ЧАСТЬ 1. Глава 1. Дебют

Москва, январь 1995г.

      Алла жмет на педаль, заставляя красный «Гольф» притормозить, и выкручивает руль, съезжая с Чистопрудного бульвара в сторону Потаповского переулка. В лобовое бьет наглое солнце, вынуждая щуриться. Алла глядит перед собой, дергая запястьем и обращая внимание на золотую «Чайку» на запястье — еще немного, и она опоздает на планерку. Бушлатов не любит это до скрипа зубов и «ебаный рот, Лыкова, уволю нахуй». Поэтому Алла пьет горький, обжигающий язык кофе из термоса, а губы красит на очередном светофоре, когда горит красный. Тихонько подпевает Цою про «город, которому 3000 лет».       Дорога перед редакцией — сплошное поле из колдобин, которые Лыкова даже не пытается обрулить. Парковка маленькая, узкая. Алла чудом умудряется отхватить себе свободное место. Дергает ручником между ржавеющей «Волгой» и новеньким «Вольво». Сумка, набитая бумагами, рассыпавшейся пудрой, помадами и пробниками от духов, болтается на плече, врезаясь ручками в пальто, а остроносые сапоги на тонких каблуках стучат по бетонным ступенькам, разнося эхо по редакции газеты «Новая Москва».       В трудовой Лыковой зафиксирована дата «23.06.1994» напротив графы «АО «Издательский дом «Новая Москва». Именно в тот день Алла пришла к Бушлатову в редакцию после института с красным дипломом и небольшим сборником опубликованных статей. Алла занималась текучкой: штамповала неинтересные статьи о московских событиях, собирала нонивенты в краткий обзор, вела колонку о звездах российской эстрады, выпивала по пять чашек кофе и выкуривала по полпачки «ЭлЭм». Это была ее рабочая романтика, от которой сносило голову. Но реальность смачно треснула по башке в декабре того же года и Лыкова прочувствовала настоящую журналистскую реальность. Бушлатов доверил ей первую серьезную статью:

«РОССИЯ НАВОДИТ ПОРЯДОК В ЧЕЧЕНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ»

