Глава 5. Доминация

      Алла открывает глаза с хорошим, тягучим похмельем — внутри все трясется, как в стиралке на отжиме, а тело наливается приятной тяжестью. Пиздец как приятно вспомнить каково это — просыпаться рядом с мужиком. Особенно после отличного секса.       Хорошо, что вспомнила.       Белов сопит рядом. Сейчас он не похож на грозного бандюгана: мирно дремлет, руку под щеку подложив, носом шмыгает, лицо трет.       На безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Неприятненько, но Алла не винит себя — у хорошей жены муж по ночам не шастает по чужим кроватям, а спит рядом и держит в руках. Белов же этой ночью обнимал не свою жену.       Алла тихонько выныривает из-под мужской руки. Она абсолютно голая. Вещи одной кучей валяются рядом с кроватью. На голове — гнездо из волос, спутанных и взъерошенных, а под глазами черные разводы от растекшейся туши, как у панды. Часы в коридоре тикают — семь утра. До выхода ровно час.       Сейчас главное для Аллы — собрать себя. В прямом и переносном смысле. Она ныряет в ванну: душ холодный, чтобы проснуться, чтобы кровь прильнула к лицу, а мозг начал работать. Вода стекает по коже. Лыкова шумит феном, сушит волосы, и ругается, когда спотыкается о брюки, которые разбросал Белов. Она хватает первые попавшиеся вещи из шкафа: юбку и блузу. Колготки натягивает осторожно, чтоб не зацепить ногтями. Из косметички берет только тушь и помаду — этого хватит, чтобы выглядеть свежо. Нет времени на длинные сборы. Аллочка стоит посреди похмельного бардака. Сердце чечетку бьет, а руки живут какой-то своей отдельной жизнью. Пиздец, конечно, состояние.       Но это та самая цена за вчерашний карнавал. Алла находит какой-то огрызок карандаша и на клочке бумаги размашисто, чтобы рука не так сильно дрожала, царапает: «Просто захлопни дверь». Лаконично. Как в плохом кино про роковых женщин. Но расписывать мемуары сейчас — последнее дело. Сумку хватает — ключи звякают, блокнот на месте, помада летит в карман пальто на ощупь. Лишних движений ноль, время поджимает, а опаздывать Лыкова не любит, хоть и делает это регулярно. Замирает на секунду у кровати. Последний взгляд на Белова.       Ну посмотрите на него: лежит, сопит, ресницы подрагивают. Такой, сука, безобидный, почти святой. Алла невольно вспоминает, как эти лапищи вжимали её в матрас. Аж внизу живота тянет. Хорош, гад, ничего не скажешь.       Она смотрит на его кольцо — золото тускло блестит в утреннем свете. Ну да, жена, обязательства, борщи и семейные праздники. А здесь — мятые простыни и записка карандашом. Аллу это не парит. Ее вообще сейчас мало что парит, кроме того, как бы не сдохнуть по дороге до работы.       — Пока, красавчик, — едва слышно шепчет она.       Разворачивается на каблуках — резковато, в голове тут же стреляет, — и выскальзывает из квартиры. Дверь закрывается с тихим щелчком. По лестнице она не идет, а почти бежит, каблуки выстукивают по бетону бодрый ритм.       Трясучка никуда не делась, хмель все еще гуляет в крови, мешаясь с адреналином, но настроение — заебись. Жизнь бурлит.

***

      Саша впивается пальцами в руль и при каждом удобном случае хватается за затылок. Башка как грецкий орех под прессом — вот-вот хрустнет и разлетится на мелкие осколки по всему салону.       Пиздец, как же плохо.       Этот ебучий «Кагор»…       Кто ж знал, что вино может так изощренно пытать? Две бутылки сладкого красного — и ты труп. Саня морщится, вспоминая вчерашнее, и его едва не выворачивает прямо на кожаную обивку. Лучше бы он литр конины всадил в одно жало, с утра бы хоть человеком себя чувствовал, а сейчас — как будто в череп насыпали битого стекла и помешали ложкой. Внутри все гудит, во рту — как будто эскадрон гусар ночевал, причем вместе с лошадьми.       Дорога до «Токио» на Большой Никитской превращается в персональный ад на колесах. Из колонок надрывается Алена Апина, поет про «призывника Леху». В ушах стоит странный, навязчивый звон.       Галлюны, не иначе.       Саша жмурится, пытается сфокусировать взгляд на светофоре. Подлетает к ресторану. Паркуется Белов по-хозяйски, нагло, наплевав на всех и вся. Занимает сразу два парковочных места, втыкая «Мерседес» поперек разметки. Похуй. Зато выезжать будет удобно. Пусть объезжают, не трамваи. Мысли о Зорине вызывают еще большую тошноту. Уговаривать этого депутатского упыря пришлось недолго, но сам факт... Саша Белов, который привык вопросы решать силой или авторитетом, вынужден сейчас стелиться перед лощеным чмошником в костюме от «Версаче». Выпрашивать «буквально пять минут» — это за гранью. Раздражение клокочет где-то в горле, мешаясь с похмельной изжогой. Белова это бесит до скрипа зубов. Но надо терпеть. Надо играть по их правилам.       Саша делает глубокий вдох, от которого в глазах окончательно темнеет, рывком открывает дверь и выходит на свежий воздух, который ни хрена не помогает. Пора идти на ебаный «поклон». На входе в «Токио» Сашу встречает упакованная фифа, готовая расплыться в дежурной улыбке и начать свою волынку про «забронирован ли у вас столик». Но Белов не в том состоянии, чтобы слушать этот треп.       