Глава 28. Неизвестность

I will never break the silence

When I look inside

I don’t have to hide

If you’re looking, you won’t find it

Who’s the enemy?

Don’t know what to believe

Я никогда не нарушу молчания

Когда я смотрю внутрь,

Мне не нужно скрываться

Если ты посмотришь, ты ничего не найдешь

Кто же враг?

Не знаю, чему верить

Matthew Perryman Jones – Living in the Shadows

Каменная платформа со скрежетом древних механизмов, медленно поднималась вверх, увозя отряд всё выше. Тусклое пламя факелов, поначалу едва боровшееся с непроглядной тьмой шахты, постепенно наливалось силой, пока подъемник не замер с глухим стуком, окончательно осев на своё основание. Перед ними открылось небольшое помещение, стены которого были грубыми, покрытыми слоем влажного мха. Но всё внимание отряда притянула к себе дверь. Это была массивная круглая конструкция, вмурованная в каменную стену. Она была сделана из цельного диска полированного фиолетового камня. Поверхность была гладкой, отшлифованной тысячелетиями терпеливого, безразличного времени. По камню в гипнотическом танце скользили светящиеся руны; они сплетались в причудливые узоры и распадались вновь, заставляя глаза слезиться от тщетных попыток уловить логику их движения.    Здесь не было ни петель, ни замочных скважин, ни малейшего выступа, за который мог бы зацепиться пытливый ум вора. Лишь сплошной монолит, запечатанный волей давно ушедших мастеров. От двери исходила какая-то странная энергия, оказывающая физическое давление, которое Астарион ощущал своей кожей. Он подошёл ближе, щурясь от навязчивого блеска рун. Привычным, машинальным жестом он извлёк набор отмычек — этот ритуал всегда возвращал ему хрупкую иллюзию контроля над ситуацией. Повертев в длинных бледных пальцах тонкий инструмент, он окинул преграду профессиональным взглядом существа, для которого любая тайна была личным вызовом, но вскоре, издав короткий раздражённый вздох, спрятал инструмент обратно в карман дублета.   — Кажется, обычными методами эту красавицу не соблазнить, — пробормотал он, и в его голосе проскользнула едва уловимая досада. — Ни механизмов, ни пазов. Просто заносчивый кусок камня, возомнивший себя божеством.   Элис подошла ближе к двери, разглядывая переливающиеся руны:   — Кто-то наложил мощное заклинание, — задумчиво произнесла она. — Это древняя печать. Похоже за этой дверью скрывается нечто важное.   Она протянула руку и осторожно коснулась ладонью холодной поверхности и в момент касания руны вспыхнули ярче, реагируя на живое прикосновение. Волна магической энергии прокатилась по двери концентрическими кругами, как расходятся круги по воде от брошенного камня.   — Справишься? — Астарион не сводил с эльфийки глаз, и в его вопросе, вопреки обыкновению, почти не было иронии.   Элис нахмурилась, пропуская нити чужого заклинания сквозь кончики пальцев, прислушиваясь к их вибрации.   — Я попробую. У меня когда-то был подобный опыт. В магической академии нас учили разбирать подобные конструкции, хотя те упражнения кажутся детской забавой по сравнению с этой мощью. Но принцип… принцип всегда остается неизменным. У всего есть свой ритм, нужно лишь в него попасть.   Она отступила на шаг и глубоко вдохнула, закрывая глаза, отсекая всё лишнее и концентрируясь на печати. Её руки поднялись, и пальцы начали чертить в воздухе невидимые знаки, сплетая контрзаклинание. Из ладоней появилось мягкое золотистое сияние, поначалу робкое, как первый луч рассвета, но быстро набравшее силу. В этом свете лицо эльфийки преобразилось, утратив привычную мягкость; оно стало строгим, сосредоточенным.    Руны на двери отреагировали мгновенно. Они завращались в безумном ритме, защищая свое логово, но золотые нити магии Элис уже проникали в самую суть печати, находя слабые места в плетении, осторожно распутывая узлы, завязанные возможно тысячелетия назад.   Минуты текли, растягиваясь в мучительную вечность. Астарион, стоявший позади, начал переминаться с ноги на ногу, вертеть кинжал, разглядывать потолок, считать трещины в камне. Для него ожидание было сродни пытке. Каждая секунда бездействия скребла по нервам.   — Дорогая, — не выдержал он, — может, мне стоит просто вежливо постучать? Вдруг там есть дворецкий?   — Тише, — отозвалась Элис, не открывая глаз. — Не отвлекай меня, пожалуйста. Одна ошибка, и нас разнесёт на куски.   — М-м-м… Как утешительно, — он сжал рукоять кинжала и притих. Если бы кто-то спросил, он бы сказал, что просто ждёт и ему скучно. Но правда была в том, что он смотрел на её сведённые брови, на капельки пота на лбу, на губы, беззвучно шепчущие слова заклинания, и волновался, ненавидя себя за это с той самой яростью, которая просыпалась всякий раз, когда ему оказывалось не всё равно.   Внезапно золотой свет вспыхнул с ослепительной яростью, заставив Астариона прикрыть глаза рукой. Раздался громкий щелчок, звук сломанного невидимого замка, и дверь медленно начала поворачиваться, откатываясь в сторону. Опустив дрожащие от напряжения руки, Элис тяжело выдохнула. Хоть она и выглядела изможденной, но в её глазах горел огонёк удовлетворения.   — Фух… Готово, — с облегчением сказала она, затем обернулась к отряду и шутливо поклонилась. — Прошу, дамы и господа. Проходите.   — Недурно. Весьма недурно, — кивнул Гейл, проходя мимо эльфийки, и профессиональный интерес на его лице уступил место уважению.   Астарион по привычке лишь усмехнулся:   — Когда ты не пытаешься облить кого-то вином, ты бываешь на редкость полезна, бусинка.   — О, я польщена столь щедрой похвалой. — ответила Элис, закатив глаза.   — Всегда к твоим услугам , — бросил он, следуя за ней.   «Полезна», — повторил он про себя, и это слово показалось ему на вкус сухим и фальшивым. «Незаменима — вот что ты хотел сказать, но не сказал, потому что говорить такое вслух означает признать зависимость, а зависимость…» — он оборвал мысль на полуслове, не желая заглядывать в ту бездну, которую она открывала.

