Глава 6. Взятие королём

      Холодный кофе — дрянь.       Настроение в целом у Саши с утра говно. Люди обычно это называют «встал не с той ноги». Саша с раздражением крутит в руках пластиковый стаканчик. Кофе уже успел остыть до состояния болотной жижи, но выкинуть жалко — деньги уплачены. Делает пару глотков, морщится.       — Хуйня, блять…       Люди спешат по своим делам: кто-то стоит в пробке и сигналит так, будто дорога от этого сейчас сама собой освободится, у газетного киоска какая-то бабка ругается с продавцом, возле метро толпятся сонные граждане с одинаково кислыми рожами.       Не он один сегодня проснулся злой.       Саша смотрит на часы. Потом ещё раз через минуту. Опаздывать он не любит, потому что терпеть не может, когда день начинает идти не по плану, а сегодня всё с самого утра катится через жопу. Сначала Ольга строит кислую мину на ровном месте, потом Ванька проливает сок на брюки и на добивку во дворе какой-то мудак перегораживает выезд своей «девяткой».       День обещает быть замечательным.       Фил одной рукой крутит баранку, второй лениво перебирает радиостанции. Из динамиков сначала лезет шансон про несчастную любовь, потом реклама стирального порошка, затем наконец находится нужная волна. Писклявый мужской голос вещает радиогазету «Новая волна» по станции «Радио-1»:       — …возбуждены уголовные дела после покушений на двух столичных бизнесменов. Соучредитель фирм «АБВ» и «Поларм» Григорий Казанджян был тяжело ранен выстрелами на 1-й Тверской-Ямской улице, а генеральный директор АО «Рублёво» Анна Трофимова была убита в собственном доме на Донской улице…       Саша хмыкает.       Каждый день одно и то же. Включаешь радио — кого-то взрывают. Открываешь газету — кого-то расстреливают. Смотришь телевизор — какой-нибудь депутат рассказывает, как всё замечательно. Москва живёт настолько весело, что некоторые до следующего утра не дотягивают.       — Скоро вообще по улице ходить опасно будет, — недовольно фыркает Валера, сворачивая на Цветной бульвар. До офиса остаётся рукой подать. — Всех перехлопают.       Он качает головой, пропуская таксиста, который лезет между машинами в щель шириной с табуретку.       — Уже опасно, — замечает Саша. — Просто некоторые делают вид, что нет. — Машину тряхает на яме. Кофе выплёскивается через край и капает на рукав пальто. — Да ёб твою мать…       Фил ржёт конём.       — Тебе сегодня прям прёт.       — Не начинай.       — С женой поругался? Рожа такая, будто ты с утра котёнка раздавил.       Саша усмехается краем рта. Попадает, гад.       — Поэтому, Филька, — тоном знатока изрекает Белов, — важно быть по нужную сторону: кто хлопает, а не кого.       — А если обе стороны решили, что ты лишний?       — Тогда, брат, уже не важно, что ты решил.       Несколько секунд они едут молча. За окнами мелькают витрины, ларьки, рекламные щиты с банками, биржами и финансовыми пирамидами. Люди зарабатывают деньги, теряют деньги, стреляют, врут и куда-то бесконечно несутся вперёд. А Саше сейчас больше всего хочется, чтобы этот чёртов день наконец перестал испытывать его терпение. Только нехорошее предчувствие уже скребётся где-то под рёбрами. Такое, от которого не отмахнёшься. Похоже, настоящее веселье ещё даже не началось.       В конторе уже сидит Люда с папкой бумажек в руках и ждёт Белова. Причём не просто ждёт — караулит. Как охотник у водопоя. Стоит Саше переступить порог приёмной, как секретарша мгновенно вскакивает со своего места и прилипает к нему хвостом.       Вот ведь человек. Некоторые люди умеют бесить одним фактом своего существования. Люда сегодня именно из таких.       Каблучки дробно цокают за его спиной. Цок-цок-цок. Не женщина, а персональное напоминание о том, что спокойной жизни не существует.       — Люд, тебе заняться нечем? — возмущается Саша, стаскивая пальто и бросая его на вешалку. — Найди Космоса и ему мозги еби. Меня не тронь, ведьма.       Люда только сильнее прижимает папку к груди.       — Александр Николаевич… — пищит она тоненько, настырно. — Тут подписать нужно. Это от Виктора Павловича…       — Подождёт, не помрёт.       