Глава 2. Выжидательный ход

      Дед в ярко-оранжевой жилетке на фоне монохромного пейзажа метет узкие тропинки вдоль аллей Алексеевского кладбища. Воздух пронизан колким, пробирающим до костей морозом. У Саши уши стынут. Пальцы, сжимающие стебли цветов, начинают неметь сквозь кожаные перчатки. Дыхание вырывается изо рта белыми облачками, мгновенно растворяясь в студеной синеве утреннего неба. Этот январский день непривычно холодный. В руках он держит любимые матерью белые хризантемы. Ровно шесть крупных, пышных бутонов, перевязанные красной лентой. Снег белым покрывалом укутал землю на могилах.       Саша медленно идет, ступая по скрипучему снегу. Ботинки оставляют отпечатки на свежем насте. В голове, помимо жгучей боли, крутится лишь одно: сорок вторая аллея и двадцать девятое место. Белов останавливается. Перед ним — простой деревянный крест. На нем, защищенная тонким слоем пластика от непогоды, прикреплена фотография матери. Ее взгляд, полный тепла и доброты, проникает в самое сердце Саши, образуя удушающий комок в горле.       Под снимком, на черной табличке, выгравированы две даты. Последняя особенно больно бьет по Белову. Это вечный укор, постоянное напоминание о том, чего он не успел сказать и сделать, и о том, что теперь уже никогда не сможет исправить. Он опускается на колени прямо в снег, игнорируя холод, и бережно кладет хризантемы у подножия.       — Здравствуй, мамулик, — негромко произносит Саша.       Голос ломается на последнем слоге, превращаясь в жалкий писк. Рукой проводит по влажным волосам.       Слова…       Саша пытается их подобрать, но в голове — каша. Плотная. Вязкая. Бесформенная. Мысли мечутся, сталкиваются, не давая сформировать ни единого связного предложения.       Что говорят в таких случаях? Что нужно говорить на могиле матери, когда сердце ноет? Он не ебет. Никто его этому не учил.       Ни одна книга, ни один фильм не могут подготовить к такому обжигающему чувству бессилия и пустоты.       Слышит ли мама его? Саша надеется, что конкретно сейчас — да. Иначе нахуя он здесь?       Брюки мокрые насквозь. Холодная влага пропитывает ткань, пробираясь под кожу. Сперва она просто неприятно липнет, а потом начинает пиздец как неприятно колоть. Но Белов не разрешает себе подняться. Это наказание, малое искупление. Мама — единственная женщина, перед которой он готов стоять на коленях, игнорируя собственную гордость, и молить о прощении.       — Я хотел раньше, но чет все так навалилось, — оправдывается Саша. Он смотрит матери в глаза.       На фотографии, естественно. Она сделана в последний мамин юбилей, когда все еще было нормально. На фоне — узорчатый тюль. Сбоку обрезана Катя. Цветы в тот день мама тоже получила, много. Саша помнит: подарил какую-то мелочь на кухню — новый набор полотенец, кажется, или прихватку в виде петуха. Сущие гроши, но она была так счастлива, будто он золото преподнес. На такой подарок бабок тогда не было.       Он делает вдох. Легкие обжигает мороз.       — Ванька с Олей сейчас не в городе. Спрятать решил. Чтоб, если что, до них в последнюю очередь добрались. У меня ж теперь, кроме них, никого нет совсем… — слова слетают с губ еле слышным выдохом, растворяясь в студеном воздухе.       Белов — стена. Непоколебимая, монолитная. Ему быть слабым запрещено, вживлено в костную ткань его существа. На Сашиных плечах держится слишком многое: дело, которое он строит с пацанами долгие годы; жена и, конечно, сын, ради которого он готов разорвать в клочья весь мир. Если Саша посмеет позволить себе хотя бы на секунду расслабить булки, опустить голову и дать волю той разъедающей боли, что сейчас грызет изнутри, другие сделают то же самое. И тогда собрать себя обратно в единое целое будет уже почти невозможно. Он это прекрасно знает.       Ваня — единственное счастье, что есть у Саши. Никто другой. Ни дела, ни бабки, ни даже жена не приносят ему такой чистой, первобытной радости. В его маленьких, озорных голубых глазах Саша видит свои собственные. Нос у него, правда, как у Суриковых, но и хер с ним. Главное, что растет настоящим пацаном, а не телкой под мамкиной юбкой.       — Ну, ты главное там не переживай больше, — голос чуть хрипнет на ветру, и Саша медленно, ласково проводит рукой по шершавому дереву креста. — Я здесь со всем разберусь, обещаю. Не брошу Ольку и Ваню никогда, ты же знаешь…       Он замолкает на мгновение, вглядываясь в глаза мамы. Хоть что-то бы услышать в ответ, но получает только тишину.       — Я люблю ее. Вредная она, конечно. Сейчас особенно. Но любимая ведь. Как говорится, Бог терпел и нам велел. Ага, мам?       Воздух вокруг кажется еще холоднее. Саша заставляет себя подняться. Он делает это медленно, с усилием, чувствуя каждый ноющий мускул. Брюки отряхивает машинально, но это не помогает. На фотографию матери смотрит в последний раз. Тяжелый вздох срывается с губ, превращаясь в маленькое облачко пара, быстро растворяющееся в морозном воздухе.       Нажраться бы сейчас. Залить в себя бутылку вискаря, хорошего, обжигающего, чтоб голова перестала думать, а тело — чувствовать. И завалиться спать, чтоб никто не мог ни найти, ни позвонить.       Но это лишь мимолетная, запретная мысль, секундная слабость, которую Белов мгновенно отсекает.       Слабость — роскошь.       Вместо этого, когда Белов усаживает свою жопу в теплый, обтянутый дорогой кожей салон черного «Мерина», припаркованного чуть поодаль, возле небольшой заснеженной церквушки у входа на кладбище, он отдает водителю приказ:       — На Потаповский.       Дела ждут.       

