Часть 6.

      Выходные перестали существовать где-то через полтора месяца после того, как она устроилась на работу к Бехраму Сайяфу. И не в смысле, что они исчезли из её календаря – суббота и воскресенье всё ещё были там, между пятницей и понедельником, как два маленьких островка передышки в океане рабочей недели. Просто они перестали быть её островками.       В субботу утром, когда Лаура спала – вернее, пыталась выспаться после недели, которая высосала из неё всё, включая остатки человеческого достоинства – её телефон завибрировал на перевёрнутом ящике рядом с кроватью. Звук был негромким, но в тишине пустой квартиры он прозвучал как пронзительная и требовательная сирена. Лаура открыла глаза, не сразу понимая, где она и что разбудило её. Потом до неё дошло – телефон. Она повернула голову, глядя на мутный, серый свет, который с трудом пробивался сквозь тонкие занавески, и увидела светящийся в полутьме экран. Два слога, которые за последние недели стали мантрой её существования. Сайяф Б. Её первая мысль была: «Что-то случилось». Вторая: «Я что-то сделала не так». Третья: «Хватит думать. Ответь немедленно». – Алло? – Где файл с контрактом Кёлера?       Лаура села на кровати, пытаясь продрать глаза и заставить мозг работать. – Он... он в папке... В папке «Клиенты 2024», подпапка «Германия». – Я его там не вижу. – Он должен быть там. Я сама его туда положила. – Может, вы положили не туда? – Нет, я...       Она услышала звук клавиатуры. – А, вот он. Нашёл.       Пауза. Лаура ждала, что он скажет что-то ещё, но он молча повесил трубку. Она сидела на кровати в своей пустой квартире, держа телефон в руке и думала: «Он позвонил ей в субботу утром, чтобы спросить, где файл, который нашёл через десять секунд? Зачем? Почему он не мог поискать сам? Почему не мог подождать до понедельника?».       Второй звонок был в воскресенье вечером. Лаура лежала в кровати и читала книгу на телефоне – тот же дарк-роман, который теперь казался ей слишком мягким, слишком предсказуемым, когда в реальности всё было намного хуже. Телефон завибрировал. Сайяф Б. – Алло? – Какой ресторан я предпочитаю для деловых ужинов?       Лаура моргнула. – Что? – У меня встреча во вторник вечером, и мне нужно забронировать столик. Какой ресторан я обычно выбираю? – Le Cinq. Вы всегда бронируете Le Cinq. – Точно. Забронируйте на вторник, девять вечера, на троих. – Сейчас? – Да. – Но... уже поздно. Ресторан не работает. – Тогда найдите номер менеджера и позвоните ему.       И повесил трубку. Воскресенье. Он хотел, чтобы она прямо сейчас, посреди ночи, нашла личный номер менеджера ресторана, чтобы забронировать столик на вторник. Это была задача для утра понедельника. К чему такая срочность? Но его желания не знали сослагательного наклонения и не признавали часов отдыха.       Через несколько часов поисков, она всё таки нашла номер менеджера, сделала этот неуместный звонок, униженно извиняясь за беспокойство и забронировала столик.       Постепенно телефон превратился в электронный ошейник, который она не смела снять ни на секунду. Он лежал на запотевшем краю раковины, пока она торопливо принимала душ, а его чёрный экран пялился на её наготу, как недремлющее око надзирателя. В магазине её рука нервным тиком тянулась к карману среди овощных рядов, проверяя наличие связи каждые несколько минут, словно от этого зависел её доступ к кислороду. Парадоксальным образом, она начала бояться молчания телефона больше, чем его требовательной вибрации. Потому что пропущенный вызов означал не просто тишину, а грядущую бурю – лавину повторных звонков, следующих один за другим с пугающей, механической настойчивостью.       В понедельник новой недели Лаура стояла у принтера в коридоре, доставая распечатанные документы. Семьдесят страниц контракта, которые нужно было скрепить, подшить в папку и положить на стол господина Сайяфа к одиннадцати. Девушка торопилась, потому что на часах было десять тридцать, и она знала, что если опоздает хоть на минуту, это будет засчитано как провал. Лаура доставала последние листы, и вдруг почувствовала чьё-то присутствие за спиной. – Лаура, – сказал мужской голос.       Она выпрямилась и обернулась. Господин Сайяф стоял в паре шагов, глядя на неё с недовольным выражением лица. – Вы постоянно горбитесь. – Я не горблюсь, – она автоматически расправила лопатки. – Вы горбитесь и не замечаете этого. Развернитесь. – Что? – Развернитесь. Спиной ко мне.       