Он выставляет ладонь вперед, буквально затыкая ее на полуслове, и бегло сканирует зал красными глазами.       — Меня ожидают, — бросает он коротко, даже не глядя на девицу.       Зорин уже там. Сидит за их столом в углу — за тем самым, где они обычно обедали после тенниса, попивая рисовое вино. Саша идет через зал, и каждый шаг отдается в висках гулким «бум-бум-бум». Саша падает в кресло напротив Виктора Петровича. Мебель кажется слишком мягкой, мир слегка покачивается. Не глядя на собеседника, Белов поднимает руку и машет пареньку за барной стойкой.       — Минералки, друг. И льда туда побольше, — голос звучит хрипло, как старый патефон.       Стакан материализуется перед ним почти мгновенно. Саша вцепляется в него, как в спасательный круг. Холодное стекло приятно холодит ладонь. Пока он жадно глотает воду, чувствуя, как пузырьки приятно бьют в нос, Зорин молча наблюдает за этим перформансом. Взгляд у него тяжелый, чиновничий, насквозь видящий.       Сашу это бесит.       — Веселая ночь выдалась, Саша? — наконец хмыкает Зорин, чуть прищуриваясь и глядя на Белова из-под тяжелых век. Сквозит этакая покровительственная насмешка.       — Типа того, Виктор Петрович, — Саша тяжело выдыхает, откидываясь на спинку. — «Кагор» — это яд.       Зорин демонстративно смотрит на свои золотые часы.       — Так, о чем хотел поговорить? У меня всего десять минут, потом совещание. Давай по делу.       Саша делает еще один глоток, ставит стакан на стол и сцепляет руки в замок. Вся эта игра в вежливость идет лесом. Пора выкладывать карты.       — ФСБ взяли меня в оборот, — выдает он в лоб. — Конкретно прижали. Они хотят, чтобы я занялся поставкой оружия в Чечню. Через мои каналы.       Зорин, который до этого момента меланхолично жевал японскую лапшу, вмиг перестает чавкать. Палочки замирают на полпути. В зале как будто даже музыка тише становится.       Депутат медленно опускает прибор на тарелку.       — И зачем им это? — Зорин спрашивает прямо, даже не пытаясь скрыть скепсиса.       Саша криво усмехается, крутя в руках стакан с минералкой. Пузырьки газа издевательски шипят.       — Если бы я знал, Виктор Петрович. Я для них — пешка, расходный материал, не больше, — Саша пожимает плечами. — Мне, грешным делом, казалось, что контора должна во имя России трудиться, за порядок там, за стабильность... А тут — хуйня какая-то на постном масле. Это че ж получается? Они хотят наших пацанов в горах нашим же оружием класть штабелями? Патриотично, бляха. Просто бизнес, и ничего личного, да?       Зорин ничего не отвечает. Он отворачивается и пялится в окно, на суету Большой Никитской. Носом шмыгает — то ли простужен, то ли просто нервничает. Берет салфетку, вытирает рот.       — Имена знаешь? — бросает он, не поворачивая головы.       — Одно. Введенский Игорь Леонидович, — Саша подается вперед, сокращая дистанцию. Кресло жалобно скрипит. — И вот что хреново, Виктор Петрович: эта инфа в любой момент может всплыть. Журналисточка, которая вторую неделю про меня статьи строчит, в курсе. И про Введенского тоже. Он сам к ней заявлялся, просил, чтобы мое имя из заголовков не исчезало. Держат меня на крючке. Пока я в отказ ухожу, они через нее мне костер под задницей раздувают.       Зорин наконец переводит взгляд на Белова. Глаза у него холодные, пустые.       — А ты что, Александр? Каков твой интерес?       — А я в этом дерьме участвовать не хочу, — отрезает Саша, и в голосе прорезается та самая сталь, которая заставляет людей вокруг стоять по стойке «смирно». — У меня другие планы. Я фонд свой хочу. По реставрации. Хочу созидать, а не пушки по аулам развозить.       Зорин медленно кивает.       — По реставрации, ага... — кривовато усмехается. — Я помню, Саша. Помню. Белов делает еще один глоток воды. В животе неприятно урчит.       Лишь бы этот боров не соскочил. Слишком много поставлено на кон, чтобы сейчас просто разойтись по домам.       — Допустим, со спецслужбами мы решим, — Зорин берет чашку с чаем, и Саня замечает, как пар красиво вьется на фоне дорогого интерьера. — А с девкой этой что? Журналисточка твоя.       Саша допивает минералку одним махом, чувствуя, как лед бьется о зубы. Освежает. Он кивает бармену, чтоб повторил еще стаканчик, и оборачивается к Виктору Петровичу.       — С ней все ровно будет. Статей больше не увидите, я в этом уверен на все сто.       — Вот как? — Зорин приподнимает бровь. — И что же ты такого сделал, кудесник? Припугнул? Или купил?       — Она ведь женщина, Виктор Петрович. Нашел, так сказать, точку джи, — хмыкает Белов, криво усмехаясь. — Подход нужен, ласка... Ну и капелька убеждения. — Саша делает паузу, ловя взгляд депутата. Пора подливать масла в огонь, пока тот не остыл. — Мне сейчас главное, чтобы от меня Введенский отошел. Он, кстати, и про вас мне затирал, Виктор Петрович. Мол, времена сейчас лихие, и политики нынче — народ крайне неживучий. Уж не знаю, насколько он серьезно это гнал…       Зорин замирает с чашкой у самого рта. Глаза сужаются, становясь похожими на две щелки.       — Прямо-таки? — переспрашивает он тихо.       — Цитата, Виктор Петрович, — Белов наклоняется еще ближе, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       Это, блять, игра на грани фола. Одно неверное слово, один лишний жест — и Саша сам превратится в пыль под подошвами этих тяжеловесов. Он и подумать не мог, что пробиваться в высшую лигу окажется так херово: тут не стреляют, а стирают из истории. Но отступать некуда.       Если надо будет хуярить по головам, чтобы выжить и вытащить своих — он будет хуярить, не раздумывая.       — Решим, Александр, — коротко отрезает Зорин, резко ставя чашку на стол. Звон фарфора звучит как выстрел. — Все проверим, выясним, кто там и что затирал. А сейчас мне пора. Дела государственные, сам понимаешь.       Виктор Петрович поднимается. Весь его вальяжный вид испаряется. Он протягивает Саше руку — ладонь сухая, крепкая. Пожимает и тут же разворачивается, уходя быстрым шагом, не оборачиваясь.       Саша остается один за столом.

***

      Алла сидит, подперев щеку кулаком, и меланхолично разглядывает трещину на потолке. Кажется, она становится все шире. В кабинете стоит аромат дешевого кофе, табачища и старой бумаги — классическая атмосфера редакционной планерки. Скукотища смертная. Классический треп: что мы высрали в прошлом номере и какой херней будем кормить читателя в следующем. Бушлатов вытягивает шею. На суриката похож.       По правую руку от Аллочки Ворон в блокноте вырисовывает какую-то хрень, то ли чертей, то ли схему захвата мира. Носком ботинка притоптывает в такт своим мыслям. Он в каком-то дзэне: вовремя кивает, когда Бушлатов затыкается, или цокает языком, типа «ну пиздец, приплыли», если кто-то морозит глупость.       Напротив Муратов. Пиджак жеваный, под ним — выцветшая футболка. Вид такой, будто он прямо сейчас готов свалить в ближайшую рюмочную. Зато Лидочка рядом с ним — просто экспортный вариант. Платьице из плотной ткани сидит идеально, ни единой складочки, волосы на затылке собраны прическу. На губах — розовый перламутровый блеск, сияет ярче, чем ее будущее в этой газетенке. Тихонов на нее пялится, аж слюну сглатывает, бедолага. Лидка на него даже не смотрит.       — Лид, ты че, башкой ебнулась уже в начале года? — Дмитрий Семенович в сердцах стучит карандашом по столу, а потом крутит им у виска. — У тебя что ни статья, то какой-то лютый пиздец. То ты ленточку похоронную на Деда лепишь, то… тьфу, блять!       — Дим, ну че ты? Я же сто раз говорила: пипл хавают, когда коротко, жестко и по яйцам, — Лида с абсолютно невозмутимым видом передает свои черновики Бушлатову. — На, глянь, там вообще отвал башки.       Бушлатов берет листки, щурится и начинает читать вслух, чеканя каждое слово:       — «Загогулина Ельцина. Кто привел президента России в большую политику».       В кабинете повисает тишина. Ельцин — это Лидкина делянка, ее территория. Только она умудряется писать про Бориса Николаевича так, будто вчера с ним на даче баню топила. И ведь, сука, правда — ничего сложного в этом нет. Дед сам такие коленца выкидывает, что только успевай записывать за ним всю эту «красоту».       — Оригинально, блять, — прыскает Ворон, отрываясь от блокнота и поднимая голову. В глазах — неприкрытый стеб. — Девчонки, вы на какие такие курсы ходите, что у вас заголовки один хлеще другого? То Аллка задвигает свое «И зимой, и летом», то ты, Лидочка, с «Загогулиной».       Лидка фыркает, поправляет выбившуюся прядь и смотрит на него как на неразумного младенца.       — Если первая строчка цепляет — это уже пятьдесят процентов успеха, — отрезает Лыкова, вальяжно откидываясь на спинку стула. — Не думала, Сашулик, что мне придется разжевывать тебе такие прописные истины.       — Да ладно тебе, — вклинивается Муратов, потирая заспанные глаза. — Это уже не газета, а какой-то конкурс «Самый креативный заеб».       Макеева расплывается в улыбке, подается вперед и игриво треплет Муратова по щеке. Жест чисто сестринский, но с подковыркой.       — Могу дать тебе пару уроков, котик. Глядишь, и твои статьи хоть кто-то читать начнет, кроме корректора.       Тихонов, сидящий чуть поодаль, от этой сцены заливается краской так, что его лицо начинает сливаться с пожарным щитом в коридоре. Сидит, желчью давится, фанат-тихушник. Видно, как у него внутри все кипит от ревности, но сказать — кишка тонка, только зубами скрипит.       — Хорош трепаться! — Дима хлопает ладонью по столу, заставляя чашки с недопитым чаем подпрыгнуть. — Вы дальше слушайте. — Он тычет пальцем в черновик. — «Самое мерзкое, отвратительное существо в истории России»... Ебать-копать... «Ельцин еще великий музыкант и танцор. А уж какой он собутыльник! Не зря печень развалилась»... — Дима переводит дыхание, лицо у него становится землистым. — «Он в одном ряду с Иудой и сатаной». Лида, ты как все это сочиняешь вообще, блять? Тебя за это из страны вывезут в багажнике!       Муратов, услышав цитаты, присвистывает и качает головой.       — Ни хуя себе заходы, — тихо комментирует он. — Это уже не статья, а прямое приглашение на эшафот. Но слог, сука, бодрый.       Лида лишь пожимает плечами, глядя на побледневшего Бушлатова с абсолютным спокойствием.       Бушлатов передает листы с текстом обратно. Бумага шуршит по столу, задевая пепельницу. Дима шумно сглатывает (кадык ходит туда-сюда) и начинает тереть переносицу.       Лыкова уже предвкушает, как это дерьмо польется и на нее, ведь она следующая в очереди с докладом.       — Лид, помягче давай, а? — почти скулит Дима, глядя на Макееву. — Отредактируем чутка, причешем — и в печать, без проблем.       — Мягче? — Лида вскидывает брови, а в глазах «ты че, совсем ебанулся?». — Да если я это «причешу», это дерьмо никто читать не будет! Дим, ты забыл? В этом выпуске я на главной полосе. Люди газету сметут!       У Аллы внутри щелкает.       Опа, приехали.       Она выпрямляется. Бушлатов ей обещал главную, пока она выпускает материал про Белова.       — Ты что-то путаешь, Лид. Главная полоса вообще-то моя.       Лида поворачивается к ней, медленно, как башня танка.       — А жирно тебе не будет, Алл? — она ядовито усмехается, обнажая зубы. — Два выпуска подряд твое имя на фасаде. А меня что, на десятую страницу к кроссвордам и объявлениям о продаже коз? — обращается она главреду. — Хотя мои статьи, на минуточку, делают нам продажи!       Какова цаца. Лыкова смотрит на Лидку и чувствует, как закипает.       — Ты имела в виду, что ты свое имя делаешь на Ельцине? — не остается в долгу Аллочка, в упор глядя на коллегу. — Выезжаешь на дедовских загогулинах.       — Ну, простите, — Лида скалится. — Не всем же везет родиться с золотой ложкой в жопе и папой-журналистом за плечами.       — Лид, ты чего? Зачем ты так? — Тихонов, вечный рыцарь печального образа, пытается подать голос, протягивает руку.       Лида дергает плечом, будто на ней таракан, и смотрит на бедолагу так, что тот сразу тускнеет. Еще одно слово — и она его на ремни порежет прямо тут, на глазах у редакции.       — Может, хватит уже? — Лида переводит взгляд обратно на Бушлатова, игнорируя всех остальных. — Аллка, конечно, пишет нормально. Но у меня статьи громче! Кому нужен неизвестный бандюган, когда тут президент? Люди хотят читать про тех, кого знают!       — Ты ошибаешься, Лид, — подает голос Ворон, лениво качаясь на стуле.       — Конечно! — Макеева начинает театрально хлопать в ладоши. — Браво, блять! Просто браво!       Алла наблюдает за этим спектаклем, и ей пиздец как забавно. Весь этот цирк кажется ей чем-то нереально комичным. Лидочка, судя по всему, сегодня встала не просто не с той ноги, а вообще вылезла из какого-то филиала ада, где кофе закончился, а сигареты отсырели. Злая, дерганая.       Зато Лыкова — в полнейшем шоколаде. Настроение — хоть в космос запускай, и никакая Макеева его не испортит. Тот охуенный секс, случившийся несколько дней назад, до сих пор греет ей все, что только можно. Алла даже ловит себя на шальной мысли: «А не звякнуть ли Белову вечерком?». Повторить бы этот марафон, пока запал не пропал. Приятно покалывает где-то внизу живота.       — Я все поняла, дорогие товарищи-коллеги! — Лида резко подрывается со стула, так что ножки скрежещут по линолеуму. — Дмитрий Семенович, нижайше кланяюсь!       Она отвешивает шутовские поклоны направо и налево, кривя рот в издевательской гримасе.       — Причесывать пойду. Чтобы, не дай Бог, наши нежные читатели инфаркт не словили от правды-матушки!       И выметается из кабинета, шарахнув дверью с такой силой, что в косяке что-то жалобно хрустит.       Истеричка, блять.       Бушлатов сидит, вцепившись пальцами волосы на затылке, и тормошит их так, будто пытается вытрясти из головы весь этот бред. Вид у него такой, будто он только что отработал смену в шахте, причем вместо угля добывал чужой маразм. Он поднимает на Аллу тяжелый, замученный взгляд и негромко выдыхает:       — У тебя че?       — Да все, как всегда, Дим, — Алла расслабленно пожимает плечами, откидываясь на спинку стула. — Вторая часть статьи. Ничего такого, от чего бы у тебя волосы дыбом встали.       Она недоговаривает.       Ничего интересного? Ну-у…       Если бы Бушлатов узнал, что она раскопала про связку Белова и Зорина, он бы, наверное, прямо тут, в кресле, и кончился. Алла выяснила, какого хрена Белов крутится вокруг этой политической сошки и в какой именно момент «президентский планктон» должен был подмахнуть ему нужные бумажки.       Связи в Москве — это, сука, вещь. Те ниточки, что достались ей в наследство от отца, работают как швейцарские часы, и Аллочка дергает за них с огромным удовольствием.       — Ладно, хер с тобой, публикуем, — Бушлатов устало машет рукой в сторону двери, выпроваживая оставшихся. — Все, валите нахер отсюда, дайте хоть пять минут в тишине посидеть.       Алла не дурочка, ей дважды повторять не надо. Она грациозно поднимается, подхватывает свои вещи и, не оборачиваясь, выходит из кабинета, чувствуя, как внутри приятно щекочет предвкушение грядущего триумфа.

