течёт горячими струйками по спине, стекает вниз, пропитывает штаны, капает на холодный камень, собираясь в маленькие тёмные лужицы. — Знаешь ли ты, что я пишу на твоей прекрасной коже? — почти игриво интересуется Касадор, продолжая свою кровавую работу. Астарион мотает головой. — Нет? Как жаль. Это стихи, мальчик мой. Прекрасные, изящные стихи на древнем языке. Поэзия вечности, запечатлённая в твоей плоти навсегда. — Пожалуйста, — срывается с губ Астариона едва слышный, сломанный шёпот, хотя он поклялся себе молчать. — Пожалуйста... хватит... — Хватит? — Касадор удивлённо вскидывает бровь, на секунду останавливая нож. — О, дорогой, мы ещё даже не дошли до середины первой строфы. У нас впереди целая ночь. Целая ночь, чтобы закончить это произведение искусства. Он наклоняется ближе, его холодное дыхание обжигает ухо: — Ты ведь хочешь быть моим шедевром, правда? Хочешь, чтобы я гордился тобой? — Да, хозяин, — механически отвечает Астарион, потому что любой другой ответ означает только одно — ещё больше боли. — Хочу. Конечно хочу. — Вот и умница, — довольно урчит Касадор. — Я знал, что ты поймёшь. Ты всегда понимаешь в конце концов. Нож снова начинает двигаться — режет, вырезает, превращает живую кожу в кровавый пергамент. Время перестаёт существовать. Есть только бесконечная боль, волна за волной накатывающая и отступающая, чтобы вернуться вновь ещё сильнее. — Не сомневайся, — голос Касадора звучит мечтательно, пока он продолжает свою работу. — Каждая буква имеет значение. Каждый символ — часть великого замысла. Однажды ты поймёшь. Однажды поблагодаришь меня за этот бесценный дар. Астарион больше не отвечает. Он давно провалился внутрь себя, в то тёмное место, где боль становится просто фоновым шумом. Где он уже не личность, не эльф — только пустой сосуд, покорно принимающий волю хозяина. Когда Касадор наконец закончил — а это случилось только на рассвете, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь узкие щели в ставнях — Астарион лежал на полу в луже собственной крови, едва дыша. — Великолепно, — удовлетворённо произнёс Касадор, вытирая окровавленный нож о дорогой платок. — Просто великолепно. Ты теперь поистине произведение искусства, мальчик мой. Моё величайшее творение. Он наклонился, погладил Астариона по щеке: — Отдохни. Завтра вечером у тебя работа. Нужно привести мне ещё одного. Ты же не подведёшь меня, правда? — Нет, хозяин, — прохрипел Астарион в пол. — Не подведу. — Вот и прекрасно. Шаги удалились. Дверь со скрипом закрылась. Лязгнул замок. И он остался один в темноте, истекая кровью, с выжженной на спине поэмой на мёртвом языке — значение которой он не знал. Астарион резко тряхнул головой, вырываясь из цепких лап воспоминания и возвращаясь в настоящее. Его руки дрожали. Между лопатками вспыхнул знакомый, навязчивый зуд — фантомное эхо той боли, которая никогда не заживёт в нём. Она всегда будет напоминать о том, кто он. И вдруг в голове возникла новая, навязчивая мысль: а что если у той боли, у тех шрамов всё-таки было конкретное имя? Реальное значение? Что если те изуродованные символы на его спине — не просто садистская прихоть хозяина, а часть чего-то большего, чего-то ужасающего? Он сорвал с себя рубашку резким движением. Воздух Подземья липко осел на обнажённой коже, скользнул по шрамам, но не принёс облегчения. В кармане лежало маленькое походное зеркальце, найденное после крушения наутилоида среди обломков. Он долго вертел его в руках, откладывая момент, боясь и надеясь одновременно. Личинка дала ему многое. Защиту от солнца, которое двести лет было смертельным врагом. Свободу от власти Касадора. Шанс на что-то новое. Астарион почти поверил, что вместе с этим вернулось и отражение. Что он вновь сможет увидеть своё лицо — то, которое забыл за два столетия тьмы. — Ну же, — прошептал он в пустоту. Голос предательски дрогнул. — Покажи. Хоть что-нибудь. Хотя бы штрих. Хотя бы намёк. Зеркало молчало. Пустота смотрела в ответ — насмешливая и холодная. Руки задрожали сначала едва заметно, потом сильнее. Астарион сжал их, пытаясь остановить дрожь силой воли, но она поползла выше — по запястьям, по локтям, забралась в плечи. «Двести лет. Двести проклятых лет я не видел своего