Смысл его приказа ускользал, теряясь в тумане её постоянной тревоги, но выдрессированное тело подчинилось раньше, чем разум успел задать вопрос. Она стояла, до боли в побелевших костяшках сжимая стопку распечаток. Её слух обострился до предела, фиксируя каждый его шаг по ворсу ковра. Он приближался. Шорох дорогой ткани, едва уловимое дыхание, запах его парфюма – всё это накатывало волной. Ближе. Ещё ближе. Преступно близко, нарушая все невидимые границы личного пространства. Воздух за её спиной сгустился, стал горячим от его присутствия. Она чувствовала его своим позвоночником, словно позади неё выросла глухая, монолитная стена. – Расслабьтесь, – его голос прозвучал прямо у её уха.       Она почувствовала его руки. Тяжёлые, твёрдые ладони легли ей на плечи. Резким, безжалостным движением он дёрнул её плечи назад, ломая привычную геометрию её тела. Внезапная боль пронзила её мышцы, вырвав из груди сдавленный стон. – Вот так должна выглядеть правильная осанка. Плечи отведены назад. Лопатки сведены. Грудная клетка раскрыта.       Его пальцы, превратившиеся в стальные зажимы, впивались в её плечи всё сильнее, фиксируя её в этой неестественной, вымученной позе, которую он, в своей абсолютной власти, назначил единственно верной. – Чувствуете разницу?       Лаура смогла лишь кивнуть. О да, она чувствовала разницу. Она чувствовала не просто его руки на себе; она ощущала, как его контроль над ней перешёл из абстрактной плоскости приказов в грубую физическую реальность. Он держал её тело, буквально лепил его заново, как кусок неподатливой глины, придавая ему ту форму, которую считал нужной. – Хорошо. Теперь запомните это ощущение. Ваша спина должна всегда оставаться в таком положении.       Лаура стояла, не смея пошевелиться, чувствуя, как на её плечах горят невидимые клейма, выжженные его пальцами. – Можете идти.       Сжимая в онемевших руках стопку документов, она двинулась к своему столу. Разум буксовал, пытаясь переварить произошедшее, осознать этот переход Рубикона. Он прикоснулся к ней. Впервые за всё время. И в этом прикосновении не было ничего человеческого. Девушка опустилась на стул, положила бумаги перед собой и уставилась на свои руки. Они мелко дрожали. От чего? От липкого страха? От закипающей злости? От унижения? Она не знала. Но там, в самой глубине её существа, в тёмном, затхлом подвале души, куда она боялась заглядывать, зашевелилось что-то, что нельзя было назвать радостью или удовольствием. Это было... парадоксальное подтверждение её собственного существования. Он заметил её тело. Он коснулся его. Пусть грубо, пусть болезненно, пусть только ради контроля, но он коснулся. Она больше не была просто функцией, бесплотным голосом в телефоне или набором пальцев, стучащих по клавиатуре. Она была плотью и кровью. Она была телом, которое он заметил.       Среда, девять часов вечера. Время в квартире Лауры вязко застыло, словно мутная вода в забытом стакане. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене. На ужин были макароны с томатной пастой, которые она ела прямо из алюминиевой кастрюли. Мыть лишнюю тарелку казалось непосильным трудом, да и весь её кухонный арсенал состоял из двух тарелок, одна из которых была украшена глубокой трещиной. Тишина в квартире была оглушительной. Ни телевизора, бубнящего новости, ни радио с чужой музыкой – только звук собственного дыхания и тихое шкрябанье вилки о металл. Но вдруг, резкий звук дверного звонка разрезал мёртвую гладь её вечера, как нож. Она вздрогнула так сильно, что вилка выскользнула из пальцев и со звоном ударилась о кастрюлю. Никто никогда не звонил в её дверь. У неё не было друзей в этом городе. С соседями она не обменивалась любезностями. Лаура поднялась, вытираю губы ладонью, и, неуверенной походкой, направилась к двери. Глазок был запотевшим, но сквозь мутное стекло она разглядела очертания мужской фигуры. Чёрное пальто, прямой стан. Сердце упало в ледяную пустоту, а потом выпрыгнуло в горло, забившись в истерическом ритме. Она медленно, будто во сне, открыла дверь. Господин Сайяф стоял на площадке. В руках у него был телефон. Что он здесь делает? Как он нашёл её адрес? Последний вопрос был немного глупым. Но зачем он здесь? – Добрый вечер. – Добрый вечер, – эхом отозвалась Лаура. – Вы забрали документы по проекту Mercier домой? – Нет. Они в офисе. – Я их там не нашёл. Возможно, вы их переложили? – Нет, они точно там. Они в папке на вашем столе, слева, под синей папкой.       Господин Сайяф смотрел на неё несколько бесконечных секунд, а затем произнёс: – Могу я войти?       Лаура могла только молча отступить в сторону, пропуская его. Он переступил порог, небрежно сбросил пальто ей на руки, как будто она была всё той же вешалкой в офисе, и окинул взглядом голые стены её жилища, единственный стул у кухонного стола, сбитый в сторону спальный мешок на голом каркасе кровати, дешёвый стол с гудящим ноутбуком, открытую кастрюлю с макаронами на полу и распахнутое настежь тёмное окно, выходящее во двор. – Итак, – медленно произнёс он, – здесь вы живёте.       