***

      Саша стучит ботинками о порог, сбивая снег. Он скидывает пальто, плечом прижимая к себе букет. Красные розы. Примитивная классика, заезженная до дыр, но Оля такие любит, а Саша знает: когда накосячил или просто давно не появлялся, лучше приходить с веником, чем с пустыми руками.       В доме тепло, пахнет чем-то, но тишина какая-то... звенящая. На часах начало десятого. Белов разувается, швыряя обувь в угол, и проходит вглубь, ловя себя на мысли, что сегодня ехать домой было на удивление легко. Внутри не свербит, не желание развернуться и уебать куда-нибудь в кабак к пацанам. На кухне горит свет, заливая кафель желтым цветом. Саша замирает в дверях. Оленька сидит за столом, и выглядит она, мягко говоря, не по-домашнему. Глаза подведены, губы блестят, волосы уложены, а платье... короткое, сука, вызывающее. Она в нем как фарфоровая кукла, которую только что достали из коробки.       И где же она, родная, в таком виде была?       Саша делает вид, что все в порядке. Подходит, бесцеремонно кладет букет на стол — стебли шуршат о клеенку — и наклоняется, чтобы мазнуть поцелуем по женской щеке. Кожа прохладная, пахнет дорогим парфюмом, а не домашним борщом.       — Где ты ночевал? — без всяких «привет, любимый» и «как дела» выдает Ольга.       Она даже не смотрит на розы. Руки лежат узлом на груди, взгляд жесткий, прямой, как выстрел в упор. Саша выпрямляется и тяжело, со свистом выдыхает через нос. Ну вот и все. Вечер перестает быть томным.       Песня старая, мотив знакомый. Опять допросы, отчеты, эта ебучая ревность и подозрения. Он чувствует, как расслабленность, накопленная в машине, мгновенно испаряется, а на ее место приходит привычное раздражение. Саша просто смотрит на жену, пытаясь понять: она это специально так вырядилась, чтобы его позлить, или реально где-то хвостом крутила?       — У матери, — спокойно выдает Саша, даже глазом не моргнув.       И ведь, сука, почти не врет. У матери действительно был, заезжал. А то, что потом укатил и пол ночи трахался с превеликим удовольствием, так это уже детали. Вторично это всё. Белов стоит, опершись бедром о край стола, и смотрит на жену, стараясь сохранять лицо «порядочного семьянина».       — Не верю, Белов, — хмыкает Оля. Она шмыгает носом, и в этом звуке столько брезгливости, что Саше на секунду становится не по себе. Она поднимается со стула, подходит ближе, почти вплотную, и втягивает воздух. — От тебя бабой воняет за километр. Чужой, сладкой бабой.       — Оля, ну какой, нахер, бабой? — Саша чуть ли не воет. Внутри всё сжимается — попал или пронесло? Он включает режим «лучшая защита — это нападение». — Ты че, за дебила меня держишь?       — Это ты мне лучше скажи, за кого ты меня держишь, — отрезает она.       Белова этот допрос начинает уже не просто раздражать, а прям-таки конкретно бесить. Никакого «спасибо за цветы», никакого «как ты, Сашенька?». Сразу мордой в дерьмо. Он прищуривается, оглядывая её с ног до головы. Платье это чертово...       — А ты сама-то где щеголяла? — Саша переходит в контратаку, голос становится тише и опаснее. — Уж явно не для меня так... разукрасилась.       — Отдыхала, — бросает она, выдерживая его взгляд. — Или в этом доме только тебе можно налево и направо «отдыхать»?       Какова царица, а?       Белова эта внезапная дерзость даже забавляет. В Оле проснулось что-то такое... колючее, острое. Он усмехается, засовывая руки в карманы брюк.       — Ну почему же, всем можно. Только вопрос — где была?       