***

      — Внимательно, — раздается в трубке низкий, скрежещущий мужской голос.       — Каверин Владимир Евгеньевич? — Алла, крепче сжав телефон, уточняет.       — Он самый, — Каверин хмыкает. Звук сухой, насмешливый. Словно щелчок затвора, и от него по коже бегут неприятные мурашки. — Кто интересуется?       Алла, отведя трубку чуть в сторону, чтобы звук не передался в динамик, прочищает горло коротким кашлем в кулак. Пытается придать голосу уверенности и избавиться от нарастающей нервозности. Щека изнутри вся искусана.       Нужно собраться.       Номер Владимира Евгеньевича продиктовал Лапшин, пожелав напоследок «удачи в деле Белова» таким тоном, что Алла сразу все поняла. Лапшин попросил больше ему никогда не звонить. В Россию мигрант возвращаться не собирается и никаких общих дел с родиной иметь не хочет. Алла дала обещание, что Артура Вениаминовича больше тревожить не будет. Как жаль, что ее профессия, требующая беспощадной охоты за информацией, не позволяет ей сдерживать данные слова. И если Лыковой будет необходимо выйти с Германией на линию, чтобы вытянуть из Лапшина новые подробности, она сделает это, не моргнув глазом.       — Владимир Евгеньевич, меня зовут Лыкова Алла Филипповна, я журналист газеты «Новая Москва». Вашим контактом любезно поделился Лапшин Артур, — выговаривает Алла, смотря перед собой на пустой стол в редакции.       Каверин фыркает. В динамике слышны неприятные помехи, похожие на треск разряда или шорох смятой бумаги.       — Я знаю вас, Алла Филипповна. Читал ваш последний материал про Белова. Ну, браво! — Каверин сдержанно восклицает.       Алла же слышит змеиную издевку, от которой все внутри неприятно сжимается. Лыкова готова палец на отсечение дать, что мужик сейчас тянет хищную лыбу, а глаза неприятно блестят.       — Мне приятно, благодарю, — дежурно отвечает Лыкова, почти монотонно, а уголки губ едва заметно опускаются. — Но я бы хотела поговорить о другом и, желательно, не по телефону. Лично, — уточняет она, взгляд падает на стопку бумаг на столе. Нужно обязательно разобрать накопившуюся почту.       — Вот так честь, — фыркает собеседник. Алла глаза закатывает, чувствуя, как волна глухого раздражения поднимается изнутри. Он уже успел надоесть ей до зубовного скрежета и тяжести в висках.       — Встречу, конечно, организовать можно. Скажем так, в эту пятницу вечером я абсолютно свободен и буду в «Жар-птице». Если буду вам так же нужен, то найдете меня там, Алла Филипповна.       Пидорас.       Он вытягивает Лыкову в место, куда пускают только со штукатуркой на лице и в платье, что женское отличие от мужиков едва прикрывает. Место, где приглушенный свет скрывает морщины, а музыка заглушает неудобные вопросы. Алла этих козлов знает, как облупленных, со всеми их манерами и одинаковыми фразами. Не впервые дела с такими водит общие, и каждый раз сценарий повторяется с удручающей точностью. Сначала они поговорят, его взгляд будет скользить по ее фигуре, оценивая, затем Каверин предложит бедной девочке выпить и расслабиться, а потом, бац! Его ласты уже тянутся под короткую юбку, обещая «помочь» с любыми проблемами. Классика жанра, типичный финал с банальными до тошноты и предсказуемыми сюжетными поворотами.       — Конечно, Владимир Евгеньевич, — выдыхает Алла. — Встретимся там. Вы мне очень поможете.       Она говорит то, что Каверин хочет услышать. Это старый, отработанный маневр: покорность, легкая наивность, тонкая лесть, которая бьет прямо по мужскому раздутому самолюбию.       — О-о, Алла Филипповна, а вы-то как мне поможете, — растягивает он довольно. — До встречи.       Он вешает трубку. Ее прощание Каверину не нужно. Алла медленно опускает телефонную трубку на аппарат.       Гондон.       Слово почти беззвучно срывается с губ. Да, именно так, без прикрас. Идеально подходящее описание для Каверина и его заезженных манипуляций. Предстоит тяжелая встреча, и к ней нужно подготовиться. Морально и физически.       Алла открывает блокнот с записями. Некоторые страницы мятые, уголки загнуты. Карандашные пометки и надписи на нем — это целый лабиринт полунамеков, дат и фамилий, выведенных торопливым почерком.       В центре одного из разворотов, аккуратно обведенное несколько раз, красуется «БЕЛОВ». А вокруг еще несколько фамилий, каждая из которых — потенциальный ключ к разгадке.       Филатов — рядом с ним короткая приписка: «снялся в нескольких фильмах каскадером». Поговорить бы с людьми со съемочной площадки, вдруг они что-то видели или слышали. Да и на худой конец узнать, что из себя представляет этот фрукт. Холмогоров — «отец — преподает в университете». Выяснить, что людей на всю Москву с такой фамилией не много, удалось легко, а с именем Космос тем более. А напроситься на встречу для интервью под видом дурочки-студентки журнала оказалось как нехер делать. И вот Аллу уже завтра ждут на кафедре к десяти часам. И, наконец, Пчелкин — «хер с горы». Это человек, о котором почти ничего не удалось узнать. Ни явных заслуг, ни громких скандалов, ни значимых связей.       