Саша даже не смотрит на бумаги. Сейчас ему только подписей не хватает. Он проходит мимо неё в кабинет, Люда семенит следом.       — Но Виктор Павлович просил сегодня…       — Люд.       — Да?       — Ты когда-нибудь замолкаешь? — Секретарша на секунду зависает. — Вот начни прямо сейчас.       Люда успевает сунуть папку вперёд, пытается прорваться вместе с документами.       — Александр Николаевич…       — Всё, свободна.       Дверь закрывается прямо перед её носом. С той стороны ещё секунду стоит тишина. Потом слышится недовольное сопение и удаляющийся стук каблуков.       Победа. Маленькая, но приятная.       Саша выдыхает и наконец остаётся один. В кабинете тихо, только часы на стене тикают да за окном глухо шумит город. Где-то далеко сигналят машины, но сюда этот шум доходит уже приглушённым фоном. Белов подходит к столу, бросает на него ключи и пачку сигарет. Садится в кресло, оно привычно скрипит под его весом. Саша вытаскивает сигарету, закуривает и откидывается на спинку. Первые несколько секунд просто сидит и смотрит в потолок.       Красота. Никто ничего не просит, никто не ноет. Из головы сразу выползает утренний разговор с Ольгой. Вернее, даже не разговор. Очередной семейный спектакль в одном действии. Саша морщится и выпускает дым через нос. Вот вроде взрослая баба, всё есть: квартира, деньги, ребёнок здоровый. Живи и радуйся, но нет.       Он смотрит на телефон на столе. Не звонить же ей сейчас? Да и зачем? Чтобы ещё раз послушать, какой он плохой муж и отец? Спасибо, на сегодня программа уже выполнена. Саша делает очередную затяжку и наконец чувствует, как постепенно отпускает напряжение.       Минут десять тишины. Неужели человек так много просит? Телефон на столе звонит. Саша медленно закрывает глаза.       Конечно. Стоило только подумать о тишине, как жизнь тут же решает над ним посмеяться. Саша тушит сигарету в пепельнице.       — Белов, — Саша поднимает трубку.       Да моржу понятно, кто может наяривать с самого утра. Покой ему сегодня, видимо, только снится.       — Да уж понятно, что не папа Римский, — звучит в ответ язвительный голос Виктора Петровича. — Саш, ну три из трёх, родной! Бинго просто!       Саша устало прикрывает глаза. Вот даже уточнять не надо. Саша откидывается на спинку кресла и трёт переносицу. Специально не стал покупать эту сраную газету. Был уверен, что история закончилась. Перемололи, обсосали, забыли. Оказывается, нет, кое-кто продолжает стараться. Перед глазами сразу всплывает довольная физиономия девушки. Ну, Аллочка…       — Вот дрянь… — рычит прямо в трубку Саша.       — Дрянь не дрянь, — хмыкает Зорин, — но делает она тебя знатно, мой друг.       Саша тихо матерится себе под нос.       — Может, Введенский давит? Она гов…       Виктор Петрович нагло перебивает его смехом. Громко, с удовольствием, от души.       — Там всех в ухо отымели, Сашенька, чтоб не смели тебя трогать. Это кукла уже сама, всё сама-а, — тянет он нараспев. — Саш, детский сад какой-то. Ты не знаешь, как такие дела решать? Не разочаровывай.       Молчит. Потому что ещё как знает. Просто до сих пор не хотел. Красивая, молодая, безобидной казалась. Ну пишет и пишет. Подумаешь, пускай развлекается. Только проблема в том, что некоторые люди начинают путать доброту со слабостью, а некоторые журналистки — особенно.       Саша невольно усмехается. Потому что Виктор Петрович прав. В самом деле, хватит уже трястись над этой красоткой и делать вид, будто он не замечает её выходок. Она хочет играть — значит, будет играть. Только правила игры ей, кажется, никто толком не объяснил, а Саша Белый очень не любит, когда кто-то пытается выставить его дураком. Особенно публично.       Раздражение, которое копится с самого утра, постепенно складывается в нечто более понятное.       — Разберусь, Виктор Петрович, — произносит он.       — Ты только девочку совсем не сломай, терминатор.       В трубке раздаётся смех, после чего связь обрывается. Саша медленно кладёт телефон на место. Несколько секунд сидит неподвижно и открывает верхний ящик стола. Пора наконец выяснить, почему одна журналистка решила, что может безнаказанно испытывать его терпение.       