Лаура стояла у двери, вжавшись в косяк. – Да. – Сколько вы платите за это? – Восемьсот евро в месяц. – Сколько? – он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся в подобии циничной усмешки. – Парижская недвижимость поистине беспощадна.       Он подошёл к столу, и его внимание переключилось на стопку бумаг, где сверху лежал список покупок. – Живёте на макаронах. – Они недорогие.       Господин Сайяф поднял голову и направился к вешалке с её одеждой. – Носите то, что я велел. – он протянул руку и провёл пальцем по белой блузке.       Лаура молчала. Слова застряли в горле колючим комом. – У вас нет матраса? – Куплю, когда будут деньги. – Вы зарабатываете тысячу пятьсот евро в месяц. Восемьсот уходит на аренду. Сто на метро. Остаётся где-то шестьсот. Неужели не хватает на самый дешёвый матрас?       Девушка сжала кулаки. Это было унизительно. Он препарировал её жизнь, раскладывал по полочкам её бюджет, её неспособность жить как нормальный человек. – Вы могли бы вернуться к родителям, – он продолжил, глядя на неё. – В Лион. Там жизнь дешевле. Могли бы снять приличную квартиру. Купить мебель. – Я не хочу возвращаться в Лион. – Почему? – Потому что... Просто не хочу. – Это не ответ. – Это единственный ответ, который у меня есть. – Вы просто слишком гордая, чтобы признать, что Париж слишком велик для вас. Что вы не справляетесь. Что вы терпите эту жизнь, эту квартиру, эти макароны, эту кровать только потому, что боитесь признать поражение перед самой собой.       Господин Сайяф подошёл ближе. Лаура отступила и уткнулась в стену. – Знаете, что самое интересное? – прошептал он. – Вы могли бы уйти. В любой момент. Могли бы сказать «хватит» и уйти. Найти другую работу. Вернуться в Лион. Но вы не уходите. Вы терпите. Потому что где-то глубоко внутри вы знаете: если уйдёте, вы подтвердите то, что всегда о себе думали. Что вы недостаточно сильны. Недостаточно умны. Недостаточно хороши.       Лаура смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Он был прав. Она знала, что он прав. Но признать это вслух означало бы признать, что вся её жизнь – это не борьба за мечту, а просто страх быть той, кем она всегда боялась стать. – Документов Mercier здесь нет, – сказал он, отступая. – Значит, они в офисе. Я найду их завтра.       Господин Сайяф направился к двери, но у порога остановился и обернулся. – И, Лаура? Уберите кастрюлю с пола. Вы ведь не животное.       Мужчина ушёл, закрыв за собой дверь, а Лаура продолжила стоять посреди своей квартиры, глядя на то место, где он только что был. Он был в её доме. В её пространстве. Он осматривал её вещи, её одежду, её жизнь. Он прикоснулся к её блузке. Он стоял у её кровати. Он комментировал то, как она ест, как живёт, как существует. Он был везде. В офисе. В её телефоне. В её голове. И теперь в её доме. Лаура опустилась на пол, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и начала думать нал тем, что он сказал. Что могла бы уйти. Что терпит это всё по собственной воле. И это было правдой. Ужасной, горькой правдой. Она терпела не потому, что не могла уйти. А потому, что уйти означало бы признать, что она слабая. Что она не справилась. Что она не заслужила этого города, той жизни, о которой мечтала. Он понял это. Увидел её изнутри, как рентген видит кости, и использовал это как оружие. Лаура обвела взглядом комнату. Те же обшарпанные стены, то же окно в серый двор. Он дышал этим воздухом. Он стоял на этом полу. Лаура подошла к вешалке и коснулась белой блузки там, где недавно скользил его палец. Ткань казалась ледяной. Ей захотелось немедленно снять эту одежду, засунуть её в стиральную машину, вымыть пол, открыть окно настежь, чтобы выветрить запах его одеколона и подавляющего присутствия. Но она понимала, что это бесполезно.       Что если боль возникает не от его действий, а от её сопротивления? Что если перестать цепляться за остатки этой жалкой гордости? Если просто расслабиться и позволить ему делать то, что он хочет, стать именно той, кем он хочет её видеть? Может тогда давление ослабнет? Да. В этом определённо был смысл. Пустота не будет болеть. Она будет просто… пустотой. А в пустоте можно жить.       Она поднялась с пола, подошла к кастрюле, подняла её с пола, отнесла к раковине и выбросила остатки. Потом вымыла пол на кухне. Протёрла пыль. Разложила вещи на столе ровными линиями. Подошла к вешалке – к той самой блузке. Не стала её стирать, а просто аккуратно расправила её на вешалке, погладила ладонью, смахнув несуществующую пылинку. Она будет носить её завтра. И послезавтра. Потому что он велел.