      «Национальным достоянием» назвала Алла слезы Светланы Сорокиной, которые навернулись у нее на глазах при объявлении начала военных действий. Несколько бессонных ночей, три выкуренных пачки сигарет и выпитой банки кофе вылилось в первую личную победу журналиста Лыковой Аллы Филипповны. После этого Алла закрепила свое имя в списке «любимчиков» Бушлатова.       Алла швыряет сумку на стол, снося компьютерную мышь, и пальто — на кресло. Из сумки не забывает выхватить блокнот и выбегает в коридор. В кабинет Бушлатова врывается без стука, зная, что все уже там и ждут только ее. В комнате сквозь жалюзи пробиваются тонкие полоски света. За большим столом сидят коллеги. Алла, тяжело дыша, усаживает попу на свое привычное место — между хмурым Сашей Вороном и жующим жвачку Женей Муратовым.       — Блять, Лыкова, — недовольным медведем таращится Бушлатов на Аллу. Лицо красное, а нижняя губа оттопырена по-детски. — Сколько можно? Только тебя и ждем постоянно, че за хуйня? Ты когда-нибудь научишься приходить вовремя?       — Дим, пробки, — врет и не краснеет Аллочка, глядя начальству в глаза и невинно хлопая ресницами. Играет дурочку, но ею не является.       — Кому пиздишь? По одной Москве колеса крутим, — фыркает главред, приглаживая рукой поредевшие черные волосы. — Ладно, начнем. Новый выпуск вышел сегодня, поэтому у нас четыре дня на подготовку нового. Саш, — Бушлатов бросает взгляд на Ворона, — посмотрел краем глаза твой план, мне понравилось. Рейтинги у Ельцина падают, наша статья ему погоды не сделает. Но никакой диффамации, такой парашей мы заниматься не будем.       Про таких, как Дмитрий Семенович Бушлатов, говорят: «Все в руках горит». Он человек жестких принципов и традиционных нравов. Всем своим нутром за правду, за Россию и за людей. За тех самых, о которых власть предпочитает не думать. Он не терпит фальши и лицемерия, и Лыкову это пиздец как подкупает. За все время, что Алла знает Диму, он не дал ни единого повода в нем разочароваться. А материал, который выходит из-под его руки, Лыкова перечитывает по несколько раз. Так, статья про Бориса Березовского стала самой любимой. В конце концов, Алла получает здесь свою пусть и не большую, зато стабильную зарплату, которая позволяет ей платить за квартиру и кормить не только себя, но и семилетнего лабрадора Фунтика.       «Новая Москва» — это мечта амбициозных журналистов, которым посчастливилось получить поддержку самого Горбачева. Газета, которая за считанные годы стала гаванью и смыслом жизни для небольшого, сплоченного сообщества из порядка пятнадцати человек, объединенных общими идеями, принципами и, порой, отчаянной верой в завтрашний день. Здесь пахнет типографской краской, дешевым кофе и табачным дымом, а стены увешаны вырезками статей, картами и фотографиями.       — «От рассвета до запоя», — читает Ворон из собственных материалов. — Я вышел на Коржакова, но он говорить пока отказывается. Мужик не глупый, понимает, что задница у Ельцина горит. Думаю, раскручу на несколько комментариев по сентябрю восемьдесят девятого. Потому что, ну, кому нужно похищать этого клоуна? — прыскает Саша.       — Я слышала, что Царь то ли в яму какую-то провалился, то ли в канаву, — делится Лида Макеева, грызя кончик шариковой ручки, — когда шел пьяный к любовнице.       — По официальной версии, — ухмыляется Ворон, бросая взгляд на Лиду, — его схватили и хотели утопить.       Лыкова раскрывает блокнот. Обложка изрядно потрепана, страницы исписаны размашистым почерком, местами залиты пятнами от черного чая и чернилами, а между ними топорщатся вырезки из старых сюжетов и сообщения факсов. На протяжении нескольких месяцев она упорно держит одно яркое дельце на крючке. Будет крупный улов.       — А когда он осенью проебал встречу с Рейнольдсом? — фыркает Муратов, ухмыляясь. — Понятно же, что налакался, пока летел, да и все.       — Это когда он обвинил охрану, что его забыли разбудить? — уточняет Лида.       Коллеги смеются, а Алла внимательно изучает собственный материал. Она собирается порвать.       В Администрации Царя Российской Федерации работают до жопы удивительные личности. «Сталинист» Юрий Петров прослужил своему покровителю до января 1993-го, а сменил его Филатов Сергей Александрович. Большой человек, занимающий большое количество мест. И швец, и жнец, и хую игрец. Он и АП руководит, и председатель экспертно-аналитического совета, и председатель комиссии по государственным премиям в области литературы и искусства. Одним словом, профессионал. А уже на протяжении полугода рядом с ним хвостиком крутится некий Зорин Виктор Петрович. Если бы не их постоянные обеды с Филатовым, Алла бы эту блоху на фоне крыс и не заметила. А «деловые переговоры» с Вице-президентом России Руцким в «Жар-птице» только больше привлекли внимание Лыковой к Зорину. Ни коррупционными скандалами, ни подозрительным имуществом, ни поразительным обогащением Виктор Петрович похвастаться не может. Точнее, Алла пока не может ничего этого отыскать, но в наличии не сомневается ни на секунду.       И несколько месяцев назад Виктор Петрович начал играть в теннис в «Чайке» на Коробейниковом переулке с одним крайне интересным гражданином. И имя его, как выяснила Лыкова, Белов Александр Николаевич. Он же — Саша Белый.       Отцовское имя до сих пор открывает перед Лыковой нужные двери, но пробить Белова оказалось задачкой со звездочкой. Несколько раз пришлось набить конвертики косарями и припомнить, кто такой Филипп Лыков. Глянцевая вывеска «Курс-Инвест» — торговой компании, занимающейся поставками цветного металла прямиком из Таджикистана и других развивающихся стран ближайшей Азии — отбрасывает огромную тень, в глубине которой можно отыскать много любопытного. И Алла это сделала. То, что начиналось как легальный бизнес охотного до денег бизнесмена на заре девяностых, теперь представляется сотрудничеством бандитов с государством, выигрышами в самых жирных тендерах и статусом успешного предприятия.       — Лид, у тебя че? — помечая что-то в блокноте, спрашивает Бушлатов. Глаза на Лидочку поднимает, пальцем по столу стучит.       Макеева — белобрысая стрекоза. Волосы назад откидывает, уголками губ вверх дергает.       — Все в ажуре, Дим! О, — Лида поднимает фото вверх, демонстрируя его всем.       Алла тоже глазками стреляет и замирает. На нем Ельцин, а сбоку черная похоронная ленточка.       — Нихуя, — выдыхает молчавший до этого момента Тихонов.       — Эт че такое, Макеева? — придя в себя, задает вопрос Дима.       — А это, господа-коллеги, — Лида плечи деловито расправляет, подбородок к потолку вздергивает и листочки какие-то исписанные Бушлатову передает, — сопровождение к моему «суду» над Дедом! — торжественно хлопает в ладоши девушка. — Заголовок: «Вердикт — виновен!». Напомним людям, что та хуйня, которую Ельцин в девяносто третьем организовал, вообще-то, считается госпереворотом. Я ему и за призыв к насилию распишу, и за злоупотребление должностными полномочиями, и за превышения власти.       — А это, — Ворон на фотографию Царя кивает, — обязательно? Еще подумают, что помер.       Лида ни на секунду не теряет своей уверенности в собственном материале.       — Это, — она трясет Ельциным, — триггер, Саш!       Алла отвлекается на свой материал, который в руках горит. Хочется поскорее продемонстрировать результат своей усердной работы.       Лыковой даже удалось добраться до имени и номера телефона первого учредителя «Курс-Инвеста» — Артура Лапшина, человека, который еще в тысяча девятьсот девяноста первом году, почти сразу после становления компании, спешно мигрировал в Германию. Звонок стоил Алле приличных денег, которых хватило бы на пять килограммов говядины. Информацией Артур делиться не горел желанием и даже несколько раз порывался повесить трубку, но что-то его останавливало. Заверенный, что его имя нигде не всплывет и никаких ссылок на Лапшина в опубликованных материалах не будет, он рассказал кое-что пиздец как занимательное для Аллы. Когда «Курс-Инвест» только начинал вставать на ноги, Александр Белов с горсткой своих головорезов, который Лапшин назвал «опричники», откровенно рэкетировал Лапшина. Это был классический «отжим» бизнеса: угрозы, насилие, обещания расправы. Лапшин оказался вынужден бежать из Москвы, бросив все, спасаясь от Белого и его бригады и боясь за свою жизнь.       Алла Лапшину верит ровно так же, как и другим свидетелям: все слова делит на два.       Лыкова рассказывает о своих наработках с горящими глазами и маниакальной точностью. Муратов рядом тихонько выдыхает «Ой, блять» и затылок чешет. Алла слышит, как Бушлатов цокает совсем неодобрительно. В глазах у него ни капли заинтересованности.       Дело дрянь.       — Оно тебе на кой хер, Алл? — спрашивает главред. Напротив фамилии Лыковой в своем блокноте ставит «галочку». Работа сдана, но вот будет ли она в итоге принята для печати — вопрос нихуя не однозначный. — Зорин просто чинушник, про него хоть до усрачки пиши. А Саша Белый… — он делает паузу, глазами сверлят Аллу насквозь. — Бандос башку тебе прострелит и в канаву выбросит.       Лыкова фыркает недовольно, откидывая с лица прядь непослушных, намагниченных волос.       — Белов связан по рукам и ногам, Дим, — заявляет Алла с такой уверенностью, что сама удивляется, откуда она в ней. Смотрит прямо на Бушлатова. — В следующем году выборы, рейтинги у Царя падают. Зорин сразу от Белова открестится, если он что-то творить начнет. Зассыт, Дим. Власти сейчас шумиха не нужна.       Бушлатов, слушая аргументы, губы в тонкую линию сжимает так сильно, что они почти исчезают на его усталом лице. Глаза нервно бегают по кабинету.       — Нужен кто-то кроме Лапшина, который именем отсвечивать не хочет, — подает голос Ворон. Он тоже выглядит бледным. — Свидетель.       — Такой есть! — тут же подхватывает Лыкова, загораясь еще ярче. Она уже все просчитала, у нее есть туз в рукаве. — Каверин Владимир. Он в девяносто первом старшим лейтенантом милиции был, и на Белова дело заводил. Дважды! У него явно что-то есть. Нужно с ним только лясы поточить. Убедить его, что сейчас самое время говорить.       Алла видит, как Дима сомневается. Он мнется, кулаки, которыми он привык стучать по столу, теперь скребут друг о друга, подбородок постоянно чешет, моргает часто, а дыхание становится рваным. Он, как никто другой, понимает, чем рискует, если согласится на эту авантюру.       — В лучшем случае, Белов просто проигнорирует тебя, — встревает Лида, прядь на палец наматывая. — В худшем, с отцом раньше времени можешь встретиться. Оно тебе надо, Аллочка?       Лыкова на Лиду взгляд переводит. Если бы взглядом можно было убить, Лидочка уже валялась бы на полу без дыхания. Коза белобрысая. Алла снова поправляет растрепанные волосы, обращаясь к главреду и игнорируя Макееву:       — Дим, тут реально жирная рыба. Такой материал… грех упускать.       Бушлатов пробегается глазами по кабинету, словно ища поддержки или, наоборот, возражений. Но товарищи-коллеги молчат. Идти наперекор Лыковой позволяют себе единицы. И не потому, что Алла — журналистская гроза, способная прибить ненароком. Просто спорить с человеком, который уверен в себе и своей работе, — заочно проигрышная позиция. В «Новой Москве» всего два человека, способных вразумить Лыкову, — это Бушлатов и Ворон, и оба сейчас молчат.       — Нет, Алл, — в итоге выдыхает Дима, ком в горле сглатывая с трудом. — Этот материал в печать не пройдет. Давай лучше про Филатова накатаем, а?       Несколько коллег выдыхают с облегчением. Ворон в том числе. Аллу от этой ебаной несправедливости трясет. Недовольство бурлит в груди, обжигая горло. Столько ночей, убитых на поиски, звонки, перекрестные проверки, потрачены впустую. Все теперь отправляется в стол до каких-то «лучших времен». Если они вообще наступят.       — Дим, да это же полный тухляк! — стоит на своем Алла. — Время — говно! Люди выживают, а не живут. И им нужно зрелище. И вот, я его тебе на блюдечке…       Бушлатов вдруг ударяет кулаком по столу. Алла вмиг умолкает. Взгляд прячет, губы поджимает. Это не страх. Лыкова главреда не боится, а уважает. Но признавать, что перегнула, не собирается. Ишь, чего захотели. Она до такого никогда не опустится.       — Мне это твое зрелище потом так аукнется, что мама не горюй. Все, Лыкова, — Бушлатов выносит вердикт.       — Конечно, — недовольно хмыкает Лыкова, блокнот захлопывая громко, — лучше про обычного прикормленного Филатова, чем про связь власти и криминального авторитета. «Был секретарем парткома крупного предприятия, а потом резко поменял позицию, как и Ельцин, в отношении компартии и вообще в отношении страны» — статья готова! — повышает голос Лыкова. На ноги поднимается и собирается выйти из кабинета, бросая напоследок: — Читайте с удовольствием!       Лыкова была бы не собой, если бы послушалась Бушлатова и села за написания статьи про Филатова. Хуй. Вместо этого она обкладывается раскопанными материалами, связанными с Сашей Белым, и щелкает красными ногтями по клавиатуре, печатая текст под заголовком:

«ВЕРХУШКА ВЛАСТИ ЯКШАЕТСЯ С КРИМИНАЛЬНЫМ АВТОРИТЕТОМ».

      Сдаваться — совсем не в стиле Аллы Лыковой. Вместо этого она прет бульдозером до конца, сметая всех и вся на своем пути. Филипп Георгиевич научил свою дочь иметь цель и при необходимости садится на плечи, чтобы в конечном итоге пройтись по нужным головам. Поэтому сейчас Алла выкуривает третью сигарету «ЭлЭм» за час и сводит одни факты с другими. Расписывает, кто такой Зорин, как оказался в АП, с кем и когда ужинает, чьи судьбы вершит, кого продвигает. Алла заходит с далека, печатая том, кто такой Александр Николаевич Белов. Упоминает про службу в армии, про уголовное дело и розыск в далеком тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Слова Лапшина, записанные как «анонимные сведения пострадавшего от группировки Белова в 1991 году», только добивают.       Лыкова выдает все о регулярных встречах Зорина и Белова на теннисном корте в «Чайке» — по каким дням встречаются для игры, с какими наглыми улыбками выходят из спортивного комплекса, довольные, разрумянившиеся и в каком суши-баре обедают после. И обязательно, на самом видном месте, вставляет фото: снимок, сделанный издалека, но четко запечатлевший Белова и Зорина, пожимающих друг другу руки у выхода из клуба.       Несколько раз Алла выходит на кухню, чтобы заварить себя растворимого кофе. Саша на самодеятельность Аллы только фыркает недовольно, хотя уверен, что Бушлатов в итоге писанину эту возьмет в печать. Перед тем, как покинуть опустевший офис редакции около девяти часов, когда солнце уже спряталось за горизонтом, Алла собирает все свои наработки в одну толстую, туго набитую папку. Осторожно подходит к кабинету Бушлатова. Он сидит, упершись локтями в столешницу, лицо скрыто в ладонях. Поднимает голову, когда она входит. Он молчит, только смотрит на нее обреченно, в глазах усталость. Нет ни гнева, ни упрека — только понимание, что Алла поступила так, как не могла не поступить. Она молча кладет папку.       Лыкова разворачивается и идет к выходу. Рука на дверной ручке, щелчок замка. И уже стоя в коридоре, Алла отчетливо слышит, как с шорохом и шелестом главред перебирает ее бумаги.       