Это приближенные, о которых удалось узнать самую малость. Эти люди не столь яро рвутся в мир политики и связей из тени, не выставляют себя напоказ. Именно поэтому любая крупица информации о них — на вес золота. И внизу страницы появляется карандашная приписка: «Каверин. Жар-птица в пятницу».       Алла выходит из редакции одной из последних. Шаги по коридору гулко отдаются в опустевшем здании. Только в кабинете главреда еще горит светильник, пробиваясь тонкой полосой света из-за щели. Тяжелая входная дверь редакции с массивной ручкой хлопает за спиной у Лыковой. Охранник, с которым она обменивается дежурными кивками, сухо бросает «До завтра».       На улице мороз кусает щеки, пробирается под тонкое пальто, заставляя ежиться. Снег скрипит под ногами, которого за выходные нападало прилично, укутав город в белоснежное, искрящееся покрывало. Над головой уже горят желтым, немного тусклым светом городские фонари, рассыпая вокруг себя ореолы света, в которых кружатся мириады снежинок.       Алла, привычным движением поправляя шарф, сразу замечает его. Блестящий от чистоты «Мерин» стоит за углом у соседнего здания. Он выделяется на фоне серых сугробов и старых, привычных машин. Черный лак кузова отражает огни улицы, сверкая холодным, неприступным блеском. Лыкова, невольно замедлив шаг, направляется к своему «Гольфу», припаркованному чуть дальше по улице. Парковки на всех в этот раз не хватило. Она только успевает достать ключи из сумки, как черная тачка стартует с легким рыком двигателя. Секунды — и она уже напротив Аллы.       Дверь заднего пассажирского сиденья открывается. Алла замирает, ключи скользят в озябших пальцах. В свете фонарей на нее смотрит… Саша Белый.       Он выглядит так, будто сошел с экрана старой кинопленки: типичный босс английской мафии прямиком из туманного Лондона конца 30-х годов.       Одет с иголочки, подлец.       На голове волосок к волоску, лицо безупречно выбрито, а тяжелое черное пальто из шерсти сидит в плечах так идеально, словно его шили лучшие портные по спецзаказу. Лыкова этому вообще не удивится.       На таком мужчине не грех и взгляд задержать дольше приличного. И Алла себе это легко позволяет. Аргумент предельно прост: врага нужно изучить досконально. Мало ли, в какой момент этот «джентльмен» решит достать из-под пазухи волыну и пустить бедной двадцатитрехлетней девчушке пулю прямо в лобешник. Лыкова представляет, как она подкошенным солдатиком хлопнется на холодный асфальт рядом со своим «гольфом», а найдут ее только утром. Охранник в своей каморке наверняка уже десятый сон видит под бубнеж телевизора, включенного на полную громкость.       Воздух — колючий холод, который пробирается даже сквозь верхнюю одежду.       — Добрый вечер, Алла, — голос Белова звучит низко, спокойно и до одури подозрительно.       Алла вообще-то от проблем бегать не привыкла — характер не тот, но конкретно от этой «проблемы» в дорогом пальто ей хочется дать деру прямо сейчас, не оглядываясь. Взгляд у Белова тяжелый, хмурый, давящий — так смотрит бык перед тем, как сорваться.       — Да ладно, к чему такие любезности, Александр Николаевич, — хмыкает Алла, чувствуя, как покалывает пальцы. Она прячет покрасневшие от мороза руки в карманы. — Ничуть не удивлена вашему визиту. Даже как-то поздновато, я считаю. Честно говоря, ждала, что вы заявитесь прям на хату, — она намеренно сочится ядом.       — Зачем же? — мужчина едва заметно ухмыляется.       Кажется, вся эта сцена его забавляет. Неужели он находит Аллу Филипповну смешной? Она какая угодно: ершистая, злая, напуганная, но точно не забавная.       — Мы ведь взрослые, серьезные люди. Не зверье какое, — он коротко цокает языком и шмыгает порозовевшим на холоде носом. — Алла, давайте поговорим?       Он делает полшага вперед, и тень от его массивной фигуры полностью накрывает и девушку, и ее машину.       Лыкова задирает подбородок почти до небес, изображая неприступную и важную «козу-дерезу».       — Нам с вами, Александр Николаевич, говорить не о чем. Только воздух сотрясать зря. Так что садитесь в свою машинку и катитесь отсюда, — она резко дергает головой в сторону, указывая направление. Посылать Белова куда подальше для Аллы сейчас — высшее, почти физическое наслаждение.       Белов лупит шары поразительно долго. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, буквально сканирует женское лицо. Изучает так, будто Алла — диковинный музейный экспонат. В глазах читается странная смесь недоумения и любопытства. Да, таких самоотверженных дур еще поискать надо. Потому что то, что Алла выплевывает следом — это прямая дорога на тот свет. Прямиком к отцу, о чем так настойчиво предупреждала Лидочка.       — Уже поздно, Александр Николаевич. Не заставляйте жену ждать вас слишком долго. Может и не дождаться однажды.       Алла успевает только развернуться к двери «Гольфа», как в спину прилетает крайне жесткое, низкое и абсолютно не терпящее возражений:       — В ваших же интересах, Алла Филипповна, посадить свою жопу в машину.       В голосе нет ни капли той недавней ироничной любезности. Только голая сталь. Лыкова — далеко не пай-девочка, она никогда ею не была и не стремилась. Но сейчас разум буквально вопит: «Не перечь! Жизнь дороже!».       