🦇🦇🦇

Когда отряд переступил порог, сжимая в руках оружие и затаив дыхание, они замерли, ошеломленные открывшимся величием. Подземный храм, вырубленный в толще скалы, своей грандиозностью вынуждал смертного почувствовать себя лишь пылинкой в глазах вечности. Потолок терялся в непроглядной вышине; Астарион, чья жизнь слишком долго была ограничена теснотой подвалов и узких коридоров, невольно задрал голову и ощутил внезапный приступ головокружения. Массивные колонны из чёрного камня поддерживали невидимый свод, уходя ввысь и растворяясь во мраке. Каждая из них была испещрена витиеватой резьбой, в которой угадывались пугающие и одновременно притягательные образы: тени, сплетающиеся в предсмертных объятиях, лица, медленно погружающиеся в бездонные воды, и руки, с мучительной лёгкостью отпускающие всё, что им было дорого. Образы забвения, потери, добровольного отказа от себя. Астарион скользил по ним взглядом, чувствуя, как нечто древнее, живущее в нём глубже памяти, откликается на этот зов, ведь он знал природу забвения изнутри. Двести лет он неистово мечтал забыть: каждое лицо, искажённое ужасом, каждый собственный крик, захлебнувшийся в темноте, каждую ночь позора. В центре зала, на массивном постаменте из обсидиана, возвышалась Шар — Богиня Тьмы и Забвения. Пятиметровое изваяние заставило Астариона на мгновение забыть о привычном цинизме. Его, ценителя прекрасного, поразило мастерство, с которым скульптор сумел заточить в камень то, что по самой своей сути не должно иметь формы: холод, пустоту и само отчаяние, превратив их в нечто божественно красивое. Каждая складка её тяжелого одеяния, каждый острый шип короны и безупречная линия лица были исполнены с такой пугающей точностью, что казалось, будто богиня вот-вот шевельнётся. Лицо её было лишено даже тени всякого сострадания. Пустые каменные глаза смотрели вперёд с выражением существа, которое знает всё о тех, кто стоит перед ним — их страхи, их боль, их потаённые желания. Руки богини были разведены в приглашающем и одновременно властном жесте. Приди ко мне. Отдай свои воспоминания. Погрузись в забвение. Астарион, стоя от неё в десяти шагах, почувствовал, как что-то в его душе потянулось к этим раскрытым ладоням. Тихо, предательски, из той глубины, где жили двести лет боли: «А если бы всё это можно было бы забыть? Всё. Касадора. Подвал. Крики. Кровь. Стать пустотой. Освободиться от всего?» Он отвел взгляд, совершив над собой почти физическое усилие. Забвение — это ведь тоже клетка, просто её стены невидимы, а прутья сделаны из отсутствия смысла. Шэдоухарт замерла рядом с белокурым эльфом. Она выглядела так, словно после долгого странствия по пустыне наконец нашла родной дом, но обнаружила, что он куда более страшный и величественный, чем смела надеяться. Её дыхание стало прерывистым, а пальцы сжали амулет, висевший на шее. Глаза расширились, и в них отразилось что-то многослойное, что не вмещалось в одно слово: благоговение, и страх, и тоска, и боль, и узнавание. — Моя Тёмная Госпожа, — сорвалось с её губ шёпотом. Она сделала медленно шаг вперёд, словно её тело двигалось по воле чего-то большего, а затем ещё один, не в силах оторвать взгляд от статуи. В этом движении Астарион с внезапной ясностью увидел то, что заставило его внутренне содрогнуться: преданность. Ту самую искреннюю покорность, которую Касадор пытался выжечь в нём, но так и не сумел получить, потому что такую преданность невозможно присвоить силой — её можно только принести в дар. — Шэд? — негромко окликнула её Элис с тревогой в голосе. — Ты в порядке? Жрица не обернулась. Она опустилась на одно колено и склонив голову произнесла: — Владычица Ночи, я вернулась в твой дом, в твои объятия. Прими мою молитву. Спутники молчали, подавленные атмосферой храма. Элис стояла чуть позади всех, и на её лице отражалась та особенная скорбь, которую чувствуешь, глядя на чужую, незаживающую рану. Она не могла разделить веру Шэдоухарт, не могла понять жажды забыть себя, но она уважала это право на боль, просто позволяя жрице быть собой в этот священный и страшный миг. За время ожидания Астарион вдруг осознал нечто важное: эти существа умели стоять рядом с тем, чего не принимали, не оскверняя чужую тишину насмешкой. Он и сам остался на месте, не проронив ни слова.    Дождавшись, когда Шэдоухарт завершит свою молитву, а это таинство длилось томительно долго, дольше, чем кто-либо из них ожидал, отряд медленно двинулся дальше, осторожно исследуя древний храм.    Храм оказался на удивление пустым. Кроме центральной статуи Шар и рядов чёрных колонн здесь практически ничего не было: ни мебели, ни алтарей, ни религиозных артефактов, ни подношений, которыми обычно уставлены места поклонения. Только голые каменные стены с выцветшими фресками да десятки свечей, расставленных повсюду и горящих тёмно-фиолетовым магическим пламенем.   — Довольно аскетично для храма, — заметил Гейл, оглядываясь по сторонам. — Обычно святилища полны символов, но здесь… здесь лишь отсутствие.   — Может, Шар не любит излишеств, — пожала плечами Карлах. — Всё-таки она богиня забвения и пустоты, вот и логично, что и храм пустой.   — Или его просто разграбили мародёры за столько лет, — предположил Уилл.   Астарион шёл чуть поодаль от группы, его острый взгляд скользил по углам и нишам с той самой бдительностью, которая давно стала частью его существа, оценивая пространство одновременно на предмет опасностей и ценностей, потому что для него эти две категории были неразделимы: где опасность — там и возможность, где ценность — там и ловушка. Он остановился. В глубокой тени у дальней стены эльф уловил суетливое, знакомое до тошноты движение. Крысы. Несколько крупных серых тушек копошились в углу, попискивая и грызя что-то неразличимое в темноте.   Всё вокруг Астарион внезапно исказилось, потеряло чёткость, как теряет чёткость изображение, когда на глаза наворачиваются слёзы, хотя слёз не было, но что-то внутри него, в том месте, откуда когда-то шли слёзы, сжалось с такой силой, что он перестал видеть храм, перестал слышать голоса спутников, перестал существовать здесь. Дворец Касадора. Мрачные коридоры, пропитанные запахом крови и страха, — тем особым, кисловатым запахом, который въедается в камень, в дерево, в саму ткань реальности и не выветривается ни за годы, ни за столетия. Он возвращается с очередной успешной ночной охоты. Касадор сидит в массивном красном кресле, похожем на трон. Высокий, худой, с острыми чертами лица и холодными алыми глазами хищника, в которых никогда не было ничего, кроме расчёта, даже когда он улыбался, говорил ласковые слова, наказывал, его глаза оставались одинаковыми.  