Оля картинно цокает языком, закатывая глаза. Смотрит на него так, будто Саша Белый — самый тупой идиот, которого она когда-либо встречала.       Занимательно, блять.       Просто цирк на дроте.       — На выставку ходила, — чеканит она. — Серова смотрела. Валентин который, если ты вообще о таком слышал. «Девочка с персиками», Сашенька. Классика.       Белов чувствует, как желваки на челюсти начинают ходить ходуном. Вот эта её интеллигентская манера его сейчас до белого каления доведет.       — Оль... — выдыхает он, наклоняя голову и глядя на неё исподлобья, тяжело так, по-медвежьи. — Хуйней не страдай, а? Какие персики, какой Серов в десять вечера? С кем была, спрашиваю?       Он делает шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, и в воздухе между ними буквально искрит от напряжения.       — А ты с кем был? — змеей шипит Оля прямо ему в лицо.       От той милой Оленьки, что когда-то робко на него смотрела, не осталось ни черта. Сейчас перед ним стоит настоящая фурия, и глаза у неё горят таким недобрым огнем, что Саше на секунду хочется зажмуриться.       — Как зовут эту суку? Выкладывай, Белов!       Аллочка.       В переводе с иврита — богиня. И Лыкова реально богиня, чего уж греха таить. Если Оля сейчас своей дерзостью и этим сучьим, ледяным взглядом доводит Белова до лихорадочной тряски и желания что-нибудь разбить, то Алла...       Она доводит до дикого, животного возбуждения.       Разные полюса, блять.       С Олей — война и дом, с Аллой — огонь и забвение. Совершенно разные вещи.       — Работа, — Саша нахально кривит губы в улыбке, хотя внутри всё клокочет. Он не собирается перед ней отчитываться. — Дела, Оль. Базар, терки, всё как обычно. А твоего ряженого как звать? Кто этот клоун?       — Андрюша, — выдает она, и в её голосе столько фальшивого тепла, что Сашу передергивает. — Учились в школе вместе, десять лет за одной партой просидели. Он, в отличие от некоторых, манерам обучен.       — О как, — хмыкает Белов. — Десять лет, значит? Старая любовь?       Оля довольно поправляет волосы, кончиками пальцев касаясь шеи — жест такой женский, вызывающий, что Саше хочется схватить её за запястье и встряхнуть как следует. Чтоб в себя пришла.       Она отходит в сторону, демонстрируя идеальную осанку.       — Ага. А ты как думал, Сашенька? Что я тут в четырех стенах плесенью зарастать буду, пока ты по «делам» шастаешь?       Саша нихера не думает. И думать не хочет. У него в башке одна мысль пульсирует: он ноги о себя вытирать никому не позволит. Будь Оленька хоть трижды любимая жена, но шлюху рядом с собой он терпеть не намерен. Для него это вопрос принципа, вопрос масти. Если она реально хвостом крутит — это финиш.       — А Ванька с кем был, пока ты с Андрюшей по выставкам тёрлась? — голос Саши становится ледяным, как декабрьская прорубь. Он даже не смотрит на неё, сверлит взглядом стену. Оля уже почти скрывается в темноте коридора, но оборачивается. Свет из кухни падает на женское лицо, делая его похожим на маску.       — С Катериной. Она, кстати, женщина понятливая. Сказала, что если мне совсем невмоготу станет или помощь какая понадобится — я всегда могу к ней обратиться. — Она делает паузу, пробуя эти слова на вкус, и добивает: — И знаешь, Саш? Я непременно это сделаю.       Оля исчезает в темноте, а Саша остается один на кухне. Розы на столе выглядят как венок на могилу их спокойного вечера. Он тянется за сигаретами, пальцы слегка подрагивают от злобы внутри.       Ситуация — говно.