лица. И личинка, эта мерзкая, проклятая тварь в моей голове, не вернула мне даже этого». Горло сжалось, будто невидимая рука сдавила его. Дыхание стало рваным, неровным. «Я свободен от Касадора. Но я всё ещё пуст. Всё ещё не целый». — Покажи! — выдохнул он, и голос сорвался на отчаянный крик. — Покажи мне моё чёртово лицо! Тишина. Только эхо его собственного голоса, отразившееся от каменных стен. Астарион с рыком швырнул зеркало о камень. Стекло со звоном разбилось и разлетелось на сотни маленьких осколков — звук был жалким, совершенно не соразмерным с тем, что сжимало грудь. Этого оказалось мало, недостаточно для облегчения. Пальцы потянулись к спине — судорожно, отчаянно, пытаясь нащупать хоть что-то знакомое. Хоть один изгиб, одну линию, которую можно было бы понять. — Так… это «ф»? — он провёл ногтем по коже, царапая старый шрам, пытаясь прочитать знаки вслепую. — Или «а»? Нет, просто… просто рваный край. Бессмыслица. Голос сорвался на горький смех. — Какая же это чушь… Двести лет носить это клеймо и не знать, что оно значит. — Не совсем, — раздался голос слишком близко. Астарион вздрогнул и тут же потянулся за рубашкой, натягивая её на плечи судорожными движениями, словно ткань могла спрятать не только тело, но и сам момент — ту секунду, когда он был настоящим, обнажённым не физически, а внутренне. Элис стояла в нескольких шагах. В тусклом свете Подземья её фигура казалась почти прозрачной, нереальной. Она не приближалась сразу, оставляя ему выбор — прогнать её или позволить остаться. Он смотрел на неё: на лицо, освещённое снизу тусклым светом грибов, на руки, опущенные вдоль тела, на глаза, в которых не было жалости, только понимание. «Она хочет увидеть. Хочет знать». Что-то внутри болезненно сжалось. Инстинкт — древний, вбитый болью глубже любых слов — кричал: беги, прячься, не позволяй, не показывай, не дай им увидеть слабость, потому что слабость — это смерть. Но рядом с этим инстинктом жило что-то другое, что-то новое и хрупкое, как первый лёд на озере. Желание. Желание знать. Что там, на спине. Что Касадор написал на его коже, пока он корчился от боли и молил о пощаде. Двести лет не знал, что оно значит. «А если это приговор? А если это проклятие? А если там написано то, что нельзя увидеть? То, что сделает меня ещё более чудовищным?» — Я… — эльфийка замялась, глядя на его напряжённые плечи, на то, как он нервно застёгивает рубашку. — Я могу помочь. Если позволишь. Просто… посмотреть. Он усмехнулся — звук вышел горьким, почти злым. — Поверь, одного взгляда вполне хватит на всю жизнь, дорогая. Повтор я бы не рекомендовал даже заклятому врагу. — Да, я видела их, — сказала она тихо. — Но ты о них не рассказывал. Ни разу не объяснил, откуда они. Молчание между ними сгустилось. Он открыл рот — привычный защитный механизм уже включился, язык готовился выдать что-то колкое, что-то язвительное, что вернуло бы безопасную дистанцию. — Хватит, — сказала она, и в голосе прозвучала неожиданная твёрдость. — Перестань прятаться за сарказмом. И повернись… Пожалуйста. Он уставился на неё с возмущением и фыркнул: — Командуешь? Признаться, у тебя это выходит пугающе естественно. — Только потому, что ты не справляешься сам, — ответила она спокойно. — А я рядом не для того, чтобы смотреть, как ты себя разрушаешь. Он застыл на секунду, её слова прорезали защиту острее любого клинка. Затем, с тяжёлым вздохом повернулся к ней спиной, позволяя ткани рубашки соскользнуть вниз. Плечи окаменели — тело инстинктивно готовилось не к взгляду, а к удару. Элис подняла руки, и воздух вокруг них задрожал, наполняясь золотистым светом. Иллюзия собиралась медленно, с неуверенной точностью, будто сама магия колебалась, имеет ли право это показывать. Линия за линией проявлялись в воздухе, воссоздавая каждый изгиб, каждую неровность шрамов на его спине. — Хозя… — Астарион осёкся; это слово едва не вырвалось по старой, вбитой привычке. — Касадор называл это поэмой. Своим величайшим творением. Он любил стихи, цитировал классиков с наслаждением. И... правил строки на ходу, прямо на моей коже. Он вздохнул. — Если ошибался в ритме... начинал заново. По той же самой ране, углубляя её. Он делал это и с другими, с моими братьями