В руках книга. Он любит читать и постоянно чем-то занят, когда отродья возвращались с охоты, словно их приход был событием настолько незначительным, что не стоило даже поднимать глаза. Однако сегодня он поднимает их. — Молодец, мальчик мой. Ты заслужил награду. Хочешь поужинать со мной за одним столом? — Я буду очень рад, хозяин. — отвечает Астарион тихим голосом, взвешивая каждое слово, просчитывая каждую интонацию.  Он опускает глаза вниз, склонив голову в покорном жесте. — Прекрасно, — Касадор щёлкает пальцами. — Гаррет, накрой стол. Мы с моим любимым отродьем устроим небольшой пир. Слуги суетятся, выкатывают длинный обеденный стол из тёмного дерева, расставляют стулья, расстилают чёрную скатерть. Их движения лишены всякого подобия жизни. Астарион, глядя на них, задумывается о своём будущем: вот чем становишься, если служишь достаточно долго и перестаёшь сопротивляться. Он неподвижно стоит у стены, в ожидании разрешения сесть. Внутри разгорается надежда, которую он ненавидит больше голода. Может быть, на этот раз хозяин действительно накормит его. Может быть, дарует настоящую кровь — свежую, тёплую, живую. Он так голоден. Так невыносимо, мучительно голоден, что голод стал фоном его существования, постоянным шумом, к которому невозможно привыкнуть, но можно научиться терпеть. Последний раз хозяин позволял ему пить пять дней назад и то, это были жалкие капли крысиной крови, которой едва хватило, чтобы не впасть в безумие. — Садись, — позволяет Касадор, указывая на стул в самом дальнем конце стола, а сам он, как всегда, занимает место во главе стола.  Астарион опускается на жёсткий деревянный стул, положив руки на колени, стараясь не показывать нетерпения, не выдавать голода. Перед Касадором слуги ставят хрустальный бокал, от которого исходит небольшой пар. Запах достигает ноздрей Астариона через весь стол. Его клыки непроизвольно обнажаются, жажда начинает плотно сдавливать горло. Он ненавидит себя за эту животную реакцию. Ненавидит своё тело за то, как оно предаёт его снова и снова. Перед ним же слуга ставит серебряный поднос, накрытый крышкой.   — А теперь, мальчик мой, — Касадор улыбается, поднимая свой бокал, — открой награду. Астарион с трудом отрывает жадный взгляд от бокала хозяина и тянется к крышке своего подноса. Руки дрожат от голода, от страха, от предвкушения. Он поднимает крышку. На подносе лежит дохлая крыса. Огромная, серая, со свалявшейся шерстью, из приоткрытой пасти торчат жёлтые зубы. Вздувшееся тельце влажно блестело, и из надорванного брюшка сочилась бледная, зеленоватая жидкость. Она мертва несколько дней. Запах разложения ударяет в лицо. Астариона передёргивает и он резко вскакивает из-за стола, зажимая рот рукой, а внутри него, в том месте, где секунду назад горела надежда, остаётся лишь выжженная пустота. Касадор с удовольствием наблюдает за ним, медленно попивая свежую кровь из золотого бокала. — Ну что же ты, дорогой? — голос звучит насмешливо, с издёвкой. — Не нравится моя щедрость? Я выбрал самую жирную из тех, что бегали по подвалу. — Хозяин, я… — Ты смеешь отвергать мой дар? — голос мгновенно становится жёстким. Тело Астариона тут же реагирует: плечи втягиваются, голова опускается, руки прижимаются к бокам. Поза "не бей". — После того, как я так любезно пригласил тебя разделить со мной трапезу? — Нет, хозяин, я не отказываюсь, я… — Тогда пей. Всю кровь. До последней капли. — приказывает хозяин и Астарион уже знает, какая бездна наказаний открывается за словом "нет". Он поднял опрокинутый стул. Сел обратно. — Живее. Я жду, — Касадор откидывается на спинку стула. — Или ты предпочитаешь, чтобы Гоуди содрал с тебя кожу вместо ужина? Астарион закрывает глаза. Он берёт скользкую тушку в руки и подносит к бледным губам. Холодная, густая, протухшая кровь стекает в рот. Тело пытается вырвать, выплюнуть, отторгнуть эту дрянь, но эльф заставляет себя глотать. Раз. Ещё раз. Другой.  Касадор смеётся. Тихо, довольно, тем особым смехом, который Астарион слышал чаще любого другого звука в своей жизни. — Вот так, хорошо. Ты всегда был послушным псом, Астарион. Именно поэтому я тебя так люблю. Ты знаешь своё место. Астарион продолжает пить. Слёзы унижения жгут глаза — последние слёзы, которые его тело ещё могло производить. А хозяин продолжает пить свою свежую, тёплую кровь и улыбаться. В тот вечер, вместе с этой кровью, в нём умер последний осколок того юноши, которым он когда-то был. Осталась лишь ярость, превращающая всё живое в нём в бесчувственный камень.   — Астарион!   Резкий окрик вырвал его из воспоминаний, как вырывают занозу — больно и грубо, оставляя после себя пульсирующую рану. Он дёрнулся, вдохнул, и мир вернулся в фокус: храм, тусклый свет свечей, обеспокоенные лица спутников, которые стояли вокруг него.   — Ты в порядке? — спросила Элис, мягко касаясь его плеча. — Ты застыл… и не отвечал. Мы звали тебя несколько раз. Ты застыл. Он мысленно скривился от этой формулировки. Застыл как будто он просто задумался о чём-то приятном, а не провалился в то место, из которого часть его никогда не выбиралась по-настоящему. Астарион медленно перевёл взгляд с крыс обратно на эльфийку, пряча дрожащие руки за спину. Во рту всё еще стоял призрачный, невыносимый привкус гнили, которому было много лет, но который сейчас казался реальнее самой жизни.    — Я… я в порядке, — голос прозвучал хрипло. Он откашлялся, заставляя себя взять под контроль то, что рвалось наружу. — Просто задумался. Эльфийка, с той чуткостью, которую Астарион только начинал понимать, просто кивнула и убрала руку, давая ему то самое пространство, которого у него никогда не было. И он был ей за это благодарен почти до ярости, ведь никто никогда не давал ему этого. Касадор заполнял собой всё: каждый угол, каждую минуту, каждый вдох, и само понятие "личное пространство" было для Астариона таким же экзотическим, как солнечный свет: он знал, что оно существует, видел, как другие им пользуются, но сам обрёл его впервые.   — Идём дальше, — бросил он, отворачиваясь от крыс. — Нечего здесь стоять.   Элис молча последовала за ним. В её взгляде, задержавшемся на его прямой спине, читалось нечто большее, чем просто сочувствие. Она видела, как тень Касадора всё еще тянется за ним по пятам, и её собственное сердце сжалось от безмолвного обещания: она поможет ему дойти до конца, даже если этот путь будет лежать через самую глубокую тьму.