***

      — Приветствую Вас в «Le Chalet»… — паренек на входе лыбится так, будто у него челюсть на клею держится.       Дежурная улыбка, костюмчик с иголочки.       Алле на всё это его кудахтанье — глубоко и искренне похуй. Ей этот сервис вообще не сдался, настроение и так ниже плинтуса. Она на ходу сбрасывает пальто с плеч, даже не глядя на пацана — просто знает, что тот подхватит, не дурак. Не барское это дело — вешалки искать. Особенно в заведении с таким сервисом и уровнем.       — Меня ждут, — кидает она коротко, поправляя волосы.       Мальчишка суетится, передает верхнюю одежду в гардероб и семенит впереди, показывая дорогу. Алла идет следом, отчетливо цокая каблуками по дорогому паркету. В зале уютный полумрак, пахнет хорошим табаком, парфюмом за бешеные бабки и какой-то изысканной хренью из кухни. За столом в самом дальнем углу, где их точно никто не подслушает, уже сидит он. Игорь Леонидович.       ФСБ-шная морда, от которой у Аллы зубы сводит. Видеть его сегодня — удовольствие ниже среднего, честно говоря, хуже только поход к стоматологу без анестезии. Но, сука, когда такие люди из конторы ставят перед фактом, что «нужно перетереть», ты не спрашиваешь «зачем», ты спрашиваешь «куда подъехать». Потому что спорить с ними — это как с поездом бодаться: шумно, больно и финал всегда один. Вот и Аллочка не дура, на рожон не лезет, поэтому теперь она опускается на стул напротив Введенского и демонстративно скрещивает руки на груди.       Вид у неё — «иди ты нахер, но я слушаю».       Тут же из ниоткуда материализуется официантка. Симпатичная такая девчушка, коса золотая до пояса, глазки в пол. Введенский даже в меню не заглядывает, смотрит только на Аллу своим этим рентгеновским взглядом.       — Только кофе, — роняет он сухо, будто слова платные.       А вот Алла ужин пропускать не намерена. Хрен ему, а не её испорченный аппетит. Она-то знает, что разговор будет тяжелый, а на пустой желудок такие дела не решаются. У неё точно.       — Мне порцию «Мимозы» и луковый суп, — заказывает она, захлопывая меню с громким стуком. — И поживее, если можно.       Девчонка испаряется, а за столом повисает та самая липкая тишина, которую так любят спецы, чтобы нервишки собеседнику подпортить. Введенский чуть подается вперед, его лицо — как маска из гипса.       — Рад встрече, Алла Филипповна, — произносит он, и в голосе слышится такое фальшивое радушие, что Аллу аж передергивает.       Она фыркает, даже не пытаясь скрыть сарказм. Наигранно так, с оттяжечкой, глядя ему прямо в глазки.       — Ой, да ладно вам, Игорь Леонидович. Будто у меня был выбор. Мы же оба понимаем: когда вы зовете, я либо прихожу сама, либо меня находят. Так что давайте без прелюдий, к делу.       Лицо у Введенского — как бетонная плита: серое, неподвижное и хрен пойми, что там внутри за замес. Алла пялится на него, пытаясь хоть за какую-то зацепку ухватиться.       О чем этот мужик вообще думает? Есть у него хоть одна слабость, кроме любви к дешевым понтам и дорогим костюмам? Может, он дома в обнимку с кактусом плачет? Или, блять, коллекционирует марки с Лениным?       Глядя на него, кажется, что вместо сердца у него — служебная инструкция, а вместо крови — тормозная жидкость. Но Лыковой до смерти хочется прощупать, какого хуя он тут такой деловой из себя строит.       — Таких людей я люблю, — роняет он, чуть прищуриваясь. Алла даже рот открыть не успевает, чтобы уточнить «Каких это, нахер, таких?», как он припечатывает: — Деловых.       — И часто вам такие попадаются? — Алла скептически выгибает бровь, барабаня пальцами по скатерти. — В вашей-то конторе?       — Пока нет. А вам, Алла Филипповна?       — Вы в этот список точно не входите, Игорь Леонидович, — рубит она, не заботясь о приличиях. — Слишком много лишней болтовни. У нас тут, если вы не заметили, не свидание.       И тут этот сухарь вдруг ухмыляется. Не улыбается, а именно кривит губы в какой-то странной, почти хищной манере.       — А вы бы хотели?       Алла картинно ахает, прижимая ладонь к груди.       Актриса, блять, больших и малых театров. Внутри у неё всё так и клокочет: «Слышь, ты, казанова из органов, ты себя в зеркало видел?».       — Боже упаси! Ни за что! Вы только представьте, что люди подумают! У меня репутация, между прочим, а тут…       — Думаете, не смотримся? — он продолжает гнуть свою линию, и Алла чувствует, как её это начинает не по-детски бесить.       — Кто ж его знает, — она небрежно пожимает плечами, поправляя тонкую лямку платья. — Только я сейчас в романтических соплях совсем не заинтересована. У меня работы выше крыши, некогда мне по ресторанам глазки строить.       Тут, как по заказу, возвращается официантка. Девчонка так старается не отсвечивать, что кажется, будто она сейчас в воздухе растворится. Перед Введенским приземляется чашка черного кофе — горького, как его душа, — а перед Аллой выставляют «Мимозу». Запах такой, что у неё аж желудок сводит. Свежая зелень, майонез, рыбка...       Настоящий гастрономический оргазм после тяжелого дня.       Девчонка покорно сваливает в туман, а Введенский делает глоток своего дегтя, не сводя с Аллы глаз.       — Работа — это похвально, — голос его становится тихим и вкрадчивым, как шуршание змеи в траве. — Я уверен, у вас её достаточно, чтобы больше не писать про Белова. Хватит с него популярности, Алла Филипповна.       Лыкову как током прошибает.       Ну конечно, блять!       