Саша жмёт кнопку на селекторе.       — Люда, машина должна быть готова через десять минут.       Уведомляет и не ждёт ответа. Потому что если сейчас начнётся очередное «Александр Николаевич, а документы?» или «Александр Николаевич, а встреча?», то кого-нибудь точно придётся хоронить.       Селектор ещё шипит что-то в ответ, когда Белов уже отпускает кнопку. Хватит пока разговоров. Он поднимается из кресла, хватает пальто и выходит из кабинета. Люда провожает таким взглядом, будто хочет сказать ещё тысячу слов, но предусмотрительно молчит.       Везёт Белова Валера, просто ведёт машину. Молча. Иногда человеку для счастья нужно совсем немного. Например, чтобы никто не открывал рот. Через сорок минут машина останавливается возле издательства. Белов поднимает голову и несколько секунд просто смотрит на здание. Выглядит так, будто его последний раз ремонтировали ещё при Хрущёве. Облупленная штукатурка, грязные окна, выцветшая вывеска. У входа курят какие-то девушки с лицами людей, которым хронически недоплачивают. Саша выходит из машины. Дорогие ботинки ступают на потрескавшийся асфальт. На фоне этой развалины Белов выглядит как дорогущий музейный экспонат, который по ошибке привезли не в тот район. Он проходит через проходную. Внутри ещё веселее: коридоры узкие, лампочки тусклые, стены давно требуют внимания. Много пыли. Такое ощущение, будто она здесь входит в штат сотрудников. За одним из столов сидит девушка в белой юбке и розовой блузке, молоденькая совсем. Увидев Белова, она сначала поднимает глаза, потом заметно бледнеет и быстро берёт себя в руки. Возможно, узнала. Спрашивать, кто пришёл и зачем, даже не пытается, показывает пальцем на дверь в конце коридора. После чего моментально отворачивается к компьютеру, словно её вообще здесь нет.       Саша усмехается. Вот это сервис. Самой Лыковой нигде не видно. Ни в коридоре, ни за столами, нигде. Неужели опаздывает на любимую работу?       Он открывает нужную дверь без стука. И почти сразу слышит:       — Пиздец…       Саша оглядывается по сторонам. Кабинет маленький, тёмный и тесный. Вдоль стен стоят старые шкафы, набитые папками. На подоконнике умирает какое-то растение. Воздух тяжёлый и спёртый. Такой, что хочется немедленно открыть окно.       Саша подходит ближе. Выдвигает стул и спокойно садится. Пальто не снимает, даже не расстёгивает. Он сюда не чаи гонять приехал и решать вопрос собирается быстро.       Мужчина напротив выглядит так, будто одновременно хочет позвать охрану, выпить валерьянки и уйти домой. Саша закидывает ногу на ногу. Улыбается, даже на дружелюбие похоже.       — И я рад с вами познакомиться, — произносит он. — Догадываетесь, каким ветром меня в вашу конуру занесло?       Босс этой богадельни нервно сцепляет пальцы в замок. Мужик держится, пытается выглядеть спокойным, серьёзным, но глаза выдают. Будто ищет путь к спасению.       — К сожалению, — кивает он и прочищает горло. — Давайте сразу к сути.       — Давай. — Саша устраивается на стуле удобнее. Закидывает ногу на ногу, крутит на пальце перстень. Ему спешить некуда, а вот собеседнику, судя по выражению лица, очень хочется, чтобы эта встреча закончилась как можно быстрее. — Если жить спокойно хочешь, — говорит Белов ровным голосом, — то больше никаких статей с моим именем быть не должно. Если напечатаете ещё одну, будут большие проблемы. И не только у автора.       В кабинете становится совсем тихо.       — Их пишу не я, — замечает мужик после паузы. Саша усмехается. Не я, не мы, оно само.       — Написать Аллочка может хоть роман-эпопею на тысячу страниц, — отвечает он. — Но печатаешь её ты. — Он постукивает пальцем по столу. Раз, другой, третий. — Не надо держать меня за идиота. Я им не являюсь.       Мужчина тяжело выдыхает. Смотрит куда-то мимо Белова. Куда угодно, только не в глаза. Настроение у Саши постепенно улучшается. Есть в таких разговорах что-то успокаивающее. Сказал — услышали. Красота.       — Александр, у нас свободная страна… Белый хмыкает. Началось.       — Сегодня свободная, завтра нет. Ты чё мне здесь рассказываешь? — Он слегка подаётся вперёд. Мужик моментально замолкает. — Я не про политику поговорить приехал.       За окном кто-то сигналит, в коридоре хлопает дверь, где-то звонит телефон. Обычная жизнь продолжается своим чередом.       — Я всё понял, — быстро говорит главный редактор издательства.       — Вот и замечательно, — Белов откидывается обратно на спинку стула и улыбается. На этот раз вполне искренне. — Рад, что мы поняли друг друга. — Мужик кивает часто. Саша поднимается на ноги, поправляет рукав пальто. Ещё раз оглядывает тесный кабинет. Господи, ну и дыра. А ведь кто-то каждый день приходит сюда работать. Настоящие герои. — Хорошего дня, — говорит он на прощание.

***

      — Лыкова! — слышит Алла голос злющего Бушлатова. Она только порог редакции успела переступить, как он чуть ли не зверем на неё кидается. Подумаешь, опоздала, в целом-то как и всегда. — В кабинет, быстро!       Приходится послушаться. Пальто успевает на вешалку скинуть и сумку на стол поставить, как уже цокает каблуками сапог по пути в кабинет главного редактора. Дверь едва успевает прикрыть за собой, как прилетает недовольный вопрос от мужика:       — Знаешь, кого принимал с утра пораньше у себя?       Аллочка грациозно на стул попу опускает и одну ногу на другую закидывает. Кошка.       — Дима, что за истерика? — она ухмыляется, вскидывая тонкую бровь.       — Я на тебя посмотрел бы, если бы к тебе в кабинет постучал Саша Белый и популярно объяснил, что будет, если про него выйдет еще хоть одна заметка! — с каждым словом его голос всё громче.       Алла от услышанного в ахере. Совсем не в культурном и маленьком, а пиздец каком огромном и неприличном. Ее ухмылка сползает с лица, а глаза расширяются. Вот это, сука, поворот! Румянец на щеках, которые минуту назад были бледными от недосыпа, вспыхивает ярче.        — Белов был у тебя? — хмурится она, подаваясь вперед. Пальцы нервно переплетаются в замок. — Когда он ушёл?       — Минут двадцать как. Приходила бы вовремя — застала! И башку бы он откручивал тебе, а не мне тут мозги ебал! — Бушлатов тяжело откидывается на спинку кресла, потирает виски. Он явно на грани нервного срыва.       — И что он тебе сказал? — В глазах загорается тот самый огонек, за который Бушлатов её одновременно и ценит, и ненавидит. Огонёк хищника, учуявшего кровь.       Бушлатов глядит на журналистку, как на последнюю идиотку, Аллочка будто задаёт самый тупой вопрос во всей истории человечества. Он проводит рукой по своим редеющим волосам, вздыхает.       — Что сказал? Что если хоть одна строчка про него выйдет — я лично буду отвечать. Понимаешь, что не перед законом?       Алла чуть приоткрывает рот. Терпеть угрозы самолично — терпимо и логично за свои текста, но подвергать угрозам других Лыкова не хочет. И лишаться такого информационного повода в лице Белова — тоже. И что же теперь ей делать?       — Алла, меня такое не устраивает, — прямо заявляет Дмитрий Семёнович. — Я за тебя головой отвечать не собираюсь. Хочешь писать про Белова дальше — тогда уходи.       Вот так, значит. Алла несколько секунд смотрит на начальника. Будто мозг решил, что услышанная херня — это какая-то неудачная шутка. Она ведь всерьёз верила, что работает в газете, где журналист должен копать, задавать неудобные вопросы и выводить всяких охуевших мудаков на чистую воду. «Новая Москва» — это про честность, голос народа… Красиво звучало. На деле же, оказывается, пока ты пишешь про ямы во дворах, бездомных собак и открытие детской площадки — ты молодец. А как только полез туда, где деньги, влияние и фамилия, сразу начинается: «Аллочка, может не надо?». Вот и вся свобода слова. Да пошли они нахуй.       — Серьёзно? Ты гонишь меня нахер?       — Не гоню! — тут же начинает оправдываться Бушлатов, ладони вперёд выставляет. — Займись другими темами и работай себе дальше. Но если продолжишь тянуть эту резину, то без меня и моего издательства.       