🦇🦇🦇

Отряд осторожно передвигался по храму, вглядываясь в каждую подозрительную тень. Пустота этого места была гнетущей, словно само забвение, которому поклонялась Шар, поглотило всё живое, оставив лишь камень и мерцающие свечи.     — Уф-ф, до чего же здесь тошно, — Карлах поежилась, и это движение отозвалось приглушённым лязгом её доспехов. — Ни одной приличной драки, ни одного монстра. Просто бесконечные коридоры и эта жуткая тишина, от которой звенит в ушах. Мне бы хоть какую-то встряску, а то я скоро начну сама с собой разговаривать.   Гейл обернулся к ней с тем задумчивым выражением, которое появлялось на его лице всякий раз, когда ему представлялась возможность объяснить очевидное.   — А чего, собственно, ты ожидала от святилища Владычицы Утрат? — он провёл кончиками пальцев по стене, ощущая под ними липкий, холодный налёт вековой сырости. — Шар — это не про торжество и не про битвы. Это отсутствие. Великое Ничто. Её храм — лишь зеркало её сути: гробовой покой и пустота, в которой тонет даже эхо.   — Да знаю я всё это, — буркнула Карлах, поправляя наплечник. — Просто думала, что хоть что-то интересное нам попадётся. Ловушка какая-нибудь, нежить, призраки... Хотя призраков я недолюбливаю. Но всё же. —  Она огляделась по сторонам. — А тут вообще ничего. Будто место специально опустошили перед нашим приходом.   Уилл, шедший впереди, остановился перед одной из выцветших фресок на стене. Он поднёс факел ближе, разглядывая изображение:   — Взгляните на них, — сказал он, указывая на роспись. — Видите? Люди сами добровольно подходят к алтарю. Сами протягивают руки и просят забрать их воспоминания. И на их лицах... лишь облегчение. Они счастливы погрузиться в забвение.   Он помолчал, и когда заговорил снова, в его голосе дрогнуло что-то личное:   — Это... это как-то неправильно, на мой взгляд. Воспоминания — это то, что делает нас теми, кто мы есть, а без них мы просто пустые оболочки, которые дышат и ходят, но не живут полноценной жизнью.   Шэдоухарт, услышав слова Уилла, решила вмешаться. Она хоть и старалась заговорить спокойным, ровным голосом, но в этой ровности чувствовалось нечто большее, словно она сдерживала себя, чтобы не сорваться на крик:   — Для некоторых забвение — не проклятие, Уилл. Для некоторых это единственное милосердие, которое они могут себе позволить.   Гейл, заметив эту перемену в её тоне, сделал шаг к ней и осторожно, почти невесомо коснулся её спины:   — Шэд, я понимаю, что для тебя эта тема…   — Ничего ты не понимаешь, Гейл, — отрезала она, отстранившись от него. — Ты рассуждаешь как теоретик, который не видел в жизни ничего, кроме своих книжек. Теория, конечно, очень красиво выглядит снаружи и совсем иначе изнутри. А когда воспоминания режут острее любого клинка... когда каждая мысль о прошлом приносит только боль, страх, стыд... разве не милосердие позволить существу забыть? Отпустить то, что терзает его душу?   Волшебник медленно опустил руку, но не отвёл взгляда. Его лицо стало непривычно серьезным, лишённым обычной лёгкости.   — Я всё же склонен согласиться с Уиллом. Есть иные пути исцеления, кроме полного стирания личности. Забвение — это не победа над болью, это попытка спрятать пожар под ковром. Проблема никуда не исчезает, ты просто перестаешь её видеть. Маскируешь, так сказать.   — Твоё упрямство может соперничать только с твоим красноречием, — язвительно бросила жрица, ускоряя шаг, чтобы оставить разговор позади. — Давай закончим этот спор, пока мы не наговорили друг другу того, о чём позже придётся просить мою Госпожу заставить нас забыть.   — Как скажешь, — тихо отозвался Гейл, подавляя в себе порыв привести ещё дюжину аргументов. Он чувствовал, как между ними натянулась невидимая колючая проволока, и не хотел ранить её ещё сильнее.   Астарион шёл позади всех. Слова жрицы задели его за живое. Он слишком хорошо знал вкус этого желания: вырезать, выжечь из памяти двести лет унижений. Оставить позади каждую ночь на псарне, каждое лицо, которое он был вынужден очаровывать ради хозяина, каждую крысу на серебряном подносе. Его разум хранил много деталей, которые он с радостью променял бы на чистый лист. Но Гейл был прав, хоть и эльфу не хотелось этого признавать. Забыть боль означало забыть и тот путь, который он прошёл, чтобы вырваться на свободу. Оставалось лишь тащить этот груз дальше, надеясь, что когда-нибудь плечи привыкнут к его весу, или что он сам станет достаточно сильным, чтобы не сгибаться под его весом. 

