Часть 14.

      Лаура проснулась от мелкой, колючей дрожи, пробравшей её тело. Покрывало, которым она вчера была небрежно накрыта, сползло на сторону, оставив обнажённую кожу беззащитной перед прохладой спальни. Она открыла глаза, медленно фокусируя взгляд на белизне потолка. Несколько секунд девушка лежала, собирая себя по частям и пытаясь сориентироваться в пространстве. В квартире было тихо. Ни гула кофемашины, ни шороха ткани, ни шума воды в душе. Пустота, заполняющая комнаты, была настолько невыносимой, что казалось, будто воздух застыл и превратился в стекло. Лаура повернула голову к окну, где сквозь щели плотных жалюзи просачивался тусклый свет февральского утра.       Она не слышала, как он ушёл. Совсем. Обычно она, настроенная на его частоту, просыпалась от малейшего шороха. Но сегодня ­– ничего. Провал. Словно его вчерашнее присутствие было частью её фантазии.       Она села на краю кровати. Взгляд упал на смятую простыню, на которой, казалось, ещё сохранились отпечатки её пальцев. Вчера. Это было вчера. Или ей приснилось? Может, её сознание придумало всё это в лихорадочном бреду? Может, на самом деле ничего не было? Лаура провела ладонями по животу, по бёдрам. Кожа была тёплой. Но память о прикосновениях ­– её собственных прикосновениях под его взглядом ­– вдруг всплыла с пугающей чёткостью. Она вспомнила, как его тёмные глаза держали её, как он запретил ей закрывать глаза, как его голос прорезал пространство: «Смотри на меня». Это было. Это точно было.       Девушка встала и обернулась. Одеяло валялось на полу. Она отчётливо помнила он укрыл её. Было ли это заботой? Вряд ли. Но почему-то именно это воспоминание засело в голове прочнее всего.       Она подняла одеяло с пола, плотнее завернулась в него, спасаясь от утренней прохлады, и прошла в ванную. Там, под светом диодных ламп, она посмотрела в зеркало. Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Волосы растрепались, выбившись из вчерашнего тугого пучка. Лаура коснулась шеи. Свежих следов не было. Лишь чуть ниже уха угадывалась едва заметная, желтоватая тень. Взгляд скользнул на запястье. Чёрный, гладкий браслет плотно облегал руку. Единственная вещь, которую она не снимала даже в душе. Следил ли он за ней прямо сейчас? Знал ли он, что она проснулась? Увидел ли скачок её пульса на своём экране в тот момент, когда она открыла глаза? Эта мысль привычно холодила спину.       В восемь пятнадцать она вышла из квартиры, спустилась вниз, села в такси и, глядя на серые улицы Парижа, настроилась на новый день безупречного служения.       В офисе Лаура прошла к своему столу, стараясь двигаться бесшумно, словно любой громкий звук мог разрушить хрупкое равновесие этого утра. Сняла пальто, повесила на вешалку и включила компьютер. Экран мигнул, выдавая стандартный рабочий стол с геометрически ровными рядами папок. Всё как всегда. Эта подчёркнутая будничность казалась почти оскорбительной после того, что произошло вчера вечером в спальне. Мир должен был измениться, воздух должен был стать другим, но кулер всё так же гудел в углу, а в коридоре уже раздавались первые, сонные приветствия.       Дверь кабинета господина Сайяфа была плотно закрыта. Лаура не знала, внутри ли он уже или ещё где-то едет, стремясь навстречу новому дню.       Ровно в 9:15 тишину холла нарушил тихий, мелодичный сигнал лифта. Хромированные створки плавно разъехались, и господин Сайяф шагнул из кабины в открытое пространство этажа. Он прошёл буквально в полуметре от неё, направляясь в крыло отдела маркетинга, и обдал её волной прохладного уличного воздуха и знакомого парфюма. Сегодня на нём был всё тот же тёмный костюм идеального кроя и угольно-чёрная рубашка, верхняя пуговица которой была расстёгнута. На его лице не было ни намёка на усталость. Кожа выглядела свежей, взгляд – ясным и цепким. Он выглядел так, будто вчерашнего вечера просто не существовало. Или, что было куда вероятнее, будто для него это был незначительный эпизод, стёршийся из памяти сразу после утреннего душа. Лаура замерла, а её пальцы зависли над клавиатурой. Его физическая близость, этот шлейф запаха, смешанный с запахом озона от работающего где-то принтера, мгновенно сжали её горло спазмом. Нужно ли ей что-то сказать? Встать? Поздороваться? Все эти социальные ритуалы казались сейчас абсурдными, жалкими декорациями на фоне того, что происходило между ними в темноте спальни всего несколько часов назад. Поэтому она молчала, остекленевшим взглядом сверля монитор, и просто ждала.       