Всё сразу встает на свои места. Весь этот цирк с «Le Chalet» затеян только ради одной фамилии. Конторе, видишь ли, приспичило, чтобы Саня Белый пропал с радаров и газетных полос.       Хотят его придушить в тишине, без шума и пыли?       Она медленно подносит вилку к губам, глядя на Введенского с плохо скрываемым презрением.       Хуй им, дорогим товарищам. Она-то знает цену хорошему материалу, и никакой чекист ей рот не закроет, пока она сама того не захочет.       Аллочка медленно, почти лениво, промакивает рот белоснежной накрахмаленной салфеткой. Приличия ради, конечно — губы у неё и так чистые, но этот жест добавляет веса, типа «я тут не просто жрать пришла, я ситуацию контролирую».       Она аккуратно кладет салфетку рядом с тарелкой, где «Мимоза» уже изрядно поредела, и смотрит на Введенского в упор. Глаза у неё блестят недобрым огоньком.       — Игорь Леонидович, я вам по-русски, кажется, уже объясняла, — голос у неё ровный, но в нём отчетливо слышится металл. — Я пишу о том, о ком считаю нужным. И ровно тогда, когда у меня на это чешется перо. А на ваши «хотелки» и государственные нужды мне, уж простите, абсолютно параллельно. Фиолетово. Монопенисуально. Ясно выражаюсь?       Введенский даже бровью не ведет. Лицо всё так же напоминает кирпич, разве что в глазах мелькает какая-то холодная тень.       Он не привык, что с ним разговаривают как с назойливым коммивояжёром?       — Алла Филипповна, ваша принципиальность — это, конечно, очень красиво для романов, — он делает небольшую паузу, и в этой тишине слышно, как за соседним столиком звенят бокалы. — Но в реальности это крайне глупо. Вы же умная женщина. Разве вам нужны проблемы? На ровном месте, заметьте.       Лыкова в ответ только скалится. Вот реально — кошка, которой на хвост наступили, а она вместо того, чтобы убежать, собирается вцепиться в глотку. Внутри у неё всё вибрирует от азарта и злости.       — Проблемы? От вас? — она выдает короткий, сухой смешок. — Вы серьёзно? Слушайте, Игорь Леонидович, давайте по фактам. Криминальный авторитет Саша Белый, у которого за спиной целая армия отморозков, мне руки оторвать не может, хотя я про него такие вещи пишу, от которых у нормальных людей волосы дыбом встают. И что, вы думаете, у вас, бумажных душ, получится меня напугать?       Введенский чуть подается вперёд, опираясь локтями на стол. Его это сравнение явно задело за живое.       — Так, значит, у вас в иерархии представитель государственной структуры котируется ниже бандита с большой дороги?       Алла хихикает, и этот звук балансирует где-то на грани лёгкой истерики и искреннего стёба. Она откидывается на спинку дорогого стула, чувствуя, как адреналин бьет в голову.       — Конечно ниже! Потому что вы — бюрократ. А Саша Белый — парень простой, он мне пулю в лоб в темном подъезде пустит и забудет через пять минут, как меня звали.       — Но он этого до сих пор не сделал… — Введенский задумчиво прихлебывает свой кофе, внимательно следя за её реакцией.       — Чудо, не иначе, — ухмыляется Алла, поправляя кольцо на пальце.       — Чудо? — Игорь Леонидович скептически кривит рот. — Или у вас там какие-то другие отношения, о которых в газетах не пишут?       Алла чувствует, как внутри всё на мгновение замирает, но виду не подает. Она журналист, её работа — врать и не краснеть, если надо. А сейчас как раз такой случай.       — Сугубо деловые, — отрезает она. — Я со своими «жертвами» в койку не прыгаю и брудершафты не пью. Этика, профдеформация, все дела. Я про него пишу, он читает и бесится. Всем весело, все при деле. Так что не ищите интим там, где его нет, Игорь Леонидович. Это вам не дешёвый детектив.       Введенский аккуратно ставит чашку на блюдце. Звякает мерзко, по-канцелярски, будто печатью по лбу прикладывает. Он смотрит на Аллу своим этим взглядом — пустым, как глазница дохлой рыбы, и ей до зуда в ладонях хочется плеснуть ему остатками сраного эспрессо прямо в физиономию.       — Этика, значит? — Игорь Леонидович хмыкает. — Красивое слово. Жаль только, в этой стране оно звучит как анекдот про девственницу в борделе.       Перед глазами Аллы на мгновение всплывает не рожа Введенского, а Белый. Тот самый «простой парень» с его невыносимой манерой дышать прямо в затылок и взглядом, от которого под ложечкой не просто сосет, а выворачивает наизнанку. Белый — как оголенный провод под напряжением: дотронешься — и тебя к чертям собачьим обуглит, но тянет же, сука, тянет так, что коленки подкашиваются.       — Не ищите черную кошку в темной комнате, Игорь Леонидович, — выдыхает она. — Тем более, если кошка — это я. Вам же везде заговоры мерещатся, даже здесь.       Введенский медленно наклоняется вперед. От него пахнет чем-то дорогим и стерильным — так пахнет в приемных у людей, которые решают, кому жить, а кому завтра в лесу березы обнимать.       — Алла, вы умная баба, — мягко, почти ласково говорит он. — Но не надо держать за идиота меня. Белов — бешеная собака, которая возомнила себя волкодавом. А вы… вы крутитесь слишком близко к его зубам. Смотрите, как бы он вас не прикусил невзначай. Или уже?       — Прикусит — подавится, — Алла криво усмехается, подхватывает сумочку и резко встает. Стул с противным скрипом отъезжает назад. — Кофе — дерьмо, Игорь Леонидович. Как и ваши подозрения.       Она разворачивается и идет к выходу, стараясь, чтобы походка была от бедра, а не как у приговоренного к расстрелу. Спиной она чувствует взгляд Введенского — тяжелый, как бетонная плита.