🦇🦇🦇

Отряд углублялся в коридор, который сужался с каждым шагом, становясь всё теснее. Фрески на стенах тоже менялись: если раньше на них были изображены люди, добровольно идущие к забвению, то здесь лица уже стёрлись, и оставались лишь тёмные силуэты, протянутые руки, раскрытые рты и невозможно было понять, молят ли они о милости или кричат от ужаса.   Внезапно Шэдоухарт остановилась, будто на что-то наткнувшись. Её тело напряглось, каждый мускул застыл, а руки судорожно метнулись к голове, впиваясь пальцами в виски. Из горла вырвался хриплый, надрывный стон боли.   Карлах, чьи рефлексы были отточены годами сражений, оказалась рядом прежде, чем жрица начала оседать на пол. Она бросила топор, тяжёлый металл с грохотом ударился о плиты, выбив искру, и подхватила жрицу за плечи, удерживая в вертикальном положении.   — Шэд?! Ты чего? — она встревоженно окликнула её. — Эй, что с тобой?! Что за чертовщина?!   Жрица не ответила. Её глаза были широко открыты, зрачки расширены до предела и взгляд был отсутствующим, направленным куда-то внутрь себя, в глубины собственного сознания, куда никто из них не мог заглянуть. Губы беззвучно шевелились, повторяя какие-то едва разборчивые слова.   — Шэдоухарт! — Гейл подлетел с другой стороны, крепко встряхивая её. — Шэд, ты меня слышишь?! Вернись к нам!   Она судорожно дёрнулась, совершая резкий, свистящий вдох. Её глаза постепенно становились живыми фокусируясь на лицах спутников, но лицо жрицы всё ещё оставалось бледным, по вискам скатывались капли пота, а сердце билось так часто, что его пульсация была видна на тонкой коже шеи.   — Я... — она запнулась. — Я слышала её.   Спутники тревожно переглянулись между собой.    — Кого ты слышала? — удивлённо спросила Карлах, всё ещё не разжимая рук. — Мою Тёмную Госпожу. Шар. Она говорила со мной. Её голос был повсюду. Она сказала, что я должна пройти три испытания, чтобы доказать мою преданность. Показать, что достойна называться её истинной служительницей.   — Какие именно испытания? — сразу же напрягся Уилл. —  Что именно она от тебя требует? За такие "задания" боги обычно просят цену, которую не стоит платить. Они порой хуже дьяволов…   — Три комнаты. Три священных места где-то здесь, в самом сердце храма. Я должна найти их. И пройти испытание в каждой.    — Шэд... — Карлах нахмурилась, подбирая слова. — Ты уверена, что это хорошая идея? Я не хочу лезть в твою веру. Но… слышать голоса в голове и следовать их приказам обычно... это признак бед с головой. Ну, и знаешь, это не самая лучшая стратегия выживания. Поверь мне. Я видела многих тифлингов, которые тоже слышали голоса. Большинство из них закончили плохо…   — Нет, Карлах. Я не схожу с ума, если ты об этом, — Шэдоухарт мотнула головой. — Моя богиня зовёт меня. Я чувствую её присутствие. Я всю жизнь служила ей, молилась, ждала знака, и теперь она наконец обратила на меня внимание. Дала задание. Я не могу от него отказаться. И мне, если честно, плевать, что вы об этом думаете.   — Так, стоп, стоп, стоп, — Гейл решительно шагнул вперёд, преграждая ей путь. — Одну тебя я никуда не отпущу. Даже не надейся. Мы понятия не имеем, что за испытания тебя там ждут. А если это ловушка? Если Шар решит, что твоя смерть и есть лучший способ доказать верность? Я не собираюсь терять те...   — Это не ловушка, — перебила его Шэдоухарт.   — Откуда ты знаешь? Только потому, что голос в твоей голове так сказал?   — Потому что я чувствую каждой клеточкой своего тела, Гейл, — она посмотрела на него с яростью в глазах. — Ты когда-нибудь чувствовал что-то такое, что не нуждалось в твоих дурацких обоснованиях? Или ты всё в этом мире пропускаешь через фильтр своих пыльных свитков? Они уставились друг на друга и ни один из них не желал отступать. Уилл подошёл к ним и положил руку на плечо Гейла, стараясь разрядить обстановку:   — Гейл прав, Шэдоухарт. Мы — команда. Мы прошли вместе через многое, чтобы сейчас расходиться. Либо мы идём вместе, либо это гиблое дело.   Элис молча наблюдала за этой сценой. Её разум уже проигрывал десятки сценариев. Она видела решимость Шэдоухарт и понимала, что та пойдет на испытания даже по трупам товарищей. Значит, нужно было направить эту энергию в контролируемое русло.   — У меня есть предложение, — уверенно произнесла она, заставляя остальных замолчать. Спутники повернулись к ней. — Давайте разделимся на две группы. Так будет безопаснее и эффективнее. Мы сможем охватить больше территории храма, справиться с двумя задачами одновременно.    Она обвела взглядом всех ребят, задерживаясь на каждом:   — Шэд, ты найдёшь эти комнаты. Я понимаю, что это только твоя миссия, твой путь. Но, — она подняла палец, пресекая возражение, которое уже формировалось на губах жрицы, — Гейл, Лаэзель и Уилл пойдут с тобой. Они прикроют тебя, помогут, если понадобится. И в целом будут рядом.   — Так, ну-ка не спорь. Это не обсуждается. — добавила эльфийка, увидев, как Шэдоухарт начала приоткрывать рот.   — А что насчёт вас? — с долей растерянности в голосе спросила жрица.    Элис кивнула в сторону тёмного коридора, уходящего вглубь храма:   — А мы с Карлах, Даммоном и Астарионом пойдём искать Юргира. Он прячется где-то здесь. Нам нужно найти его и... разобраться с ним.   — "Разобраться", — протянул Астарион, смакуя это слово и приподнимая изящно бровь. — О, бусинка, обожаю твои мягкие формулировки. Но давай будем называть вещи своими именами: мы идём его прикончить.   Элис наградила эльфа тем самым взглядом "строгой наставницы", от которого у него обычно непроизвольно дёргался уголок губ.    — У тебя есть возражения?   — Нет-нет-нет. Ни малейших, — он пожал плечами с показной беззаботностью. — Просто хотел внести ясность в формулировки. Люблю точность.   Гейл, поразмыслив над планом эльфийки, добавил:   — Я всё же не уверен, что разделяться — мудрая идея, Элис. Мы гораздо сильнее вместе. В единстве — сила, как говорится.   — Но мы физически не можем находиться в двух местах одновременно, — возразила Элис. — Время работает против нас. И к тому же... я могу поддерживать с вами телепатическую связь. Если что-то пойдёт не так у любой из групп — мы мгновенно узнаем и сможем прийти на помощь.   Гейл на секунду завис. На его лице проступило то выражение, с которым умные люди принимают аргумент, который им не нравится, но который они не могут опровергнуть.   — Ну... это меняет расчёты, — признал он неохотно. — Телепатическая связь — это уже совсем другой уровень координации. Хорошо. Хорошо, пусть будет так.   Лаэзель, до этого момента хранившая молчание, скрестила мускулистые руки на груди.   — Главное, чтобы жрица не наделала глупостей во время этих своих "священных испытаний". Я буду внимательно следить за ней. Очень внимательно.   — Только надзирателя мне и не хватало. Я, конечно, ценю твой резкий порыв заботливости, но я сама справляюсь. — ответила ей Шэдоухарт с ядовитой усмешкой.   — Не обольщайся, истик, — невозмутимо парировала гитьянки. — Моя забота — лишь способ убедиться, что твой провал не потянет за собой весь отряд. Это временное явление.   — Наконец-то движуха, — Карлах звонко хлопнула в ладоши, прерывая назревающий конфликт. — Значит, решено? —  Делимся на две боевые команды и вперёд, к приключениям?   — Да. Решено. Но, — кивнула Элис, — все должны быть предельно осторожны. Если что-то вдруг пойдёт не так немедленно зовите на помощь через Гейла. Никакого героизма и никаких попыток справиться в одиночку.   Она особенно внимательно посмотрела на Шэдоухарт:   — И ты тоже, Шэд. Если эти испытания окажутся слишком опасными, если почувствуешь, что не можешь пройти — отступай. Твоя жизнь важнее любого одобрения богини.   Жрица коротко кивнула, но в глубине её глаз всё ещё горел тот фанатичный огонь.   Даммон, стоявший чуть в стороне и проверявший надежность креплений своего молота, негромко добавил:   — Ну что ж. Пойдёмте охотиться на этого вашего ортона. Постараюсь не подвести.   Карлах тут же расплылась в улыбке, положив свою тяжёлую ладонь ему на плечо.   — О-о-о, не подведёшь! Я видела тебя в деле, парень, твоя сила нам сейчас очень пригодится. К тому же, — она подмигнула ему, — ты наш талисман на удачу.   Кузнец заметно покраснел, смущенно отведя взгляд, как мальчишка.   Спутники начали расходиться. Шэдоухарт первой шагнула в левый коридор, за ней последовали Гейл, Уилл и Лаэзель. Элис смотрела им вслед, пока их силуэты не растворились во мраке храма. И только когда последний звук их шагов затих, она обернулась к своей команде и они повернули направо.  