Через минуту он возвращался обратно. Но уже не один. Рядом с ним, едва поспевая за его широким шагом, шли Софи и Эмма. Обе выглядели взволнованными и немного напуганными, переглядываясь между собой. Поравнявшись со столом Лауры, господин Сайяф на секунду замедлил ход и, не оборачиваясь к ней, бросил через плечо: – Вызови ко мне Камиллу Дюпон. Сейчас же.       И, не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь кабинета, пропуская Софи и Эмму вперёд. Сердце пропустило удар. Камилла? Зачем ему все трое сразу? Она заставила себя выдохнуть и потянулась к стационарному телефону. – Слушаю? – голос Камиллы звучал бодро и беззаботно. – Камилла, господин Сайяф ждёт тебя у себя, – произнесла Лаура. – Немедленно. – Ого, с самого утра? – в трубке повисла короткая пауза. – Уже бегу.       Через несколько минут приглушённый цокот каблуков по ворсу ковра в коридоре возвестил о её появлении. Камилла выглядела безупречно: светлая улыбка, идеально уложенные волосы. Проходя мимо стола Лауры, она заговорщически подмигнула: – Пожелай мне удачи.       Камилла постучала и, не дожидаясь ответа, вошла внутрь.       Прошла минута. Две. Пять. За массивной дверью доносился приглушённый голос господина Сайяфа. Слов было не разобрать, но интонация просачивалась даже сквозь звукоизоляцию: монотонная, давящая, лишённая человеческих эмоций.       Через десять минут дверь кабинета открылась, и оттуда вышли все трое. Камилла шла последней, прижимая к груди плотный белый конверт. Её лицо пошло красными пятнами, тушь размазалась. Эмма и Софи шли впереди, судорожно сжимая свои конверты. Их движения были дёргаными, а в глазах застыл страх. Лаура выпрямилась, пытаясь понять, что произошло, но Эмма, увидев её, резко свернула к ней. – Это ты!       Её ладонь с размаху ударила по столу. – Это ты настучала! Ты сдала нас! – О чём ты? – Лаура растерянно перевела взгляд с её искажённого лица на конверты. – Я ничего не... – Не ври мне! – взвизгнула Эмма. – Нас уволили за нарушение этики! Откуда он узнал про разговор в кафе? Там была только ты! – Я... я не знаю... – Хватит строить из себя невинность! – вмешалась Софи, подходя вплотную. – Это был обычный офисный трёп! Все друг другу кости перемывают, все! Но только ты побежала докладывать хозяину! Что, решила выслужиться? Или ты так защищаешь своего любовника? – Что? – Лаура замерла. – А то! – глаза Софи сузились. – Ты же его подстилка, да? Трахаешься с ним? Или ты у него там для особых развлечений? Что, Лаура, любишь, когда тебя пускают по кругу его богатые друзья? Отрабатываешь повышение ртом?       Лаура резко отвернулась, чувствуя, как лицо обдало нестерпимым жаром. – Что, правда глаза колет, да?! – Софи нервно рассмеялась. – Думаешь, раз ты сейчас сидишь здесь, то ты особенная? Наивная идиотка. Ты для него просто мясо. Расходный материал с тикающим сроком годности. Он поиграет, сломает тебя об колено ради забавы и вышвырнет на помойку ещё быстрее, чем нас. Только нам просто дали пинка, а от тебя он мокрого места не оставит.       Эти кричащие, потные, красные, искажённые гневом лица казались ей уродливыми. – Я ничего ему не рассказывала, – проговорила Лаура. – Он сам всё узнал. – Да пошла ты к чёрту! – взвизгнула Эмма и резко, наотмашь ударила рукой по аккуратной стопке папок на краю стола, которые с шелестом рухнули на пол, рассыпаясь белым веером. – Лижи ему задницу усерднее, предательница. Может, тогда он позволит тебе остаться в качестве коврика у двери.       