***

      — Нет, ну, мастер, Виктор Петрович! — давит лыбу Саша, кисть разминая. Держать ракетку уже изрядно подзаебался. — Че тут скажешь? — разводит руками.       Виктор Петрович подходит к сетке, снисходительно протягивая конечность. Белый пожимает.       — Саша, делаешь успехи! — ухмыляется мужчина. — Прогресс, как говорится, налицо. Только суетишься много и рискуешь зря.       Зорин совсем легко хлопает Сашу по плечу. Они вместе шагают в сторону раздевалок, сдав ракетки милой девице в короткой теннисной юбке. Играть в «Чайке» — сплошное удовольствие. Центр города, прекрасный сервис в лице молоденьких девочек на ресепшене, отличное оснащение комплекса. Зорин задвигал Белову про какое-то супер-пупер покрытие на кортах. Но самый сок — это раздвигающая крыша над площадкой. По желанию самого важного человека, то есть клиента, и в зависимости от погоды закрытые корты за семь минут превращаются в открытые.       — Характер, Виктор Петрович, — жмет плечами Саша. — Ничего, с вами поиграю — научусь.       — О, пора мне делать оргвыводы! — отшучивается Зорин. — А то еще выращу конкурента себе на голову!       — Да куда мне! — отмахивается Белов.       А Саша уже хороший соперник на корте для чиновника. Его первые игры — полный позор, он и правила-то понял не сразу. Но он уже не первый месяц гоняет мяч в «Чайке». Оказывается, если держать ракетку правильно, то она становится удобнее и на удивление даже легче. Зорина во время игры тянет влево. И лучше при ударе стоять боком к сетке — это помогает легче контролировать полет мяча.       Но играть в полную мощь Белов не решается. Тронь он самолюбие Зорина и всем планам — пиздец. Белый жопу рвал, чтоб Виктор Петрович снизошел до него. Льстил, хавал надменность и пренебрежительный тон, смеялся над тупыми шутками, выслушивал непрошенные нравоучения и терпеливо ждал. Саша слишком усердно подготавливал почву, чтобы вот так обосраться. Поэтому он пропускает мяч, играет по линии и дает партнеру обойти его.       Весь путь из «Чайки» в японский ресторан «Токио» на Большой Никитской, Белов из рук не выпускает подвязанную папочку с лаконичным названием «Реставрация». Милая азиаточка на входе встречает гостей с улыбкой и провожает за стол у окна, откуда открывается весьма приятный вид на город. Официантка длинноногая жопой виляет, прядку волос за ушко заводит, губы пухлые прикусывает, пуговку на блузке расстегивает, вид на сиськи открывая куда более интересный. Белов ухмыляется. К таким откровенным соблазнениям он уже привык, но не реагировать на них не научился до сих пор. Он все-таки мужик.       Зорин и Белов делают заказ: Калифорния для первого и Филадельфия для второго. Сакэ для обоих. Краем глаза Саша замечает притаившегося за колонной Фила. Едва заметный обмен взглядами и Белов возвращает все свое внимание на Виктора Петровича.       — А как сам-то играет, Виктор Петрович? — дергая головой вверх, спрашивает Саша. На губах легкая улыбочка, а в глазах плещется самое обычное любопытство.       — У тебя выиграет, — задирая нос, отвечает Зорин. — Он и у меня выигрывает, и у Тарпищева… Он, Саша, вообще у всех выиграет!       Белову только улыбаться остается, потому что хуй поспоришь. Дед, несмотря на свою репутацию в народе, все равно остается главой огромного государства, в котором Белый и живет, и выживает. В этом мире все подчиняется правилам силы, и правят те, кто ею обладают.       В этот момент официантка, почти бесшумно ступая, ставит на стол две лодочки с суши. Их глянцевая поверхность отражает мягкий свет, а аромат свежей рыбы и риса смешивается с запахом соевого соуса. В небольших белых пиалках соевый соус, горка ярко-зеленого васаби и тонко нарезанный имбирь. В кувшине японское вино. Саша берет в руки палочки. Он ловко подхватывает кусочек ролла, обмакивает его и отправляет в рот.       — Так у него рука тяжелая, будь здоров… — понимающе соглашается Белый. — Попробуй-ка его обыграть!       — А ты давно играешь? — жуя, задает вопрос Зорин. Он иногда бросает взгляд на часы на запястье.       — Года два-три, так где-то… — нагло врет Белый и даже не краснеет. Змей.       Виктор Петрович хмыкает и, отодвинув в сторону лодочку с суши, промачивает губы красной салфеткой.       — Перспективная у нас молодежь! Ну ладно, давай свои бумаги, — Зорин лениво кивает на папку, что лежит рядом с Сашей. — Что ты там притащил? Я же вижу — весь дрожишь от нетерпения.       У Саши аж в груди гореть начинает. Наконец-то! Он ждал этого момента очень долго. Извлекает из папки стопочку бумаг, перепроверив их перед тем, как протянуть Зорину. Чиновник, обслюнявив указательный палец, просматривает несколько листочков.       — Фонд «Реставрация», — фыркает он. — Ты хоть скажи, что реставрировать собрался?       Саша доедает ролл.       — Ну, как? — дергает бровями Саша. — Церкви, памятники архитектуры. А хотите — Кремль? — улыбается Белов и подается вперед, опираясь локтями на стол.       — Молод еще, — совершенно серьезно отвечает Зорин. Белый не дурачок, сразу понимает, что шутку мужик не заценил. На ус намотано, что подобное базарить больше не надо. — Ладно, подсуну завтра Деду на подпись. Давай за игру лучше! — он наливает себе вина.       — Давайте лучше за подпись! — подняв свою чашечку с алкоголем, лисой щурится Белый.       Ох, Сашка доволен, как слон, наевшийся сочной травы. Это видно невооруженным глазом: морда раскраснелась, словно наливное яблоко, на губах лукавая улыбочка, а в глазах озорные искорки, полные предвкушения. Он осторожно чокается чашкой с Виктором Петровичем и одним глотком осушает ее.       — Ну, Саш, мне пора. — Зорин поднимается из-за стола. От внимания Белова не ускользает, что документы мужик на фонд не забывает. Протягивает руку. — Дела. Позвони мне денька через два, хорошо? — Саша кивает болванчиком. — Ну, будь здоров, реставратор!       Азиаточка, почтительно склонив голову, провожает уважаемое лицо и даже помогает Виктору Петровичу с пальто. Как только дверь за Зориным закрывается, Саша расплывается в кресле. Он буквально горит. Нет, скорее, пылает ярким, неугасимым заревом всего того, чего он так долго, так страстно желал! Документы будут подписаны, в этом он уверен на все сто процентов. Осталось только немного подождать, проявить терпение и не «пороть горячку».       Белов прыскает еще сакэ в чашку и выпивает без прелюдий. За удачу, она в Сашкиных делах всегда нужна.       — Ну что, Сань, погнали? — к столику подходит Фил. В руках у него Сашино пальто.       Белов кивает. Оставляет на столе купюру, которая и обед покрывает и щедрые чаевые симпатичной официантке оставляется. Вместе они направляются к выходу. Из Белова радость плещет волнами. В ней и потонуть можно.       — А есау-у-ул догадлив был… — спускается по лестнице Саша и запевает негромко. От Валерки «зырк» прилетает подозрительный, а Белов только лыбу давит и другу на спину запрыгивает.       — Сань, хорош, там ствол, ты че! — отпихивает Белова Валера, хватаясь за кобуру под мышкой.       Белый вдруг что-то твердое чувствует. Стучит Филу по груди, а там точно стена каменная.       — Что это у тебя там? «Очнулся — гипс», что ли?       — Да какой гипс — броня! — ухмыляется Фил. — Макс бронежилетку от вояк подтянул попробовать, — Валера помогает Белому с пальто. — Слушай, облегченный вариант — вообще-то ничего, удобно.       — Какая броня, мы теперь легальные люди! — просовывая конечности в рукава, качает головой Саша. — Купи Версаче и не парься!       — А ты че такой довольный-то?       — Жизнь налаживается, Теофило! — хохочет Белов. — Растем, как бамбук!       