У неё аж челюсть сводит. Другими темами… То есть сделать вид, что ничего не происходит? Закрыть глаза? Написать очередную статью про пенсионерку, которая сто голубей кормит? Нет уж. Если сейчас проглотит — потом всю жизнь будет себя ненавидеть.       Алла резко поднимается со стула. Настолько, что тот с противным скрипом откатывается назад. В голове ни одной здравой мысли — только эмоции. Сердце колотится где-то в горле, ладони вспотели, зато злость такая, что хоть стены голыми руками ломай. Бушлатов может думать, что Алла такому раскладу дел испугается… Хрен угадал. Она хватает чистый лист бумаги. Ручку ищет по столу секунд пять, хотя та всё время лежала прямо перед носом.       — По собственному… — бормочет себе под нос.       Буквы сначала выходят кривыми. Потом почерк становится всё увереннее. Чем дальше пишет, тем легче становится дышать.       Просьба уволить по собственному желанию. Дата, подпись. Вот и всё. Несколько росчерков ручкой и целая жизнь летит к чёртовой матери.       Алла молча кладёт заявление перед Бушлатовым. Тот смотрит сначала на бумагу, потом на неё. Так, будто не ожидал, что она реально это сделает. Думал, сейчас попсихует и успокоится. Хер там. Она разворачивается и уверенно идёт к двери.       — Не пори горячку, дура! — прилетает ей вслед. — Ты ж ходячая проблема! Тебя ни одно издательство не возьмёт! Алла уже берётся за ручку двери и оборачивается. На лице появляется какая-то совершенно сумасшедшая улыбка.       — Своё открою тогда. И никакой тупой мужик мне условия ставить не будет.       Хлопок двери получается таким, что, наверное, весь этаж слышит. Плевать. Пусть хоть стены осыплются. До своего рабочего стола доходит почти на автопилоте. Колени немного ватные. Адреналин гуляет по крови так, что хочется одновременно кого-нибудь ударить, закурить, выпить и зареветь. Но реветь она не будет, не дождутся. Алла садится, включает настольную лампу, открывает телефонный справочник и начинает листать страницы. Пальцы дрожат от злости, обиды и какого-то дикого чувства свободы. Только сейчас до неё доходит, что она, блять, безработная. Минуту назад у неё была зарплата и хоть какая-то стабильность. Теперь есть только принцип.       Номер приёмной «Курс-Инвеста» находится быстро. Она набирает его без малейших сомнений.       — Компания «Курс-Инвест», секретарь Людмила. Чем могу помочь? — раздаётся приятный женский голос.       — Белов у себя?       Никаких «здравствуйте» и реверансов.       — А кто его спрашивает? С какой целью?       Настроение настолько паршивое, что хочется устроить маленький хаос хотя бы кому-нибудь.       — Любовница.       На том конце повисает такая пауза, что Алла едва не прыскает со смеху.       — Простите?..       Вот это лицо сейчас бы увидеть. Наверняка сидит с круглыми глазами и уже мысленно перебирает всех женщин своего начальника. Отлично, пусть помучается.       — Белов у себя?       — Да, прибыл пять минут назад. Но через тридцать он должен будет уех…       — Встреча переносится, — спокойно перебивает Алла. — В его же интересах дождаться меня.       Она даже не даёт секретарше ничего ответить, нажимает «отбой». Телефон с лёгким стуком ложится на стол. Вокруг стоит абсолютная тишина, а Алла чувствует десяток взглядов. Коллеги делают вид, что работают, но каждый второй украдкой косится в её сторону. Ну конечно, главное шоу редакции. Журналистка только что уволилась, послала главреда нахер и теперь, судя по всему, собралась ехать разбираться с самым влиятельным человеком Москвы. Красота.       Из коридора снова появляется Бушлатов. Уже без начальственного пафоса. Скорее как мужик, который понял, что перегнул.       — Алла, остынь. Давай поговорим нормально.       Она молча надевает пальто, застёгивает пуговицы и поправляет волосы перед тёмным экраном выключенного монитора. Берёт сумку, подходит к выходу и, не произнеся ни единого слова, демонстративно показывает Дмитрию Семёновичу средний палец. От души.       Холодный воздух бьёт в лицо. Алла глубоко вдыхает. Белова ждёт разговор без посредников. Она дёргает дверь старенького «Гольфа», плюхается за руль и с такой силой захлопывает дверь, что та жалобно звякает.       