🦇🦇🦇

Коридор был настолько узким, что плечи Карлах едва не задевали стены с обеих сторон. Тёмно-фиолетовое пламя факелов, расставленных в железных держателях через равные промежутки, отбрасывало на стены длинные, искажённые тени. Элис слегка отдалилась от основной группы, и её шаги становились всё медленнее, неувереннее, словно с каждым метром коридора её ноги тяжелели. Астарион видел это по осанке — по тому, как опустились плечи, как голова чуть склонилась вперёд, как пальцы, буквально впились в посох. Он уже знал эту походку, знал, что она означает. За всё время их вынужденного путешествия эльф научился читать её тело, как книгу. Она снова думала о чём-то тяжёлом и мучительном. Мысли кружились вихрем в голове эльфийки вокруг одного имени. Юргир. Она не знала, чего ожидать от этой встречи. Воображение у неё было жёстким, куда более жёстким, чем она сама. Накручивать себя эльфийка любила. Рафаил говорил, что Юргир опасен, что нужно убить немедленно, без раздумий, без колебаний, и в устах дьявола это звучало просто, почти буднично, как звучат вещи, которые привыкли произносить существа, для которых чужая смерть — это просто непримечательное событие. Но для неё "убить" никогда не было простым словом, никогда не было пунктом в списке дел, который можно вычеркнуть и забыть. «А что если можно договориться?» Вспыхнула привычная, упрямая мысль, та самая, которая поднималась в ней каждый раз перед боем, каждый раз перед встречей с врагом, каждый раз, когда здравый смысл говорил "убей", а что-то внутри неё — что-то глупое и наивное, шептало: «Попробуй сначала словами». «Может, Астарион прав. Может, я слишком наивна. Может, эта вера в лучшее — роскошь, которую я оплачиваю чужими жизнями». Но что, если Юргир — другой? Что, если он — существо, связанное контрактом, запертое здесь не по своей воле, обречённое на вечное задание, которое не может выполнить? Рафаил сказал, что ортон застрял в храме на десятилетия, и это было мучением, она чувствовала это, чувствовала с той болезненной, непрошеной эмпатией, которая была и её даром и проклятием: способность видеть чужую боль даже там, где другие видели только врага. «Или ты просто ищешь оправдания, чтобы не убивать. В который раз». Элис сжала кулаки, чувствуя, как руки начинают предательски дрожать. «Что, если я приму неправильное решение? Что, если из-за моей мягкости, из-за этой идиотской привычки разговаривать, кто-то из них погибнет? Карлах. Даммон. Астарион…» Имя эльфа отозвалось в ней чем-то тёплым и острым. Страх за него был самым громким из всех её страхов. Но тут же всё её внимание переключилось на подозрительную тень. Она резко остановилась и Астарион, шедший прямо за ней врезался в её спину, едва не сбив с ног.   — Какого... рожна, — он раздражённо проворчал, отступая на шаг и поправляя воротник дублета. — Предупреждать надо, когда решаешь превратиться в каменную стену, бусинка.   Элис не ответила. Она вглядывалась в темноту коридора впереди — туда, где фиолетовый свет факелов истончался и переходил в непроглядную черноту, в которой что-то шевелилось.   — Что ты увидела? — тут же насторожилась Карлах, выхватывая топор из-за спины.   — Там... — Элис медленно подняла руку, указывая вперёд. — кто-то крупный. Как будто бы кошка.   — Кошка? — недоверчиво переспросил Астарион. — В этом склепе? Какая ещё кошка? Дорогая, я, конечно, ценю твой полёт фантазии, но, боюсь, у тебя вслед за нашей жрицей начались галлюцинации.   — Боги… Вон там, смотрите!   Из тени в проёме дальнего коридора грациозно выступила фигура. Это действительно был кто-то из семейства кошачьих, только невероятных размеров — почти как пантера, но крупнее. Чёрная, лоснящаяся шерсть, мощные лапы, оставляющие едва слышный звук на камне. Но пугало другое: из её спины, подобно двум извивающимся змеям, росли длинные гибкие щупальца, а глаза горели ровным, пронзительным изумрудным светом. В этом взгляде ощущалась какая-то человеческая осознанность, словно это существо было разумным.   — Это что за зверь такой? — выдохнула Карлах, не опуская оружия.   Элис сделала плавный шаг вперёд, её голос был мягким:   — Тише. Не пугайте её.   Большая кошка наблюдала за приближением Элис спокойно, не подавая признаков агрессии. Когда Элис подошла чуть ближе, существо развернулось и, изящно вильнув щупальцами, двинулось вглубь коридора. Пройдя несколько шагов, оно замерло и обернулось, выжидающе глядя на отряд.   — Она зовёт нас за собой, — с удивлением осознала Элис.   Кошка снова двинулась вперёд, её два хвоста плавно покачивались в воздухе.   — Это определённо странно, — Даммон почесал затылок. — Но, может, нам стоит пойти за ней? Посмотреть, куда она ведёт?   — Не знаю... — задумалась Карлах, взвешивая риски. — С одной стороны, она не выглядит враждебной. С другой — мы в храме Богини Тьмы, где всё может быть ловушкой.   — О, только больших магических кошек с двумя жуткими щупальцами нам и не хватало, — съязвил Астарион — Вы серьёзно намерены доверять этому… существу? Пойдёмте за милой кошечкой в тёмный коридор. Это же классика. Прямо глава из учебника «Десять нелепых смертей в Фаэруне».  Даммон пожал плечами:   — Ну, не проверим — не узнаем. К тому же, у нас особо нет других зацепок, куда идти.   — Идём, — решительно сказала Элис, хотя внутри всё сжималось от предчувствия. — Но оружие не убирать.   Отряд осторожно двинулся за странной кошкой, которая плавно скользила по коридорам храма. Её два хвоста мерно покачивались в воздухе, а голова иногда оборачивалась назад, проверяя, следуют ли они за ней. Наконец коридор закончился узкой каменной лестницей, уходящей круто вниз, в абсолютную темноту. Кошка без колебаний начала спускаться, её силуэт почти растворялся в тени, лишь зелёные глаза светились в темноте как два маяка. Элис последовала за ней, держась за влажную от конденсата стену. Ступени были неровными, скользкими, покрытыми каким-то мхом. Они спускались долго — один пролёт, второй, третий. Лестница петляла, поворачивала, словно ведя их в самое сердце земли.    На четвёртом пролёте лестница внезапно обрывалась. Целый участок ступеней обвалился, оставив зияющую пропасть шириной метра в два. Снизу тянуло холодом и чем-то затхлым. В темноте не было видно дна — только чернота, поглощающая свет факелов. Кошка легко перепрыгнула через провал, приземлившись на другой стороне бесшумно, словно на пространство наложили заклинание тишины.   — Ну разумеется, — пробормотал Астарион, глядя в пустоту. — Потому что лёгкие пути — это для слабаков.   Карлах подошла к краю, оценила расстояние:   — Ничего страшного. Прыгнуть можно. Главное — не смотреть вниз.   Она разбежалась и мощным прыжком перемахнула через провал, тяжело приземлившись на другой стороне. Камни под её ногами угрожающе треснули, но выдержали её вес. Даммон последовал за ней, чуть менее грациозно, но тоже успешно. Элис прыгнула следующей, без труда преодолев расстояние. Астарион остался последним. Он посмотрел вниз в темноту, поморщился, затем изящно перепрыгнул, приземлившись рядом с эльфийкой.    Спутники продолжили спуск. Ещё два пролёта, и лестница наконец закончилась, выводя их в широкий зал. Реальность ударила по чувствам с новой силой. Здесь стоял невыносимый запах гнили. И тут они увидели их. Тела. Вдоль стен коридора, подвешенные на ржавых крюках и цепях, висели изуродованные человеческие тела. Десятки трупов — мужчины, женщины, даже дети. Их кожа была серой, сморщенной, плоть местами содрана до костей. Пустые глазницы смотрели в никуда. Руки и ноги были переломаны под неестественными углами, кто-то нарочно ломал каждую кость. Некоторые тела были совсем свежими — кровь ещё не до конца высохла, капая на каменный пол с тихим, монотонным звуком.   Карлах остановилась, её обычно пылающие глаза потускнели от ужаса:   — Боги... Даже в Аду я не видела такой жестокости.   Даммон отвернулся, зажимая рот рукой, борясь с подступающей тошнотой, а Элис замерла, её руки задрожали так сильно, что посох начал постукивать о пол.   Астарион, напротив, с безразличием смотрел эту "галерею". Подвалы Касадора выглядели точно так же: те же крюки, те же цепи, тот же запах.   — Ну что ж, похоже, наш ортон — большой ценитель классического декора. Очень… концептуально.   — Как ты можешь шутить?! — Карлах посмотрела на него с возмущением.   — А что мне делать? Плакать? — он пожал плечами. — Они уже мертвы. Моя скорбь им не поможет.   Элис заставила себя оторваться от ужасного зрелища:   — Нужно двигаться дальше, — тихо сказала она.   