***

      Алла проворачивает ключ в замке, и железная дверь легко поддается. Трешка на Лаврушинском переулке встречает тишиной и темнотой. Половицы уложенного «елочкой» паркета жалобно скрипят под ногами. Сумка, брошенная без лишних церемоний, приземляется на мягкий пуф, едва не сбив его с места. Лыкова скидывает сапоги на коврике. Пальто цепляет на плечики и уходит вглубь квартиры.       Квартирный вопрос Аллу успешно обходит стороной. В наследство ей достались семьдесят четыре квадратных метра в центре Москвы. Высокие потолки с лепниной, Чехословацкая «стенка», резной круглый стол из дуба, шерстяные ковры, а в кухне Чешский сервант с хрусталем. Фунтик, свернувшись в калачик, спит в кресле. Не слышит возвращения хозяйки по простой, но печальной причине — глухой. Зато, когда видит, подрывается с места. Тяжелый хвост начинает работать как пропеллер, снося все на своем пути, что оказывается в радиусе его действия. Ужом вьется вокруг ног хозяйки, пытаясь подпрыгнуть, опираясь лапами на бедра. Топчется по дивану в припадке собачьей радости и бежит на кухню к своей миске, предвкушая ужин.       Их маленькая семья обладает своими уже устоявшимися за много лет привычками. Сразу после возвращения Аллы с работы, они с Фунтиком идут на прогулку. И этот раз не исключение. Лыкова хватает с полки поношенные кроссовки и выбегает на улицу в компании Фунтика. Двигаются от одного сугроба до другого ровно двадцать минут, под пронизывающий ветер, пока снег не начинает кружиться крупными, колкими хлопьями и больно хлестать по щекам, заставляя несколько невольных слезинок скатиться по щеке.       Ужинают тоже вместе. Лабрадор мордой в миску тыкается, гречку с сырым мясом уплетает. Алла же картошку вареную доедает, оставшуюся со вчерашнего дня. И все из-за хронической лени Лыковой и ее укоренившегося нежелания готовить. В последний раз поварешку она основательно держала в руках месяца четыре назад, когда решила, что может покорить своими кулинарными шедеврами всех, но в итоге покорила только унитаз в собственной квартире. В гостиной, на телевизоре с выпуклым экраном, Листьев, с его неизменной серьезностью, слушает ругань двух мужиков с графой «Политолог» в дипломах, иногда прерывая их ярый спор о том, нужно ли было России вводить войска в Грозный, словами о рекламе и что зрители смотрят программу «Время» на Первом канале Останкино. Его голос звучит неестественно громко в тихой квартире.       Алла же, отстраненно глядя на экран, считает, что чеченский сепаратизм можно было задавить в зародыше на гораздо более раннем этапе, обойдясь малой кровью, а не отправлять тысячи российских солдат воевать. Но и Ельцину эта война — мед. Лыкова отчетливо помнит, как Грачев с экранов телевизоров и страниц газет пытался дать генералу Дудаеву «последний шанс для предотвращения войны», предлагая подчиниться Москве. Эти заголовки кричали со всех полос, заполняя собой информационное поле. Но глава российского Минобороны получил отказ, самоуверенный, жесткий, не оставляющий шансов. А десятого декабря тысяча девятьсот девяносто четвертого года по радио объявили, что правительство России предписывает закрыть воздушные и наземные границы Чечни. И это было сделано. Меньше, чем через двадцать четыре часа, в Чечню входят российские военные колонны. И ни шагу назад сделать было нельзя — маховик войны был запущен. Везде, на каждом канале, на каждой обложке была ряха Ельцина, а его слова, что «ввод войск — гарант проведения переговоров» свистели из каждого утюга, радиоприемника. Грязная ложь, понимала Алла. Ложь, за которой стояли смерти, горе и разруха.       Потому что неделю назад Министр обороны Павел Грачев отдал приказ о штурме Грозного. И пока россияне ничего больше с фронта не слышали.       Бушлатов одержимым зверем гонялся за материалами о войне. Достать по-настоящему важную, нефильтрованную информацию можно только двумя путями: с пропитанной кровью передовой или из-за тяжелых, закрытых дверей чиновничьих кабинетов. В редакции долго стоял вопрос о командировке в Чечню. Но желающих, откровенно говоря, нашлось немного. Слишком уж дохера слухов ходит об аде, что творится там. Среди тех немногих, кто согласился рисковать, была и Алла, но ее кандидатуру сразу же вычеркнули из списка. Причин Лыкова так и не знает, лишь догадывается, ощущая горький привкус несправедливости. Что-то в ней, видимо, не устраивало начальство, или, скорее, ее пол не вписывался в их представление о настоящем военном корреспонденте. В итоге на Кавказ никто не полетел, и Бушлатов, скрипя зубами, решил, что чеченский вопрос будет выясняться другими, более «гражданскими» путями.       И эти пути нашлись. Лидочка Макеева с ее броской красотой и удивительной пробивной способностью, вдруг оказалась на одном закрытом мероприятии с самим Владимиром Чурановым, одним из ключевых игроков. Ее точеные ножки и искрометный смех пришлись ему по вкусу. Напоить высокопоставленного чиновника и затащить в койку оказалось для Лидочки удивительно легко. И уже через несколько недель «Новая Москва» выпустила номер, который взорвал с оглушительным заголовком:

«47 РОССИЙСКИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ ВЗЯТЫ В ПЛЕН 11 ДЕКАБРЯ».

      Это был фурор, скандал, который эхом прокатился по стране, вызывая гнев у людей высших эшелонов.       Усталость окутывает плотным, липким коконом, проникая до самых костей. Алла встает под горячие струи воды, прикрывая глаза. Долгожданный покой. Душ перед сном расслабляет. Лыкова кутается в махровый халат, ступни прячет в домашних тапочках. Перед тем, как улечься под одеяло, наносит крем на лицо. Но уснуть не получается. Режим жизни за последнее время совсем развалился. Лыкова была так сильно погружена в работу, что могла не спать сутками, забывать про еду, выпивать по пять чашек крепкого кофе, от которого пульсировали виски, и выкуривать по пачке «ЭлЭм» за день, ощущая на языке привкус никотина и пепла. Такой образ жизни изматывает не только физически, но и морально, оставляя чувство опустошенности. К тому же, она так и не выкроила часок-другой, чтобы сходить на могилу к отцу, и это чувство вины тяжелым камнем лежало на сердце. Их совместная фотография, на которой Алле всего около десяти лет, с широко распахнутыми от любопытства глазами и смешными косичками, стоит на прикроватной тумбе. На ней отец, улыбающийся, обнимает ее. И она смотрит на эту фотографию каждое утро, словно разговаривая с ним, делясь своими тревогами и маленькими радостями, чувствуя его незримое присутствие рядом.       Филипп Георгиевич Лыков — человек, чье имя знает добрая часть жителей столицы и далеко за ее пределами. Успешный, бесстрашный журналист.       Его статьи были острыми, пронзительными, и часто — опасными. Именно за это, за его неуступчивую правду, он и оказался убит в подъезде собственного дома, в тот самый день, когда Алле исполнялось четырнадцать лет. День рождения Аллы навсегда стал днем смерти Филиппа Георгиевича. Черной меткой, выжженной в девичьей памяти. Мужчина возвращался домой, в руках был подарок, бережно упакованный в нарядную коробку. Он поднимался по ступенькам и вдруг вспышка, грохот. Жизнь оборвалась, оставив за собой лишь эхо боли и несправедливости.       Алла этот день ненавидит всей душой, он пахнет порохом и горьким праздником, который так и не состоялся.       Единственное, что осталось от отца у дочери, — это Фунтик, который спит в кровати с хозяйкой, удобно уместив голову на подушку рядом. Его тихое сопение — единственная мелодия, что нарушает тишину в квартире.       