Ключ поворачивается в замке и двигатель нехотя оживает. Алла выезжает с Потаповского переулка, вливается в поток и почти сразу упирается в красный. Ну конечно, как же без этого. Она раздражённо барабанит пальцами по рулю. Светофор долгий, будто специально издевается. Через двести метров — ещё один красный.       Радио само начинает играть. Весёлый мужской голос рассказывает о пробках в центре Москвы, погоде и каком-то розыгрыше путёвки в Сочи. Алла кривится и переключает станцию. Шансон. Ещё одну — новости. «…акции крупнейших строительных компаний…». Щёлк — рок. Поток ползёт, как сонная гусеница. Перед самым перекрёстком какая-то белая «Копейка» без поворотника нагло перестраивается прямо ей под нос. Ладонь сама летит на клаксон, водитель даже не реагирует. Через минуту какой-то таксист решает высадить пассажира посреди полосы. Таксист лениво показывает ладонь в зеркало, мол, потерпи. Она зло перестраивается в соседний ряд. Там через несколько сотен метров чёрный внедорожник начинает пятиться назад, потому что проскочил нужный поворот. Алла едва успевает затормозить.       Москва отвечает привычным гулом моторов. Кажется, сегодня весь город решил вывести её из себя окончательно. Она собирает почти каждый красный светофор по дороге до Цветного бульвара.       Она заезжает к шлагбауму, но проехать не успевает. Перед капотом возникает здоровенный охранник. Рожа такая, будто он людей на завтрак ест.       — Стоим.       Алла резко опускает стекло.       — Что?       — Цель визита? По записи? Фамилия?       — Любовница, к Белову.       Охранник не двигается. Смотрит на неё несколько секунд. Алла чувствует, как внутри опять начинает закипать.       — Слушай, Геракл, либо ты сейчас открываешь этот шлагбаум, либо я сама его нахуй снесу.       Мужик даже бровью не ведёт.       — Цель визита?       — Мне назначена встреча с Александром Николаевичем.       Он спокойно оборачивается.       — Серёг, приёмную набери.       Второй охранник уже говорит по внутреннему телефону. Алла нервно постукивает пальцами по рулю. Секунда, две, три.       — Подтверждают.       Первый делает шаг назад. Шлагбаум медленно поднимается. Она проезжает мимо так, что охранника едва не обдаёт из лужи.       В холле прохладно. Всё настолько стерильно, что хочется специально оставить грязный след ботинком. Она идёт быстрым шагом, каблуки звонко отбивают ритм по полу. Люди начинают оборачиваться почти сразу. Мужчины в приличных костюмах, девушки в одинаковых юбках, парни с пистолетами за поясами. Кто-то выходит из кабинета, кто-то несёт чашку. Эта женщина похожа на человека, который сейчас кого-нибудь убьёт. Алла чувствует вса взгляды даже спиной. Да и похуй, пусть смотрят. Офисный планктон и крысы. Наверняка половина мечтает лизнуть Белову ботинки ради повышения.       У самой приёмной её ожидаемо пытаются остановить. Секретарь вскакивает из-за стола.       — Девушка! Подождите! Александр Николаевич…       — Иди нахуй.       Алла даже шага не замедляет.       — Но нельзя…       — Можно.       Она толкает дверь. Та с глухим стуком распахивается. Кабинет встречает тишиной. Большой, светлый. Белов сидит в кресле, слегка откинувшись на спинку, выпускает дым под потолок и спокойно смотрит на вошедшую Аллу. И, судя по усмешке в уголке его губ, ждал с интересом.       Секретарша что-то кричит вслед, но Алла уже не слышит.       — Я думал, ты приедешь быстрее, — негромко произносит он.       Алла захлопывает за собой дверь.       — Не льсти себе. — Она делает несколько шагов вперёд. — Ты, значит, решил через моё начальство действовать?       Белов выпускает дым.       — Решил предупредить.       Она усмехается коротко и зло. Вот чем, оказывается, является успех в новой России. Украл, запугал, кого надо купил, кого надо похоронил. Аллу от этой мысли начинает мутить.       — Ты кто вообще такой, чтобы меня предупреждать? — Саша молчит, даже глазом не ведёт. Не спорит или оправдывается, не повышает голос. Он уверен в своём превосходстве и привык, что все вокруг начинают оправдываться именно перед ним. — Думаешь, все вокруг обязаны тебе задницу лизать?       