Кошка, не обращая внимания на этот импровизированный алтарь смерти, вела их дальше. Здесь свет жаровен с рыжеватым огнём выхватывал из тьмы очертания военного лагеря. По всему помещению были расставлены грубо сколоченные столы, заваленные оружием, доспехами, картами. У дальней стены стояла примитивная кузня: наковальня, горн с тлеющими углями, разбросанные инструменты. Повсюду лежали сундуки и ящики с припасами, часть из которых была вскрыта, а их содержимое разбросано по полу. Но самым впечатляющими были существа, населяющие этот лагерь. Их было не меньше дюжины, и они медленно двигались по помещению, выполняя какие-то непонятные задачи. Это были гуманоидные существа ростом около двух метров, но назвать их людьми было невозможно. Их тела были покрыты толстыми, грубыми металлическими пластинами ржавого красно-коричневого цвета, словно доспехи срослись с плотью, став её частью. Пластины были неровными, покрытыми зазубринами и шипами, некоторые участки сочились какой-то тёмной маслянистой жидкостью. Их головы были лишены лиц в человеческом понимании, только гладкая металлическая поверхность с узкими светящимися щелями вместо глаз. В руках они держали тяжёлое оружие: булавы, топоры и мечи. Двигались они механически, как нежить.   — А это что... что это такое? — прошептал Даммон, скрываясь за обломком колонны.   — Меррегоны, — так же тихо ответил Астарион. — Бывшие смертные наёмники, которые провалили задание и были наказаны превращением в этих... тварей. Если начнётся бой, они не остановятся, пока не перемелют нас в костную муку…   — Мы постараемся не начинать первыми, — перебила Элис. — Сначала попробуем поговорить.   Её взгляд скользнул дальше, к центру зала, и там, в окружении огня и тени, в окружении исковерканных слуг и разбросанного оружия, на чудовищном троне, сложенном из сотен, если не тысяч, черепов, скреплённых ржавыми цепями и запёкшейся кровью, сидел он. Юргир. Ортон был огромен не меньше двух с половиной метров, массивный, мускулистый, с тёмно-красной, почти бордовой кожей, покрытой шрамами и ожогами. Из головы торчали несколько изогнутых рогов. Его лицо было грубым, с тяжёлой челюстью, острыми клыками, выступающими из-под губ, и горящими жёлтыми глазами. Тяжёлые доспехи из почерневшего металла, покрытые зазубринами и шипами, сидели на нём, как вторая кожа. В руках он держал арбалет, созданный скорее для осады, чем для охоты, с тетивой толщиной в палец и болтом размером с короткое копьё. Арбалет был направлен прямо на спутников. Юргир медленно поднялся с трона. — Вы кто такие? — голос был очень низким, гортанным. — Новое развлечение для старика Юргира? Слишком уж свежее развлечение для этого проклятого места. Он шумно втянул воздух, ноздри раздулись: — Да, от вас явно пахнет поверхностью. Давненько я не нюхал ничего подобного. Карлах резко выдохнула: — Адова сера! Да это же тот самый ортон! Юргир повернул голову в её сторону, жёлтые глаза сузились, и он снова шумно втянул воздух с тем пристальным вниманием, с которым хищник оценивает добычу: — Ты, тифлинг, — произнёс он, и в его голосе, помимо угрозы, дрогнуло что-то неожиданное: ностальгия. — От тебя несёт Преисподней… Эх, дом, вонючий дом… Ты служишь Зариэль, если не ошибаюсь? Вонь её адской машины я узнаю где угодно, даже сквозь века. — Что тебе известно об адских машинах? — напряглась Карлах. — Только то, что могу унюхать, — Юргир обнажил клыки в усмешке, в которой не было и тени веселья. — Какое бы устройство внутри тебя ни горело, девочка, рано или поздно оно взорвётся. Я видел такое раньше. От тебя несёт гарью и страхом. И отчаянием. Даммон шагнул вперёд, заслоняя Карлах собой: — Оставь её в покое. Она не заслуживает твоих угроз. Юргир даже не взглянул на него. Вдруг его тело подалось вперёд, ноздри раздулись, и жёлтые глаза вспыхнули: — Нет, постойте… есть ещё что-то. Я чую сквозь ваш вонючий страх и пот… вишня, мускус, сера. Лицо ортона исказилось яростью: — Рафаил! Да вы все им провоняли! Где он?! Где этот проклятый надушенный ублюдок, который меня кинул, засадил сюда гнить веками?! Он взревел, ударив кулаком по подлокотнику трона, и черепа раскололись, осыпаясь вниз с грохотом. Элис быстро подняла руки: — Были у нас кое-какие дела с этим дьяволом, — осторожно начала она. — Но я не знаю, где он сейчас. Ты же знаешь, как дьяволы любят внезапно появляться и исчезать. Юргир взревел снова, ещё громче, яростнее, и стены, казалось, задрожали, и Астарион почувствовал, как вибрация прокатилась по полу. — МЫ НЕ ВРАГИ! — крикнула Элис, перекрывая рёв. — Послушай меня! Я его на дух не переношу, этого мерзкого, заносчивого урода! Он угрожал мне. Показал своё настоящее лицо. Стоял надо мной, и улыбался, говорил, что может сжечь меня одним щелчком. Этот расфуфыренный ублюдок, думает, что весь мир — его личный театр, а мы — куклы для его развлечения. — Ха! — ортон хлопнул себя по бедру с такой силой, что доспех загудел. — "Расфуфыренный ублюдок"! Это самое точное описание Рафаила, которое я слышал за всё время! А у тебя острый язык, эльфийка, — он наклонил массивную рогатую голову, разглядывая с новым интересом. — И ты ему это сказала в лицо? — Я плеснула ему вино в лицо. — Вино! В лицо Рафаилу! — он утёр глаза тыльной стороной когтистой ладони. — О, я бы отдал левый рог, чтобы увидеть его рожу в тот момент! Юргир рассмеялся. Меррегоны замерли от неожиданности, повернув безликие головы в сторону хозяина, словно не узнавая звука. — Ладно, — произнёс он, откидываясь на троне. — Говори. Я слушаю. — Какого чёрта ты с ним вообще разговариваешь?! — Астарион развернулся к Элис, и голос его был наполнен ядом. — Мы должны убить его! Немедленно! Хватит тратить время на бесполезные переговоры! Или тебе было мало двергаров, когда твои попытки договориться чуть не стоили нам жизней?!  — А что ты предлагаешь?! Атаковать его в лоб?! Ты видишь, сколько вокруг меррегонов?! Мы все погибнем! — Лучше погибнуть, чем… — Заткнись, Астарион! — голос сорвался на крик. — Не ты принимаешь решения!  — Хо-хо-хо, так ты со мной хочешь поторговаться, эльфийка? Один каратурский царёк пробовал так пошутить когда-то. Думал, что может меня перехитрить. — прервал их ортон. — Я заставил его смотреть, как пожираю его наложниц и малолетних ублюдков одного за другим. А из его черепа вышел неплохой... гульфик. До сих пор ношу.  Элис побледнела, но не собиралась отступать, и Астарион, стоявший позади, видел, как она сглотнула, как сжала кулаки, как заставила своё тело оставаться на месте. От этого упрямства и дурацкой храбрости у него каждый раз перехватывало дыхание. — И вообще, чем ты торгуешь? — продолжил Юргир, и голос его стал жёстче, деловитее. — Ты ничего не можешь мне предложить. Я привязан к этому проклятому месту контрактом. Если уйду — стану рабом Рафаила. Он заберёт меня в Аверно и будет вечно пытать за провал. — Контракт, — повторила Элис, и Астарион видел, как загорелись её глаза — тем особым, сосредоточенным огнём, который появлялся, когда её разум находил зацепку. — Рафаил упоминал контракт. Говорил, что ты связан условиями… Юргир сплюнул на пол: — Да, контракт. Проклятый кусок пергамента, который держит меня здесь больше ста лет. Я должен убить каждого последователя Шар в этом храме. И я убил их всех, кроме последнего. Подлая крыса спряталась где-то. Он ударил кулаком по трону, и ещё несколько черепов раскололись: — И пока этот последний гадёныш жив, я не могу выполнить контракт. Застрял тут навечно. — Сто лет — это очень долго, — произнёс Даммон, и голос его был мягким, лишённым агрессии. — Ты наверняка пытался найти выход. Какой у тебя был план? До того, как мы сюда пришли? Юргир медленно повернул голову к кузнецу и во взгляде его, который до этого момента был полон ярости, угрозы и хищного расчёта, мелькнула боль. — План, — повторил ортон. — Да. Был у меня план. Он замолчал, а когда заговорил снова, его голос изменился. Стал тише, лишившись рёва и грохота, и то, что осталось, было голосом существа, рассказывающего историю, которую оно давно поклялось не рассказывать. — Несколько десятилетий назад здесь, в этом храме, появилась женщина, — начал он, и его пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. — Дварфийка. Маленькая, упрямая, с таким количеством слов в минуту, что мои уши горели от первого же разговора с ней. Она попала сюда случайно через какой-то портал, и оказалась заперта в этих стенах точно так же, как я.  Он усмехнулся: — Её звали Надежда. Юргир произнёс это имя так, как произносят имена тех, кого больше нет рядом: бережно, тихо, словно боясь, что звук сотрёт последние остатки воспоминания. — Надежда, — повторил он. — И она была ею. Моим лучом света в этой кромешной тьме. Первое живое существо за десятилетия, которое не боялось меня, не пыталось убить, не смотрело как на чудовище, или, может быть, смотрело, но ей это не мешало разговаривать со мной, спорить, смеяться, рассказывать истории о поверхности, о солнце, о дожде, о вещах, которые я забыл. Элис слушала и Астарион видел, как менялось её лицо: настороженность уступала место узнаванию, потому что она слышала в его словах то же, что слышал он: историю существа, которое встретило свет во тьме. И потеряло его. — Мы составили план, — продолжал Юргир. — Надежда была умна, гораздо умнее, чем выглядела. Она знала магию, знала портальные системы, знала, как обойти контрактные ограничения. Вместе мы нашли способ украсть мой контракт у Рафаила. Он снова замолчал, погружаясь в воспоминания. — Но? — тихо спросила Элис. — Но я всё ещё здесь, — произнёс Юргир. — Рафаил узнал каким-то проклятым образом о Надежде и о наших планах. Может, подслушал, может, прочёл чьи-то мысли, может, у него есть шпионы среди теней — чёрт знает. Я уже не пытаюсь понять, потому что с дьяволами бессмысленно выяснять, как именно они тебя предали: важно лишь то, что предали… Он пленил её. Забрал прямо отсюда из-под моего носа, пока я был на другом конце храма, охотясь на очередного последователя, и утащил в Аверно, в свой дворец.  