и сёстрами по несчастью. Но… мои крики ему нравились больше всех остальных. Говорил, что они лучшая музыка для его вдохновения. Пальцы Элис затряслись. Иллюзия на миг поплыла, потеряв чёткость. — Ублюдок... — выдохнула она сквозь сжатые зубы. — О, не то слово, — Астарион издал короткий сдавленный смешок, застрявший в горле. — Он был… педантичен. До тошноты. До безумия. До той точки, где педантичность превращается в садизм. Эльфийка молчала, продолжая работать с иллюзией. Тишина растянулась, и она наконец перевела дыхание, собираясь с духом. — Готово, — произнесла она тихо. Эльф медленно обернулся. Перед ним парил слепок его собственной спины — полный, детальный, безжалостный. Двести лет тайны, боли и стыда — целиком, во всех подробностях. Он видел, где «перо» вдавливалось глубже, оставляя более глубокие шрамы, где рука Касадора сбивалась, делая линии неровными. — Я носил это клеймо... — прохрипел он, не в силах оторвать взгляд. — Всё это проклятое время… И не знал, что именно он написал. Элис молчала, позволяя ему прожить этот момент до конца. Лишь когда его дыхание стало чуть ровнее, а взгляд — острее, она осторожно нарушила тишину. — Это не просто стихи, Астарион, — она подошла ближе, вглядываясь в замысловатые изгибы букв, парящих в воздухе. — Это дьявольский язык. Древний, ритуальный. Тот, что используется в тёмной магии. — Ты можешь прочесть? — в голосе прорезалась отчаянная надежда. — Нет, — она покачала головой, и он увидел, как она закусила губу. — Это за пределами моих знаний. Я видела похожие знаки в запретных гримуарах, но не более того... Но мы можем спросить у Гейла. Он наверняка… — Даже не думай об этом! — резко оборвал её эльф, а затем, заметив, как она вздрогнула, смягчил тон. — Не хочу, чтобы кто-то ещё копался в моей шкуре. Хватит с меня исследователей и любопытных взглядов. На мгновение в его сознании пронеслась опасная мысль о Рафаиле. Сладкая и соблазнительно простая. Дьявол прочёл бы это за минуту, не задавая лишних вопросов — просто назвал бы цену. Но какую? Оттолкнув эту опасную мысль, он повернулся к эльфийке. Без привычной усмешки, без игры, без масок. — Спасибо, — произнёс он просто. Элис кивнула, и на её губах мелькнула полуулыбка. Она сделала шаг назад, собираясь вернуться в лагерь, дать ему время побыть одному с открытием. — Мне жаль, — сказал он вдруг, и слова прозвучали неожиданно даже для него самого. — Что я… влез в твои сны тогда. Коснулся того, что ты так тщательно прятала от всех. — Я… — начала она и запнулась, подбирая слова. Грудь приподнялась на глубоком вдохе, затем медленно опустилась. — Я понимаю. Это был не ты. Тобой управляли, как куклой на ниточках. Но я не хотела, чтобы ты узнал об этом так — не через чужую волю, не через насилие над нашим разумом. Она выдохнула, и в выдохе была боль. — Это произошло несколько лет назад… — Тебе не обязательно рассказывать, — мягко перебил Астарион. — Мы можем оставить это в тенях. Там, где этому и место. — Нет, — она решительно помотала головой. — Больше я не буду молчать об этом. Темнота и так забрала у меня слишком много. Элис обхватила себя руками, словно пытаясь удержать тепло, которого не было. Ткань мантии натянулась, ногти впились в кожу сквозь слой ткани. — Мой папа… он был из тех, кто не умеет проходить мимо чужой беды, — начала она дрожащим голосом. — Он помогал беженцам из Элтуреля. Укрывал их в подвале, когда Врата Балдура лихорадило от бунтов и погромов. Доставал поддельные бумаги, выкупал чьи-то жизни у контрабандистов за все наши сбережения. Иногда он приводил их к нам домой — продрогших, потерянных, с глазами, полными ужаса. Астарион видел, как её губы трясутся, и как она с силой поджимает их, пытаясь удержать лицо спокойным. — Он верил, что доброта — это не слабость, а выбор, — продолжила она тише. — Что если помочь хотя бы тем, кто находится рядом, мир не развалится окончательно. Иногда мне казалось, что он всерьёз думает, будто можно починить всё вокруг так просто одним добрым поступком. — А мама… — слова дались труднее, голос стал хрипловатым. — Мама была его опорой. Всегда. Она боялась — я это видела в её глазах, когда папа приводил очередных беженцев. Но никогда не спорила с ним при мне, никогда