Белов стряхивает пепел в тяжёлую стеклянную пепельницу.       — Нет.       — Тогда какого хрена ты решил, что можешь заткнуть мне рот?       — Потому что могу.       Алла стискивает зубы. Вот оно. Вся философия таких людей умещается в три слова. Не потому что прав, честен или закон на его стороне. Потому что сильнее, страшнее и вокруг полно людей, готовых выполнять любой приказ. Она ненавидит таких, сколько себя помнит. Отец всегда говорил, что самая опасная власть — это власть человека, который однажды решил, будто ему всё позволено. И сейчас этот человек сидит перед ней.       — Ты — никто, понял? Обычный уголовник в дорогом костюме. Сегодня ты сидишь в этом кресле, завтра будешь гнить в камере или в земле. Я не собираюсь прятать голову в песок только потому, что какой-то бандит решил поиграть в царя Москвы.       Белов спокойно тушит сигарету и поднимается на ноги.       — Пушка у башки обычно убеждает людей быстрее любых разговоров. — Алла замирает, а Саша подходит ближе. — Особенно если человек не хочет закончить так же, как его отец.       Мир будто на мгновение перестаёт существовать, а слова ударяют сильнее кулака. Перед глазами вспыхивает лицо отца и вся та пустота, которую не смогло заполнить время.       Что-то внутри срывается с цепи.       — Не смей… — Голос срывается. Она ненавидит себя за это — не хочет показывать слабость, но не получается.— Не смей открывать рот про моего отца.       — Почему? Больная тема? — издевается.       — Заткнись! — крик разносится по кабинету. — Ты такой же, как все! Думаешь, если убиваешь людей, значит стал хозяином жизни? — Лыкова не контролирует себя. В груди становится тесно, кажется, сердце сейчас разорвёт рёбра. Она больше не думает и не подбирает слова.— Я подниму всё твоё говно наружу! Всё, слышишь?! — Белов молчит, его спокойствие бесит сильнее всего. — Если меня больше никто не напечатает… — Она делает шаг навстречу. Плевать. Если придётся, то будет по квартирам листовки разносить, на машинке печатать и на а заборах писать, кто такой Белов. Но он не отделается от Лыковой просто так. — …я сама открою издательство!       Он чуть приподнимает бровь.       — Откроешь?       — Да! Хоть в подвале! Хоть в гараже! Хоть на кухне! Но я найду способ и тогда вся Москва узнает, кто ты такой на самом деле.       — Тогда организую тебе встречу с отцом.       В кабинете становится так тихо, что слышно, как за окном проезжает автобус. Алла смотрит на Белова не моргая, а потом хватает со стола первую попавшуюся папку.       — Сука! — Папка летит прямо ему в грудь. Следом — стопка документов. Листы разлетаются по кабинету белыми птицами. Ручка, ежедневник, настольный календарь. — Ты слышишь меня?! — В Белова летит тяжёлая деревянная подставка для бумаг, но он успевает увернуться и та ударяется о шкаф. — Я тебе язык вырву! — Алла хватает ещё одну папку — бросок. — Ещё хоть раз… — со стола летит какая-то книга, — упомяни моего отца!       Теперь ей уже всё равно, чем это закончится. Она знает одно: если сейчас промолчит — перестанет уважать саму себя.       Белов начинает двигаться. Он сокращает расстояние между ними.       — Успокоилась?       — Да пошёл ты нахуй! — Она замахивается, чтобы ударить, но Саша перехватывает её руку и сжимает крепко. — Отпусти! — дёргается Алла, но без толку. — Отпусти, сволочь!       В следующую секунду его ладонь резко бьёт её по лицу. Пощёчина звучит сухо. Голова Аллы дёргается в сторону. Во рту появляется солоноватый привкус крови — она прикусила щёку изнутри. Место удара вспыхивает огнём. Несколько секунд перед глазами плывёт. Любая другая, наверное, испугалась бы, но не Алла Лыкова. Она медленно поворачивает голову обратно, смотрит прямо ему в глаза и улыбается. Как-то совсем нехорошо.       — Это всё?       Не давая ему опомниться, Алла со всей силы бьёт Сашу в ответ. Ладонь обжигает кожу, а ногти впиваются ему в щёку. Она проводит ими по лицу сверху вниз. Белов резко отшатывается, на его щеке остаются четыре длинные алые полосы, а из двух царапин почти сразу выступают капли крови. Одна скатывается к подбородку.       