Юргир поднял руку и провёл когтем по одному из рогов: — Она до сих пор там. В его дворце. Я знаю это, потому что чувствую — мы были… связаны, если можно так выразиться. Я чувствую, что она жива, но не свободна. Тишина. Долгая, тяжёлая, наполненная тем, что невозможно выразить словами. Астарион стоял в этой тишине и думал о том, как одинаковы все истории. Меняются лишь декорации — дворец вместо храма, дьявол вместо вампира, дварфийка вместо эльфийки, но суть остаётся той же: хозяин забирает то, что дорого, потому что может. Потому что в этом и заключается власть: не в том, чтобы причинять боль, а в том, чтобы отнимать свет. Касадор делал то же самое. Каждый раз, когда кто-то из отродий привязывался к своей жертве хоть на каплю, Касадор сразу же это замечал и убивал одного на глазах другого.  — Мы поможем тебе вернуть её. — сказала Элис. Юргир долго смотрел на неё, оценивая: её маленькую фигуру, её дрожащие руки, её упрямо сжатые губы, и решал, стоит ли ей верить.   — Сначала контракт, — наконец сказал ортон, и голос его снова стал деловым, жёстким, словно мягкость, допущенная на несколько минут, была роскошью, за которую он уже заплатил достаточно. — Потом всё остальное.   Он небрежно извлёк из-под нагрудника сложенный древний, пожелтевший от старости пергамент, покрытый сложными рунами, и поднял его на свет так, чтобы пляшущее пламя жаровен коснулось старой восковой печати.   — Контракт, — протянул он задумчиво, повертев пергамент между пальцев. — Забавная штука. Все думают, что дьяволы держат их при себе. Он усмехнулся, обнажив клыки: — Но даже дьяволы иногда теряют вещи. Отвлекаются. Становятся слишком самоуверенными. Астарион почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло: — Ты хочешь сказать, что он у тебя? — Хочу сказать, что он не у Рафаила, — Юргир наклонил голову, и в его жёлтых глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на удовольствие — удовольствие мастера, демонстрирующего свою лучшую работу. — А это уже кое-что. — Ты его выкрал. Каким-то образом проник в логово Рафаила и выкрал собственный контракт. — Элис прищурилась, пытаясь разглядеть символы на пергаменте. — Не я один, — Юргир лениво кивнул на чёрную кошку с двумя хвостами, сидевшую у подножия трона с тем царственным безразличием, которое свойственно кошкам всех миров и всех размеров. — У меня есть верная Несса и несколько преданных слуг. Рафаил до сих пор думает, что контракт лежит в его хранилище. Ха, а там подделка. Астарион усмехнулся: — И вместо того, чтобы просто уничтожить эту бумажку и обрести свободу, ты сидишь здесь, нюхаешь пыль и коллекционируешь черепа? Жёлтые глаза Юргира опасно блеснули, но голос остался спокойным: — Потому что разорвать его — значит немедленно дать Рафаилу знать. Контракты — это живая магическая нить между подписантами. Когда она рвётся, дьяволы чувствуют это мгновенно. — И он придёт за тобой, — тихо сказала Элис. — Ага. Юргир поднялся с трона и шагнул ближе — один шаг, от которого пол дрогнул под ногами. — Вы пахнете Рафаилом, — медленно произнёс ортон. — Его духами, его магией, его сделками. Но вы не пахнете службой. Не пахнете преданностью. — Мы определённо не его друзья, если ты об этом, — ответил Астарион. — Это я понял, — тихо, удовлетворённо сказал Юргир. — Значит, у нас общий враг. Элис не сразу ответила. Она изучала его лицо, пытаясь разглядеть за словами его истинные намерения: — Что именно ты предлагаешь? — Союз. — Союз с охотником за головами? — фыркнула Карлах. Юргир равнодушно пожал широкими плечами: — Я настолько серьёзен, насколько может быть серьёзен дьявол, которого предал собственный хозяин. Он снова поднял контракт на свет от жаровни, стоявшей рядом с ним: — Я разорву его. Прямо здесь, прямо сейчас. — И окажешься у Рафаила, — добавил Астарион. — Именно, — Юргир кивнул с хищной усмешкой на губах. — В его логове. Под боком. — Ты хочешь намеренно вернуться к нему… — удивилась Элис. — Хочу подобраться как можно ближе, — уточнил ортон, проведя острым когтем по восковой печати. — И убить его. Или помочь вам сделать это. Но для этого мне нужно избавиться от оружия — Посох Полумесяца. Древний артефакт, наделённый божественной силой. Пока Рафаил держит его при себе, я не могу приблизиться достаточно, чтобы нанести удар. Посох дурно на меня влияет. Астарион слушая ортона, чувствовал, как что-то холодное и расчётливое внутри него, то, что Касадор вырастил в нём за двести лет, начинает анализировать. Считать ходы, варианты, выгоды. Информация о том, как обманывать дьяволов, знание их слабостей, их контрактов, их лазеек, всё это было валютой, которую нельзя украсть и нельзя купить. Можно только заработать. Шрамы на его спине, вырезанные Касадором, по-прежнему горели вопросом, на который мог ответить только Рафаил. — А вам этот посох тоже пригодится, — продолжал Юргир. — Он способен противостоять древним чудовищам, богам, архидьяволам. Если вы идёте против Абсолют — такое оружие спасёт вам жизнь. Он наклонился к Элис: — Вы выполняете очередное задание Рафаила. Он даёт обещанную награду. А в процессе вы забираете посох. Как часть оплаты, как трофей — не имеет значения. — Рафаил не дурак, — покачала головой Карлах. — Прям он отдаст нам суперкрутое оружие просто так. Цена будет запредельная. — Поэтому вам нужно быть убедительными, — Юргир оскалился. — Дьяволы любят торговаться, любят чувствовать, что переиграли смертных. Дайте ему эту иллюзию. — А что, если мы заберём посох и не вернёмся к тебе?  — спросил Даммон, сжимая в руке молот. Юргир долго смотрел на него, затем громко расхохотался: — Тогда вы будете врагами и Рафаила, и меня. Двух существ, которые провели в Аду столетия, оттачивая искусство мести и кровавой расправы. Но я не думаю, что вы настолько глупы. Элис жестом подозвала отряд отойти в сторону, и они собрались в тесный круг. — Это безумие, — первой прошептала Карлах. — Мы не можем ему доверять. — Но в его словах есть логика, — задумчиво ответил Астарион, и голос его был тихим, серьёзным, лишённым привычной иронии, — и эта серьёзность была для Элис тревожнее любого сарказма. — Знания о том, как обманывать дьяволов, могут спасти нам жизнь.  Эльфийка пронзительно посмотрела на него: — Ты хочешь согласиться? — Я хочу выжить, — холодно ответил он. — Если для этого нужно заключить сделку с ортоном, чтобы обмануть Рафаила, — что ж. Я видел и более странные вещи.   — Посох Полумесяца, если он действительно настолько мощный, может помочь нам в битве с Кетериком. — добавил Даммон. Элис закрыла глаза, собираясь с мыслями. В этой секунде темноты, в этом мгновении слепоты посреди храма богини забвения, она подумала о том, что вся её жизнь с той ночи, когда баалисты пришли за её родителями, была цепочкой сложных решений, принятых в тревожных обстоятельствах, и каждое из них могло стать последним. Она открыла глаза. — Хорошо. Мы согласны. — Мудрое решение, смертные. — с торжествующим оскалом ответил Юргир.  Ортон поднял контракт высоко над головой: — Ну так что… Заключим сделку? Элис сделала шаг вперёд, и сердце её колотилось так, что Астарион слышал каждый удар, и в этот момент, стоя за её спиной, глядя на её маленькую, прямую фигуру перед огромным ортоном, он подумал, что она снова делает это. Снова стоит впереди, принимает решение за всех, подставляя себя под удар. — Да, — сказала Элис. — Заключим. Юргир разорвал контракт. Всё вокруг вспыхнуло ослепительной багровой вспышкой. Из разорванного пергамента вырвался столп пламени, взметнувшийся к потолку, и прямо над ним в воздухе вспыхнула огромная пентаграмма из живого огня, медленно вращающаяся, и в центре её начал открываться портал. — Найдите меня! — крикнул Юргир сквозь грохот магии, — Когда придёт время сразиться с Рафаилом — найдите меня в Аверно! С этими словами его затянуло в портал, а меррегоны вокруг тоже начали растворяться, следуя за хозяином. Пентаграмма вспыхнула в последний раз и погасла. Отряд стоял посреди опустевшего лагеря среди брошенных столов, потухших жаровен и черепов, которые больше некому было складывать в трон, и тяжело дышал. — Ох, во что мы влипли… — буркнула Карлах, хватаясь за голову. — Мы только что обманули самого Рафаила. —  Элис смотрела на место, где был портал, на камень, всё ещё тёплый от адского огня, на пепел, в который превратился разорванный контракт. — Надо признать, бусинка… —  Астарион издал нервный смешок. —  на этот раз твои переговоры сработали. Эльфийка повернулась к нему: — Не всегда нужно сразу убивать. Иногда стоит попытаться просто поговорить, даже если исход может быть печальным. Я, надеюсь, теперь ты понимаешь меня. — Ла-а-а-дно. Признаю. На этот раз ты была права. Прости… за то, что наговорил. — Проехали. —  ответила она, не глядя ему в глаза. — Пойдёмте разобьём где-нибудь лагерь.