Собрав всю волю и остатки былой храбрости в кулак, она делает шаг в сторону, распахивает тяжелую дверь «Мерина» и проваливается в обволакивающее тепло салона. Здесь пахнет дорогой кожей, мужским парфюмом. Сейчас это кажется ей куда более безопасным, чем если бы она попыталась дернуться. По неочищенным, заваленным сугробами московским улицам на каблуках далеко не убежишь, а открыть замерзшее авто так шустро у Аллы бы точно не вышло.       Дверь захлопывается с глухим звуком. Алла сидит по правую сторону от Белова. Она смотрит прямо перед собой, пока хозяин жизни рядом медленно снимает перчатку.       Александр неторопливо лезет во внутренний карман пальто. Извлекает оттуда увесистый белый конверт и небрежно роняет его на широкий кожаный подлокотник, разделяющий их. Этот деловой персонаж привык решать любые проблемы одним взмахом чековой книжки или пачкой купюр. Он всерьез рассчитывает купить принципы честного журналиста, и Лыкова наблюдает за этим с плохо скрываемым презрением. Как жаль, что его самоуверенность сейчас разобьется о ее упрямство — фамилия у Аллы в этом плане весьма говорящая, и прогибаться она не привыкла.       — Здесь ровно пять миллионов рублей, — произносит он спокойно. — Полагаю, этой суммы вполне достаточно, чтобы мое имя раз и навсегда исчезло из вашей газеты.       Алла издает короткий смешок. Она берет конверт и заглядывает внутрь. Новенькие, хрустящие купюры лежат плотными рядами — их там действительно столько, что жопой жри. Похоже, бандюган не лукавит и действительно решил не мелочиться. Однако проверять его честность или пересчитывать это благотворительное пожертвование в фонд имени Лыковой А. Ф. у Аллы нет ни малейшего желания.       С демонстративной брезгливостью она возвращает взятку на место.       — Я не товар на магазинной полке, Александр Николаевич. Не продаюсь. Да и ценника на мне нет, так что спрячьте свои бабки обратно.       Белов лишь коротко хмыкает. Он наверняка слышал подобные высокопарные речи десятки раз, и каждый раз они заканчивались одинаково.       Воздух в машине кажется наэлектризованным, густым и тяжелым. Александр Николаевич слишком близко — Алла чувствует исходящий от него аромат дорогого парфюма, смешанный с едким запахом табака и той специфической аурой власти, которая обычно заставляет людей втягивать головы в плечи.       — Все и всё, Аллочка, продается в нашем мире, — его голос падает до вкрадчивого полушепота. Он смакует «Аллочка», пробует его на языке, как дорогое вино, и этот переход на «ты» звучит не как дружеский жест, а как попытка пометить территорию. — А в нашей стране это правило работает особенно исправно.       Алла чувствует, как по спине пробегает колючий холодок. Она знает эту породу мужчин. Для них мир — это огромная лавка старьевщика, где у каждого убеждения, у каждой чести и даже у самого чистого порыва есть свой ценник, выбитый в валюте или услугах.       — Тогда я — исключение, — Алла слегка ведет плечом.       Реакция Белова не заставляет себя ждать. Его кадык дергается, а пальцы начинают нервно, ритмично щелкать, выбивая дробь по поверхности подлокотника. Этот звук напоминает взвод затвора. Алла видит, как в мужских глазах закипает глухое раздражение. Ей безумно нравится это состояние: видеть, как Белов теряет самообладание из-за женской строптивости. Это личный, почти животный кайф — балансировать на грани, дразня зверя, который привык, что перед ним все падают ниц.       — Исключений нет! — Белов резко вскидывает голову, и в его взгляде мелькает что-то первобытное. — Думаешь, умная такая? — он понижает тон до хриплого рычания, подаваясь вперед.       В этот момент он действительно напоминает злодея из мрачных сказок.       — Ну, точно не глупая, Александр Николаевич, — Алла позволяет себе легкий, почти невесомый смешок. Она поправляет невидимую прядь волос, демонстрируя идеальный маникюр и абсолютное спокойствие. — Красный диплом МГУ не каждый прохожий имеет.       — Он тебя от пули в башке не спасет, имей в виду, — выплевывает он. Факт. Воздух между ними окончательно замерзает.       — А вы стрелять в меня собрались? — Лыкова вскидывает подбородок, глядя ему в глаза. Во взгляде Лыковой нет страха — лишь холодный блеск чешуи пираньи, готовой вцепиться в ответ на любое движение.       — Я таким не занимаюсь, Аллоч…       — Алла Филипповна, — тут же отчеканивает она, обрывая его на полуслове. — Давайте без фамильярностей, Александр Николаевич.       Белов лишь фыркает в ответ, и эта его кривая, наглая ухмылочка заставляет воздух между ними вибрировать. Это уже не разговор двух взрослых людей, а какой-то изощренный психологический аттракцион: то резкое падение в бездну агрессии, то взлет к едва уловимому флирту. Эмоциональные качели, от которых у любого другого давно бы закружилась голова.       Но Алла — не «любой другой». Она не может отрицать очевидного: харизмы в этом человеке жопой жри. Белов излучает почти осязаемую, животную энергию. Он заполняет собой все пространство, вытесняя кислород. Лыкова не слепая и уж точно не железная, она прекрасно понимает, что если этот мужчина захочет, перед ним не устоит ни одна крепость. И она в том числе. Ей хорошо знакомо это чувство — когда тело реагирует быстрее разума. Интуиция, переплетенная с женским чутьем, шепчет ей, что секс с таким человеком будет не просто хорошим — он будет ебануто мощным. И от этой мысли во рту становится сухо.       — Алла Филипповна, — он повторяет ее имя с подчеркнутым, издевательским уважением, придвигаясь еще ближе. Теперь их разделяют считанные сантиметры. — В конверте мало денег? — Он спрашивает это так буднично, будто речь идет о покупке хлеба. — Надо больше? Легко. Только назовите цифру. Хотите собственное издательство? Хоть «Комсомольскую правду» вам завтра на стол положу со всеми потрохами.       Этот джин в дорогом костюме готов исполнить любое желание, выстроить перед ней золотые горы, лишь бы она навсегда стерла фамилию «Белов» из своих черновиков. Алла смотрит на него и чувствует странную смесь жалости и брезгливости. Весь его мир, вся его вселенная построена на купле-продаже, и он искренне не понимает, почему эта девчонка до сих пор не назвала свою цену.       — Я хочу, Александр Николаевич, чтобы мне просто не мешали работать, — она произносит это медленно. — Это возможно?       Она знает ответ еще до того, как он разомкнет губы.       — Да, — Белов делает паузу. — Если ваша работа не будет касаться меня.       То есть, «нет».       Это не сделка. Это ультиматум, запечатанный в красивую обертку из возможностей, которых у нее больше не будет.       — Боюсь, тогда мы не договоримся, — Алла спокойно пожимает плечами.       Она намеренно делает этот жест максимально небрежным. В салоне «Мерседеса» внезапно становится неестественно тихо, слышно только мерное шуршание работающей печки и тяжелое дыхание Белова.       — Очень жаль, Алла Филипповна, — Александр цокает языком. Он смотрит на Аллу так, словно она — досадное недоразумение на его идеально вылизанном пути. — Я действительно думал, что вы умна. А оказались... полной дурой.       Алла лишь вскидывает брови. Оскорбление не достигает цели — оно только раззадоривает ее, заставляя оскалиться в ответ.       — Ох, ну просто мед из ваших уст, Сашенька, — издевательски протягивает Лыкова, вкладывая в это «Сашенька» столько яда, что Белов на мгновение даже замирает от такой наглости. Она притворно, почти чувственно стонет, закатывая глаза. — Прямо заслушаться можно.       Лыкова покрепче сжимает ремешок сумки и резко тянется к ручке двери. Ей нужно уходить. Срочно. Иначе она либо сорвется на крик, либо поддастся тому странному, пугающему притяжению, которое этот человек излучает вопреки здравому смыслу.       — Сладких снов вам, Александр Николаевич, — бросает она через плечо.       Алла буквально выпрыгивает из салона, едва дождавшись, пока дверь откроется. Прохладный воздух ударяет в лицо, вымывая из легких его запах. Не успевает она толком коснуться ногами асфальта и захлопнуть дверцу, как «Мерин» с оглушительным визгом срывается с места. Машина стремительной тенью исчезает в огнях города.       Колени мелко дрожат. Это был настоящий цирк. Шоу, где Алла только что прошла по канату над ямой со львом. И, кажется, лев остался очень голодным.       

***

      — Сука... — выплевывает Белов в пустоту утреннего кабинета, сжимая ручку кресла так, что костяшки пальцев белеют и начинают неприятно ныть.       Эта Алла Лыкова — настоящая гадюка, обвившаяся вокруг его планов. Хороша собой, базара нет: фигурка, дерзкий взгляд, волос, пахнущий чем-то цветочным и вызывающим... Но дрянь, каких еще поискать. Саша привык, что все в этом мире имеет свой ценник. Он предлагал ей и горы бабла, от которых у любого другого челюсть бы на пол упала, и целое издательство. А эта рыбка золотая только хвостиком перед самым его носом помахала, обдала брызгами презрения и съебалась в темноту.       «Ничего ей не нужно», — передразнивает он. Саша в эту парашу не верит. В его мире у каждого есть шкурный интерес, просто эта девчонка ведет какую-то свою, особо извращенную игру.       Он уже успел навести на нее справки. Родословная у Аллочки была что надо — с душком благородного безумия. Отец — журналюга старой закалки, из тех, кого на всю страну осталось раз-два и обчелся. Ушлый был мужик, весь «газетный жир» страны к его рукам лип. Закончил, правда, классически для своего ремесла — поймал пару маслин в собственном подъезде. И вот теперь дочь, как по лекалу, лезет в ту же петлю.       Будь Белов совсем без крыши, он бы давно организовал этой дамочке «ностальгическую» сцену в темном парадном. Но время беспредела уходит, сейчас эпоха костюмов и подписей. Слишком громко выйдет, слишком много вони. А ему сейчас нельзя светиться — он на пороге большой сделки.       Тишину разрезает резкая, неприятная трель телефона. Он поднимает трубку. Голос Зорина звучит взвинчено, с той самой интонацией, которая не сулит ничего, кроме головной боли.       — Александр, категорически приветствую! Газетку тут почитал одну любопытную… Свеженькую. Про мое «светлое будущее» там так расписано, что хоть сейчас в монастырь замаливать грехи иди. И про тебя, конечно.       — Виктор Петрович, ну, соль на рану сыпете, чесслово! — Белов пытается играть в привычный «свойский» тон, но выходит натянуто.       — Мне сверху, Саш, за эту статейку уже так потыкали, что спина болит! — рявкает Зорин, теряя налет вежливости. — Это что такое вообще? Ты мне обещал, что пресса будет вылизана, как яйца у кота!       Белов тяжело вздыхает, глядя в окно на Москву. Его, взрослого мужика, который полгорода в страхе держит, отчитывают сейчас, как пацана, не выучившего уроки.       — Ситуация на контроле, Виктор Петрович. С журналисточкой встречался лично. Не лыком шита, как говорится, колючая попалась. Но я ее дожму.       — Саш, мне плевать. — Обычно Зорин крайне спокоен, но сейчас… Аллочка, видать, зацепила какой-то очень важный нерв в верхах. — Хочешь подпись Деда? Чтобы твой фонд утвердили? Чтобы бабки потекли куда надо? Тогда сделай так, чтобы никаких статей больше не было. Понял меня?       Белов замирает. Это уже прямой шантаж.       — Бумаги отложены до следующей недели, — продолжает Зорин. — Если за эти дни все будет тихо, без происшествий и новых разоблачений — получишь свой фонд. Ну, а если эта девка снова что-то высрет… извиняй, Саш. Будешь сам по себе.       Белов молчит. Вот сука, а! И тут она его обставила. Эта Лыкова одним своим пером перекрыла ему кислород и возможность зайти в высшую лигу. Чтоб ей эта статья поперек горла встала!       — Я понял, Виктор Петрович. Все сделаю.       Зорин даже не утруждает себя прощанием. Короткие гудки звучат как обратный отсчет. Белов кладет трубку на место и со всей силы бьет ладонью по столу.       Ну что ж, Аллочка. Хочешь войны? Получишь.       Вообще у Белова дел в последнее время завались, еще и останется кому-то на добавку, если раздавать начнет. Рабочий стол завален папками с логотипами сомнительных фирм-однодневок, схемами поставок и финансовыми отчетами, от которых рябит в глазах. А тут еще этот ранний звонок Введенского, прозвучавший в утренней тишине квартиры как похоронный звон по остаткам спокойствия.       Нахер его вызывают в такую рань — Саша не знает, но жопа чует: ничего хорошего. В одном сомневаться не приходится — ему снова будут навязывать чужую волю, настойчиво требовать сыграть какую-то маленькую роль в чьей-то очень большой игре.       Как же Белова это заебало! Опять предстоит быть послушной шестеркой в хитроумном пасьянсе, где его жизнь — всего лишь карта, которую не жалко сбросить в бито. Но Саша, глядя на свое отражение в темном стекле офисного шкафа, решает окончательно: сегодня все изменится. Он найдет в себе силы и скажет Введенскому твердое «нет». Хватит быть инструментом.       Саша начинает лихорадочно разбирать папки, стараясь привести мысли в порядок перед встречей, когда в дверь коротко стучат. На пороге появляется Космос.       Не отрываясь от своего занятия, лишь мельком взглянув на друга, Белый протягивает руку. Ладонь сухая и твердая, рукопожатие крепкое, привычное.       — Кос, ты извини — запарка! — бросает Саша, поправляя манжеты рубашки. — Давай или отложим или в темпе вальса. У меня через пять минут выезд.       — Да я быстро, — кивает Космос, присаживаясь на край стола и бесцеремонно пододвигая к себе пепельницу. В его глазах полыхает какой-то новый огонек: то ли очередная гениальная идея, то ли очередная проблема.       Белов захлопывает пухлую папку и тычет пальцем в кнопку на селекторе. Пластик жалобно скрипит под его напором.       — Все, Валер, я сейчас спускаюсь… — бросает он в трубку. Он поворачивается к Холмогорову, скрещивая руки на груди. — Ну? Че там у тебя? Выкладывай, только без прелюдий.       — Короче, слушай сюда, — Космос подается вперед, его пальцы с короткими ногтями нетерпимо барабанят по столешнице из красного дерева. — Воры предлагают гнать оружие в Чечню. Для начала — чисто стрелковое, без фанатизма. Условия — фифти-фифти. Ценник в Грозном сейчас такой, что глаза на лоб лезут: эрпэгэшка с полным боекомплектом — две штуки баксов, «Стечкин» — где-то в ту же цену, ручники ПК — около трех штук…       Космос делает паузу, заглядывая Саше в глаза, пытаясь поймать там искру жадности. Его голос вибрирует от азарта:       — Там сейчас рынок бездонный, понимаешь, Сань? Черная дыра, которая сожрет все и попросит добавки. А на выходе у нас — десятки миллионов. Зеленью. Налом. Сразу.       Белов слушает это, сохраняя на лице маску ледяного спокойствия. Он медленно собирает оставшиеся на столе бумаги: какие-то счета, разрешения, выписки — и одним четким движением отправляет их в недра тяжелого стального сейфа. Металл лязгает, замок проворачивается с глухим, окончательным звуком.       — А мы им тогда зачем? — Саша равнодушно пожимает плечами, не глядя на друга. — Раз они такие крутые и все знают, пусть сами и везут.       — Сань, ну ты че, шланг, что ли? — Космос отрывается от стола и вскидывает руки, едва не задевая массивную лампу. — Купить-продать — у нас проблем нет, базара ноль. Единственный затык тут — в транспортировке. Через полстраны, через посты... А у нас — обкатанные каналы, таможня, везде все смазано, все дела… Ну, че скажешь? Тема-то верняк.       Белов тяжело опускается в кресло напротив друга. Он чувствует, как в висках начинает пульсировать тупая боль. Ох, этот «гений» Космос со своими «верняками» скоро доведет Сашу до белого каления!       — Ну их к черту, Кос, а? — Саша морщится и проводит ладонью по лицу. — У меня на самом деле головной боли и без Чечни, и без воров хватает. Я в эти игры с Грозным играть не хочу — там кровь такая, что вовек не отмоешься.       — А мне кажется — это клевая тема! — не унимается Космос, вскакивая и начиная мерить кабинет шагами. — Это же масштаб, Сань! Это уровень!       — Завязывай, Кос, завязывай… — с брезгливой гримасой Белов резко перебивает его. — Слышать об этом не хочу. Мы сейчас специальные активы в легальные схемы переводим, счета в приличных банках открываем, благотворительностью, мать ее, занимаемся... А ты опять меня в это дерьмо тянешь. Ну, не надо, Кос! Не буду я оружием заниматься! Пацифист я теперь, понятно тебе?!       В кабинете повисает тяжелая, липкая тишина. Слышно только, как за окном гудит Москва. Космос вдруг затихает, его напускная бодрость исчезает. Он подходит к столу вплотную и, понизив голос, произносит:       — А ты не горячись, Сань. Тут дело такое... Глубокое. Лука вчера мысль кинул — короновать тебя.       Белов замирает. Внутренне он ожидал подвоха, но, чтобы такого... Он криво усмехается.       — Ну, е-мое! Вот счастье-то привалило! — он буквально брызжет ядом, откидываясь на спинку кресла. — Корона... Из колючей проволоки, не иначе? Пойми ты, Кос, своей головой: жулики — народ хитрый. Они тебя сегодня коронуют, в десна целуют, а завтра на ножи поставят, если ветер не в ту сторону дунет. Ты поверь мне — не так все просто.       Саша резко поднимается из-за стола. Этот разговор оставляет во рту неприятный металлический привкус. Он коротким, выверенным жестом поправляет узел галстука перед зеркалом. Подхватив со стола увесистую папку с документами, Белов дает понять: аудиенция окончена.       — Саня, я вот тебя всегда слушаю, во всем! — раздраженно выпаливает Холмогоров, вскакивая со стола. Мальчик зол, гениальную идею только что прилюдно спустили в унитаз. — Но, знаешь, когда-нибудь я все-таки сделаю по-своему! Просто возьму и сделаю!       Белый останавливается уже в дверях. Его рука замирает на ручке, он медленно оборачивается. Взгляд Саши — тяжелый, пронзительный, пробирающий до костей — пригвождает Космоса к месту.       — А ты сделай, Кос, сделай… — голос Саши звучит тихо, но отчетливо, как щелчок предохранителя в тишине. — Только пойми одну простую вещь: есть расклады, когда ты играешь, а есть наоборот — когда играют тебя. И во втором случае финал тебе очень не понравится.       Белов уходит, не дожидаясь ответа, и звук его шагов быстро затихает в коридоре.       На ходу набросив на плечи пальто, Саша привычным движением обматывает вокруг шеи шарф. Перчатки плотно облегают пальцы. На улице его уже ждет черный, отполированный до зеркального блеска «Мерин». Саша падает на мягкую кожу сиденья.       — На ВДНХ, Валер. К «Дружбе народов». Подбавь газу, опаздываем.       Машина срывается с места, вклиниваясь в серый, равнодушный поток московских улиц. Белов смотрит в окно на мелькающие витрины и лица прохожих. Он знает, что говорит, предупреждая Космоса. Он чувствует эту «игру» кожей, особенно сейчас, когда едет на рандеву к человеку, который держит в руках ниточки от его собственной жизни.       К месту встречи «Мерин» подкатывает с небольшим опозданием. Огромные золотые фигуры союзных республик выглядят в этот час как-то особенно монументально и в то же время мертво.       Введенский уже на месте. Он неторопливо расхаживает вдоль ряда пустых скамеек, опустив голову и заложив руки за спину.       Саша выходит из машины, поправив папку под мышкой, и глубоко вдыхает холодный воздух.       Саша подходит к Введенскому широким, уверенным шагом. На лице играет та самая обаятельная, «фирменная» полуулыбка.       — Здравствуйте, Игорь Леонидович! Давненько мы с вами не виделись, — бодро произносит Саша, протягивая руку. Голос его звучит почти дружелюбно. — Что за пожар?       Введенский не спешит с рукопожатием. Он медленно поворачивает голову. Во взгляде нет ни капли человеческого тепла, только сухая калькуляция.       — Вам надо принять предложение Луки, — бьет он наотмашь, без вступлений и светских любезностей.       Слова Игоря Леонидовича падают свинцовым грузом. У Саши на мгновение перехватывает дыхание. Внутри все обрывается, а по спине пробегает неприятный холодок. Сказать, что он в ахуе — это не сказать ничего. В голове вихрем проносится одна-единственная мысль: «Откуда он знает?!». Ведь Космос только полчаса назад рассказал об этом!       Белов делает паузу, пытаясь унять бешеный стук сердца. Он криво усмехается, пряча за этой гримасой шок.       — Слушайте, да вы, по-моему, просто вездесущи! — Саша нервно поправляет шарф. — Я сам об этом только сегодня утром узнал. У вас что, в моем кабинете под каждым плинтусом по уху приклеено?       — Обычные оперативные мероприятия, — Введенский даже не ведет бровью. — Для того, чтобы вам все было предельно ясно, Александр Николаевич, я повторюсь: вы должны принять предложение воров.       Саша чувствует, как внутри закипает глухое сопротивление. Он не любит, когда его загоняют в угол. Он выпрямляется, становясь на несколько сантиметров выше, и его улыбка окончательно гаснет.       — Игорь Леонидыч, — чеканит Белый, — я ничего никому не должен.       Введенский покачивает головой.       — Глупая и губительная ошибка — думать так, — произносит он почти шепотом.       Напряжение между ними достигает такой силы, что, кажется, воздух вокруг начинает вибрировать.       — Хотите мороженого? — вдруг спрашивает Саша, совершенно меняя тон беседы.       — Нет, — отрезает Введенский.       Саша не меняется в лице, лишь уголки губ едва заметно вздрагивают в усмешке. Он застегивает пуговицу на пальто, защищаясь от ветра.       — Знаете, в детстве я его мало ел, — негромко продолжает он, глядя куда-то вдаль, мимо золотых фигур фонтана. — Жили вдвоем с мамой, денег вечно не хватало… Каждая пачка «Ленинградского» была как праздник.       — Я сейчас заплачу, — хмыкает фээсбэшник.       — Не надо, Игорь Леонидыч! Еще, не дай Бог, увидит кто!       — Думаете? — Введенский едва заметно приподнимает бровь, глядя на него в упор.       — Конечно! За нами, кстати, следят… — Саша резко вскидывает руку, указывая куда-то вверх, в гущу еловых веток.       — Кто?       — Белочка, — не моргнув глазом, выдает Саша.       — У вас? — сухо уточняет Введенский.       — Нет, на дереве. Вон она, рыжая, — Белов довольно щурится, наблюдая за пушистым зверьком, который замер на ветке прямо над их головами.       — Это наша сотрудница, — без тени улыбки отвечает Введенский.       Саша на секунду замирает, а затем всплескивает руками.       — Е-мое! Ну всюду вы! Куда ж мне, бедному, податься?! Везде у вас глаза и уши.       Смех Белова еще звучит в воздухе, когда Введенский внезапно меняет тональность.       — Вы определенно недооцениваете ситуацию, Белов, — голос мужчины становится тихим, вибрирующим. Он наклоняется ближе, так что Саша чувствует запах дешевого табака. — Это не разборки за рынки и не дележка палаток. Это большая политика. В Чечне зреет крупная буза, и Контора намерена поддержать противников Джохара. Своим отказом вы не просто капризничаете — вы противопоставляете себя государственным интересам. Вы отдаете себе отчет в возможных последствиях?       Прямой ультиматум. Саша понимает: сейчас решается, останется ли он игроком или превратится в отработанный материал.       Выдержав долгую, театральную паузу, Белов медленно отводит рукав пальто, обнажая массивный золотой корпус своих часов. Секундная стрелка неумолимо отсчитывает мгновения.       — Игорь Леонидович, поймите меня правильно, — Саша больше не улыбается. — Я не против сотрудничества, в принципе. Жизнь научила меня, что с государством лучше дружить. Но я считаю, что уже дорос до паритетных отношений. Я не хочу быть «пешкой», которую скинут с доски при первом удобном случае. Меня эта тема — пушки, Чечня, кровь по колено — сейчас не интересует. У меня другие планы. Так что давайте прекратим дебаты!       Белов уже начинает подниматься со скамьи, оправляя полы пальто и возвращая себе привычную маску делового человека, у которого время — деньги. Но ледяной, почти скучающий голос Введенского пригвождает его к месту:       — Звездой себя возомнили, Белов? — фээсбэшник даже не поворачивает головы, продолжая смотреть куда-то в сторону. — Ваше имя на первой полосе газетенки. Смотрите, слава — штука коварная.       Саша замирает. Сука, и все этот хуй моржовый знает! Белов для этого человека в сером — открытая книга.       Саша криво хмыкает, нарочито расслабленно ведя плечами.       — Да вы скоро биографию обо мне написать сможете, Игорь Леонидыч, — бросает он. — С картинками и комментариями.       — Ага, — Введенский наконец переводит на него свой пустой, как дуло пистолета, взгляд. — А где сейчас Лендл? Ну или, скажем, Макинрой?       Саша на мгновение зависает, таращась на мужика как на идиота. Но чекист не дает ему долго гадать, поясняя с едва уловимой издевкой:       — Это я к тому, Белов, что политики — они как теннисисты. Приходят и уходят. Сегодня они на корте, а завтра — в тираже. А если вы внезапно останетесь без партнера… что будете делать?       Удар достигает цели. Саша чувствует, как под кожей закипает холодная ярость. Этот гад знает все! Знает про Виктора Петровича, да и про фонд, скорее всего, тоже. Введенский бьет по самому больному — по его страху потерять «крышу» на самом верху.       Но Белов не был бы собой, если бы сломался. В нем просыпается та самая пацанская дерзость, которая когда-то вывела его из Бирюлева-Западного на эти аллеи. Хватит! Пусть поищет себе другую шестерку!       — Найду другого — не проблема, — беззаботно бросает Белый, резко вставая. На его губах играет шальная улыбочка. — Сейчас ведь многие в теннис играют. Мода такая, понимаете! — он делает паузу и вдруг, мастерски копируя интонации и тяжелый прищур «первого лица» государства, добавляет с изрядной долей сарказма: — Вот так, дорогой Игорь Леонидыч, понимаешь! Рокировочка! Счастливо оставаться!       Саша разворачивается на каблуках туфлей и широким шагом идет по заснеженной дорожке. Он не видит, но буквально кожей чувствует, как Введенский все так же сидит неподвижно, глядя ему в спину.       — И вам не хворать! — ледяным тоном, сквозь зубы, цедит ему вслед фээсбэшник.