В кабинете снова становится тихо, оба дышат тяжело и никто из них явно не собирается уступать первым. Его рука ложится ей на затылок, пальцы чуть грубо впиваются в волосы, вторая — скользит по спине, притягивая к себе. Алла не сопротивляется. Её тело реагирует быстрее разума, подчиняясь дикой силе притяжения. Белый подхватывает женские ягодицы, с неожиданной легкостью усаживая на край стола. Алла ногами обхватывают его бёдра. Губы Белова, горячие и влажные, сминают её в жадном, собственническом поцелуе. Алла чувствует солоноватый привкус крови — его собственной. Она не обмякает, не становится покорной куклой в мужских руках. Её ладони ложатся ему на плечи, сжимают крепко, а язык отвечает на его напор с такой же страстью и неприкрытой жаждой. Она целует его, потому что хочет, это чертовски заводит, но не потому, что собирается вестись на его игру.       Лыкова чувствует, как Саша пальцами цепляется за её бёдра, как он прижимается к ней всем телом. И именно в этот момент, когда желание грозит поглотить без остатка, Алла резко отстраняется, разрывая поцелуй. Алла тяжело дышит. Щека горит после пощёчины, костяшки пальцев начинают ныть.       За окном глухо сигналит автомобиль, где-то в коридоре звонит телефон. Белов первым нарушает молчание.       — Полегчало?       — Пока нет.       — Тогда, может, ещё чем-нибудь кинешь?       — Не переживай. Если понадобится — найду.       — Упрямая, — он качает головой, словно ожидал именно такого ответа. — Зачем была вся эта истерика? — спрашивает он неожиданно спокойно. — Ты ведь не глупая девочка. Сама прекрасно понимаешь, почему я это делаю.       Алла смотрит ему прямо в глаза. Конечно понимает. Не хочет лишнего шума, чтобы его фамилия каждый день мелькала на газетных полосах рядом со словами «рэкет», «разборки» и «убийства». Он защищает своё положение так, как умеет. Для него угрозы — такой же рабочий инструмент, как для неё блокнот и диктофон.       Она всё понимает, но понимать — не значит соглашаться. Лыкова никогда не позволит ни одному мужчине, какому бы то ни было, управлять её жизнью. У неё своя игра, свои правила, и чужие указы она не приемлет.       — Понимаю, — тихо отвечает Алла. — Только знаешь, в чём между нами разница? — Саша молчит. — Ты привык, что людьми можно двигать, как фигурами в шахматах, а я никогда не позволю ни одному человеку решать, как мне ходить. Я не фигура на твоей доске. Я сижу напротив.       Белов снимает Аллу со стола, ставит на пол, но рук не убирает, продолжая держать за талию.       — Лыкова, если ты не прижмёшь жопу и не перестанешь писать про меня, мы будем вынуждены говорить по-другому. А по-другому, поверь, тебе не понравится.       Алла улыбается, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. В её глазах пляшут озорные чертики.       — Поздно.       — В каком смысле?       — Я ушла из газеты.       На его лице мелькает удивление. Он наклоняется, целует в висок, в шею, его дыхание опаляет кожу.       — Уволилась? — он гладит женское плечо, его прикосновения ласковые. — Из-за меня?       Он периодически целует в уголок губ, в скулу.       — Из-за того, что не собираюсь работать там, где мне запрещают делать свою работу.       Белов задумчиво проводит большим пальцем по рассечённой щеке и смотрит на кровь, оставшуюся на коже.       — Поступок смелый или глупый. Иногда это одно и то же. — Он ненадолго отворачивается к окну, но снова переводит взгляд на Аллу. — Ты сказала, что откроешь своё издательство. Типография, помещение, оборудование, бумага… Всё это стоит больших денег.       Она пожимает плечами.       — Значит, заработаю.       — Могу помочь.       Алла смеётся и смотрит на него, как кошка, наткнувшаяся на крупную собаку: без страха, но с готовностью в любую секунду выпустить когти. Она не доверяет ни единому его слову.       — Я сама со всем разберусь, — произносит она наконец.       Белов не спорит, но Алла почему-то уверена: этот разговор для него ещё далеко не закончен.