***

      Белов сидит в кожаном кресле своего кабинета в «Курс-Инвесте».       Он — хозяин мира. Не меньше.       На часах над дверью почти полдень, а на календаре пятница. Рабочий день для Саши уже окончен и свернул в сторону более приятных занятий. Перед ним, на отполированном столе красного дерева, в лучах яркого зимнего солнца поблескивает распечатанная бутылка армянского коньяка, источающего густой, пряный аромат. Рядом на блюдце ломтиками разложен сервелат.       Через приоткрытую форточку в комнату проникает освежающий холод зимнего воздуха. К толстым стеклам окон липнут пушистые клочья снега, медленно падающего с неба. За дверью голоса — деловой гул офиса, перемежающийся заливистым смехом и звонким цокотом женских каблуков секретарши Людочки, неутомимо снующей по коридорам конторы.       Саша откидывается на спинку кресла, взгляд прикован к янтарю в бокале.       Усталость надгробным камнем давит на плечи. Он спал почти тридцать часов назад. Глаза слипаются, веки кажутся неподъемными, но Саша не разрешает себе даже прикрыть их на несколько минут, боясь провалиться в бездонную черноту. Внутри черепной коробки гудит тупая боль, а мозг отказывается работать, лишь по инерции цепляясь за реальность.       Стабильно, почти издевательской пунктуальностью, каждые полчаса раздается пронзительный телефонный звонок. То Космос срочно просит встретиться, потому что «нужно перетереть, Сань, ну, важняк!». То Фил со своими бессмысленными, но обязательными «проверками связи», которые уже в печенках сидят. А то и Люда, звонким голосом объявляющая об очередных факсах от «партнеров».       И каждый раз Саша ощущает, как его раздражение накапливается, превращаясь в тугой комок где-то под ребрами. Он просто хочет спать. Отчаянно, до ломоты в костях.       Но через час должна позвонить Оля. Он обещал ей, что точно будет на связи. Дамоклов меч, нахуй.       Поэтому Белов, сжав зубы, заливает в себя новую порцию конины. Янтарная жидкость плещется в стакане. Он опрокидывает ее залпом, ощущая, как волна обжигает горло, а затем разливается по телу, даря прилив бодрости.       Саша уверял жену, что не пьет, пока она с Ванечкой не в Москве.       Пиздеть Оле уже входит в привычку. И не потому что Саше это доставляет какое-то ебанутое, извращенное удовольствие. Нет. Все из-за того, что Оля с поистине дьявольским профессионализмом чайной ложечкой поедает мозг за любую, даже самую ничтожную провинность. За малейшее несоответствие ее идеальной картинке мира. А Белов — сплошное несоответствие.       Олины «разговоры по душам» выматывают до предела, лишают сил больше, чем бессонная ночь и десять звонков Космоса. Поэтому, глядя на бутылку и чувствуя жжение в груди, он знает: это проще. Проще лгать, чем потом собирать осколки своего измученного покоя.       Телефонный звон мобильника внезапно разрывает липкую тишину кабинета. На маленьком экране «Моторолы» высвечивается родное имя: «Олька».       Выбора нет.       Саша вытаскивает маленькую антенку. Еще один глубокий вдох, глоток коньяка, съеденный сервелат, и он тыкает на кнопку, принимая вызов. Прижимает трубку к уху, откуда сразу слышится женский голос.       — Сашенька, слышишь?       — Как будто ты рядом, маленькая моя, — цедит сквозь зубы, стараясь звучать нежно и ласково.       Хорошо, что сейчас Оля далеко. Эти километры спасительного расстояния даруют Белову драгоценную передышку. Разбираться с таким количеством вопросов, когда она в другом городе — легче. Мозг ебут только на работе, а дома удается хоть немного перевести дух.       — Наконец-то, — раздраженно фыркает Оля. — Связь все никак не могла поймать, ужас! Скорее бы в Москву. Я, кажется, с ума тут скоро начну сходить.       — Ну ты придумала! — ухмыляется Саша, хлопнув ладонью по колену. — У вас там свежий воздух, природа. Песня, Оль! А в Москве че? Хрень одна.       — Ты в Москве! — прилетает возмущенный возглас, пронзающий слух. Саша невольно сжимает челюсть так сильно, что скулы сводит. Оля заводит уже привычную шарманку своих страданий, как она бедная и несчастная устала и отчаянно хочет в столицу. — Ванька спит плохо, просыпается постоянно. Я уже на потолок лезть готова. Домой хочу, Сашенька…       Экзекуция начинается.       — Оленька, еще недели две-три и я вас с Ванькой заберу, — говорит Саша.       На самом деле, он прекрасно знает, что сидеть им в этом подмосковном заточении придется еще несколько месяцев минимум. Пока Белов не решит все дела с Зориным, путь в Москву для жены и сына закрыт.       — А у мамы ты бываешь? — продолжает Оля.       Вопросы один лучше другого, бьют точно в десятку, с болезненной меткостью.       — Конечно, — Белов выдавливает из себя.       — Это хорошо, — выдыхает женщина. — Саш, ты еще в церковь обязательно зайди…       В этот самый момент дверь кабинета распахивается с таким треском, что Саша невольно вздрагивает. На пороге возникает Пчелкин. Пальто влажное от снега, а щеки пылают красным румянцем, опаленные морозным ветром. Саша, не отрывая телефон от уха, бросает на друга взгляд и машет рукой, отправляя шагать нахуй и не мешаться. Но Витя нагло хлопает дверью и, подойдя к столу, швыряет перед Беловым газету.       Саша уже не слушает Олю. Все внимание сужается до одного-единственного объекта. Он впивается взглядом в фотографию на первой полосе «Новой Москвы». Там запечатлен он сам и Зорин. Они стоят у дверей «Чайки», их ладони крепко стиснуты в рукопожатии. Заголовок, набранный жирным шрифтом, совсем прелестный:

«ВЕРХУШКА ВЛАСТИ ЯКШАЕТСЯ С КРИМИНАЛЬНЫМ АВТОРИТЕТОМ»

      — Оль… — бубнит Белов, пытаясь собрать мысли в кучу. Котелок варить отказывается.       — …за упокой, слышишь? — продолжает Оля, не слыша мужского замешательства. — Свечку обязательно надо!       — Да-да, — кивает Саша, машинально соглашаясь. — Оль, у меня тут дело возникло, мне идти пора. Я тебе потом сам звякну, договор?       По другую сторону доносится тяжелый, разочарованный вздох.       — Хорошо.       — Кладу трубку, давай, — предупреждает он и тут же, не дожидаясь ответа, нажимает кнопку отбоя.       Нет времени на «люблю», «куплю» и «полетели». Телефон с глухим стуком падает на стол рядом с газетой.       Пчелкин жопу на стул перед Сашей приземляет, одну ногу на другую закидывая. Кнопку на селекторе жмет и просит Люду сварганить кофейку. Саша читает статью.

      «Алла Лыкова

      В коридорах власти Российской Федерации, где, казалось бы, должны царить закон и порядок, все чаще мелькают лица, чьи связи вызывают серьезные вопросы. Имена, ранее известные лишь в узких кругах, теперь обретают вес и влияние.       С приходом Сергея Александровича Филатова на пост руководителя Администрации президента в январе 1993 года, на фоне значительных кадровых перестановок, в высших кругах власти начали появляться новые лица. Одним из таких является Виктор Петрович Зорин. Занимая ряд влиятельных позиций, Зорин быстро обрел значительный вес. Однако, на протяжении последних шести месяцев, активность Виктора Петровича вызывает серьезные вопросы. Он регулярно обедает с Сергеем Филатовым, а также проводит «деловые переговоры» с Вице-президентом России Руцким в ресторане «Жар-птица».       Несколько месяцев назад Виктор Петрович Зорин начал играть в теннис в клубе «Чайка» на Коробейниковом переулке. Партнером по играм является Александр Николаевич Белов. Он же — Саша Белый. Его имя связано с уголовным делом и розыском в 1989 году. Сегодня Белов — владелец компании «Курс-Инвест», позиционирующейся как торговая фирма, специализирующаяся на поставках цветного металла из Таджикистана и других стран ближнего зарубежья. Глянцевая вывеска компании создает образ успешного и респектабельного бизнеса.       Анонимные сведения раскрывают правду. По словам источника, на этапе становления «Курс-Инвеста» Александр Белов с группой лиц рэкетировал учредителя компании. Это был классический случай «отжима» бизнеса — угрозы, насилие и обещания расправы, вынудившие законного владельца бежать из страны. То, что начиналось как бандитский захват, теперь трансформировалось в сотрудничество с государством, выражающееся в выигрыше самых жирных тендеров и получении статуса успешного предприятия.       «Новая Москва» продолжит пристально следить за развитием событий, требуя прозрачности и ответов от всех причастных. Граждане Российской Федерации имеют право знать, кто на самом деле управляет страной и на чьи интересы работает государственный аппарат».       — Моя любимая часть про слова источника, — хмыкает Витя, откидываясь на спинку. Он прихлебывает кофе, поглядывая на Белова с ухмылкой. — Эта Лыкова Лапшина даже за бугром нашла. Представляешь?       Саша не заметил, как Люда входила в кабинет.       — Сука, — не выдерживает Белов. Он роняет голову на руки, локти с глухим стуком опускаются на стол, а пальцы впиваются в кожу головы. Глаза трет так сильно, что ладони гореть начинают. Внутри все клокочет: унижение, гнев, ощущение, что выставили напоказ. — Че за хуйня вообще?       — А это, друг мой, последствия дел с политиками, — деловито поясняет Пчелкин. Поправляет галстук.       Пчелкин сейчас пиздец как раздражает Сашу. Кровь приливает к лицу, и Белов чувствует жгучее желание, чтобы его кулак встретился с этим самодовольным лицом напротив. Пиздануть бы ему, чтоб язык прикусил.       Саша давит кнопку на черном селекторе.       — Люда! — гаркает он. — Адрес редакции «Новой Москвы» найди. И быстро!       Он эту Лыкову закопает нахуй.