не показывала этот страх. Её глаза стали влажными, в них отразился холодный, мерцающий свет грибов Подземья. — Я до сих пор помню запах её рук, — прошептала Элис, и в голосе прорезалась такая нежность, что Астарион почувствовал, как что-то сжалось в груди. — Немного муки, сушёной лаванды и чего-то такого тёплого, домашнего. Когда мне было страшно, она просто касалась ладонью моей щеки — и этого хватало, чтобы весь мир снова стал безопасным. Я снова чувствовала себя под защитой. Пока она рядом, ни одно чудовище из тех, о которых шептались на улицах, не осмелится переступить наш порог. Она замолчала. Провела ладонью по лицу, стирая выступившую слезу. — В ту ночь мы сидели у камина втроём, — голос стал мягче, погружаясь в воспоминание. — Папа рассказывал какую-то нелепую историю про стражников, изображая их напыщенные голоса. Его усы смешно топорщились, когда он смеялся. Я дразнила его, называла надутым моржом. На её губах мелькнула призрачная тень улыбки. — Он делал вид, что смертельно оскорблён, прижимал руку к сердцу, как актёр в театре. А потом, поймав мой взгляд, внезапно бросался меня щекотать. А мама… мама хохотала, глядя на нас, и говорила, что мы оба безнадёжны. Эльфийка притихла, задерживаясь в тёплом воспоминании, не желая выходить из него. — Мы расстелили на полу старую карту, выцветшую по краям, — продолжила она. — Папа водил по ней пальцем, прокладывая маршрут к берегам Невервинтера. Мы мечтали отправиться в морское путешествие, втроём. Мама говорила, что хочет просто солнца и тишины — ничего больше. Папа — что море учит терпению: волны возвращаются снова и снова, даже если их разбивают о камни. А я… я думала, что у нас впереди целая жизнь, чтобы это осуществить. Слова вышли тише, почти на одном дыхании. — А потом дверь с грохотом выбили… Вошли двое в бронзовых масках, — голос стал плоским, лишённым эмоций. — Один из них схватил меня, прижал к стене так сильно, что я с трудом могла дышать. Родителей поставили на колени. Передо мной, чтобы я видела... — Её голос сорвался. — Они не задавали вопросов. Не требовали денег или информации. Они просто… начали резать. И делали это на моих глазах, медленно с безумным наслаждением в глазах. Элис закрыла глаза. Слезы скатились по щеке, но она не стёрла их. — Позже я узнала, что это были мои дядя и тётя, — она открыла глаза и посмотрела на Астариона. — Те самые, у которых я гостила летом. Те, кто учил меня плавать в озере. Те, кто приютил меня после убийства родителей, как любящие опекуны. — Я нашла у них маски, — голос стал тише, но жёстче. — Случайно. Искала старые книги на чердаке для учёбы. Они лежали в сундуке, под слоем старого тряпья... С засохшей кровью в щелях узоров. Элис сглотнула, и Астарион увидел, как дрогнула её челюсть. — Я держала их в руках. Узнала форму, изгиб глазниц. Это были те самые маски. Те, что я видела в ту ночь, когда весь мой мир рухнул. Она снова закрыла глаза, пытаясь не видеть это воспоминание. — Я прожила с ними целый год. Они кормили меня, учили магии, обнимали перед сном и читали баллады. И всё это время они носили эти маски где-то там, в ночи. Убивали. Резали. Совершали ритуалы. А потом возвращались домой и улыбались мне, будто ничего не произошло. Её голос сорвался на последних словах. — Я до сих пор не понимаю, зачем, — прошептала она. — Зачем убивать моих родителей, если потом они взяли меня к себе? Зачем притворяться любящей семьёй? Зачем… Она сжала ладони в кулаки. — Я искала ответы, хоть какие-то зацепки, любые следы до того, как меня похитили иллитиды и всадили паразита. Но дядя с тётей исчезли бесследно… Как будто их никогда и не было. Я знаю лишь одно: они состояли в культе Баала. Убийцы, поклоняющиеся Богу Убийств. Элис замерла, ожидая, что он будет насмехаться над ней. Однако Астарион не сказал ей ничего в ответ. Что-то дёрнуло его вперёд к ней. Руки поднялись сами, будто действуя независимо от разума, неловко, неуверенно сомкнулись вокруг неё, будто он впервые в жизни делал это, не зная, как правильно обнимать. Тепло ударило в ладони, прошло по рукам волной, забралось в грудь — живое, пульсирующее, чужое и одновременно притягательное. Элис вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Наоборот, подалась ближе, ища в этом прикосновении то же, что и он. Лоб коснулся его груди там, где когда-то, в другой жизни, билось сердце. И вдруг Астарион вцепился в неё сильнее. «Я использую её. Снова. Беру то, что мне не предлагали. Краду тепло, которое мне не принадлежит». В памяти вспыхнули неприятные воспоминания о Касадоре. Его руки на плечах Астариона, сжимающие точно так же крепко и собственнически, не оставляя выбора. «Ты мой. Навсегда. Каждая часть тебя принадлежит мне». Желудок болезненно скрутило от осознания. «Я делаю то же самое. Я веду себя точно как он». Астарион отшатнулся от эльфийки. Руки разжались и повисли в воздухе. — Забудь, — сказал он быстро, не глядя на неё, избегая её взгляда. — Это просто рефлекс. Ничего такого. Он поспешно провёл рукой по своим идеально уложенным волосам, поправляя прядь, лишь бы занять руки, лишь бы не позволить им снова потянуться к ней, поддаваясь странному чувству, которого он всячески пытался избежать. Его взгляд метался по камням под ногами, по стенам, по грибам — куда угодно, только не на её лицо. — Подземье… всё ещё влияет на меня странно, — добавил он. — Не стоит придавать этому значения. Это просто... сырость и недостаток свежей крови. Ничего личного. Элис застыла на месте, словно её заморозили. Секунду назад она чувствовала, как его руки дрожат на её плечах, как он отчаянно пытается дать ей хоть что-то. А теперь холод. Пустота между ними, которая кричала громче любых слов: "Ты зашла слишком далеко. Ты требуешь слишком много. Ты всегда требуешь слишком много". Что-то внутри болезненно сжалось. Знакомое, старое чувство то, что она научилась прятать глубоко, под слоями улыбок и заботы о других, под маской лидера. Отторжение. «Я снова сделала что-то не так. Попросила слишком много, ожидала того, что никто не может дать. Как всегда». — Поняла, — тихо ответила она, сделав осторожный полшага в сторону, возвращая ему пространство, но не отворачиваясь полностью. — Спасибо, что выслушал меня. Астарион отвёл взгляд в сторону. Уголки губ дрогнули автоматически складываясь в привычную циничную усмешку. Но он остановил себя, не дал этой маске вернуться. — Если… — он запнулся, всё ещё глядя на свои сапоги. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь с этим… Эльф замолчал, проверяя каждое слово. Не перешёл ли он грань. — Не обязательно сейчас. И не обязательно… вообще когда-либо, — продолжил он тише. — Просто знай, что если понадобится… Он наконец поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд, обычно скользящий и лукавый, полный насмешки, теперь был пугающе неподвижным и серьёзным. — Я… — он замолчал, подбирая слова. Искал правильные. Те, что не будут ложью, не будут очередной манипуляцией. Не нашёл ничего идеального. Сказал то, что было, простую правду. — Я не исчезну, — произнёс он медленно, не веря в сказанное. — Даже если ты… — он запнулся, — даже если снова попросишь слишком много. Даже если я не смогу дать тебе то, что ты ищешь. Я не исчезну, как все остальные. Он не отводил взгляда. — Это… это всё, что я могу обещать. Пока что. Элис не ответила сразу. Воздух застрял у неё комом в горле. Она смотрела на него так, словно пыталась прочесть знаки на мёртвом языке, расшифровать то, что казалось невозможным. Она не верила — не конкретно ему, а самому факту, что в этом мире, пропитанном предательством и ядом бронзовых масок, кто-то ещё способен на такое обещание. И уж тем более — он, циничный вампир, который превратил недоверие в искусство. — Мне бы очень хотелось в это верить, — произнесла она устало. Эльфийка невольно подалась вперёд на полшага, её пальцы непроизвольно шевельнулись, почти коснувшись его предплечья, но в последнюю секунду она передумала и отдёрнула руку. — Пойдём обратно в лагерь, — сказала она тише. — Карлах уже наверняка решила, что нас похитили подземные чудовища. Астарион тихо фыркнул. — Я уверен, она уже наточила топор и составила подробный список подозреваемых, — ответил он, и в голосе проскользнули привычные насмешливые нотки. Он сделал шаг, пропуская её вперёд. — Идём, бусинка, — произнёс он мягче. — Пока наша пламенная подруга не отправилась спасать нас… от самих себя. Они двинулись обратно к лагерю.