Софи бросила на неё последний, полный ненависти взгляд и последовала за подругой, на ходу выкрикивая что-то о бумеранге. Лаура медленно выдохнула. Вокруг воцарилась гробовая тишина. Остальные сотрудники, ставшие невольными свидетелями этой сцены, уткнулись в мониторы, стараясь стать невидимыми. Она встала, обошла стол и плавно опустилась на корточки. Её пальцы собирали разбросанные листы, выравнивая края и складывая их в идеальную стопку. Едва последний документ вернулся на место, дверь кабинета господина Сайяфа бесшумно распахнулась. – Где аналитика по сингапурскому филиалу? – спросил он ровным голосом. – Я не вижу её в почте. – Я отправила её утром, господин Сайяф. – Продублируй. И распечатай мне черновик контракта с японцами. – Да, конечно.       Новость об увольнении разлетелась по офису мгновенно, словно вирус. Лаура физически ощущала, как вокруг её стола образовалась зона отчуждения. Коллеги обходили её по широкой дуге, стараясь даже случайно не встретиться с ней взглядом. Теперь они видели в ней самого дьявола. В их понимании она была стукачкой, которая предаёт своих ради благосклонности начальства. Никто не хотел стать следующим, кто скажет при ней лишнее слово и через час вылетит с вещами на улицу. Но эта изоляция, это кольцо ледяной вежливости и страха не тяготило её. Напротив, оно её устраивало. Ей больше не нужны было выслушивать фальшивое панибратство. Все эти люди стали для неё фоновым шумом, серыми тенями за толстым стеклом.       Ровно в шесть господин Сайяф вышел в приёмную, на ходу поправляя воротник пальто. – Собирайся.       Лаура нажала кнопку выключения, и черный экран монитора стал её ответом. Она накинула верхнюю одежду и бесшумно последовала за ним. Лифт опустил их в прохладный, гулкий полумрак паркинга. Глухой хлопок двери отрезал их от реальности, погрузив в тишину салона. Бехрам завёл двигатель, и автомобиль мягко выскользнул на вечерние улицы Парижа.       Спустя несколько минут она поняла, что маршрут изменился. Обычно в это время он вёз её домой, но сейчас они двигались вглубь исторического центра. Вопрос «куда мы едем?» вертелся на языке, но она проглотила его. Её дело – быть рядом, а не задавать глупые вопросы. Машина мягко въехала на мост Турнель. Внизу, в тёмной воде Сены, отражались огни набережных. Автомобиль свернул и перед глазами Лауры на мгновение мелькнула изящная, подсвеченная табличка: «Île Saint-Louis».       Остров Сен-Луи. Замкнутый анклав посреди Сены, живущий вне времени и вне ритма остального Парижа. Здесь не было суеты большого города, ярких витрин или случайных прохожих. Здесь царила особая тишина, которая состояла из ледяного высокомерия камня и тяжести веков. Это был район-крепость, равнодушно взирающий на течение реки, надёжно замуровавший тайны своих обитателей за толстыми стенами особняков XVII века.       Машина медленно проехала по узкой улице, где два автомобиля едва могли бы разъехаться, и остановилась перед массивным зданием из серого камня. Фасад, украшенный строгими коваными балконами, выглядел неприступным. Господин Сайяф заглушил двигатель и они вышли из машины.       В подъезде пахло натёртым воском паркетом и той едва уловимой, минеральной сыростью, которой всегда тянет от Сены в зимние вечера. Подошвы их обуви гулко стучали по мраморному полу вестибюля, отражаясь от высоких сводов с потемневшей от времени лепниной. Здесь не было консьержа, только тяжёлая дверь и зеркала в мутных, окислившихся рамах, где их отражения казались призрачными силуэтами. Лифт – узкая клетка с латунными решётками – поднял их на четвёртый этаж. Бехрам открыл дверь своим ключом и вошёл внутрь. Лаура переступила порог и замерла.       Квартира была огромной. Высокие потолки терялись в полумраке, тяжёлые бархатные портьеры наглухо закрывали окна, отсекая уличный свет. Вдоль стен стояла мебель на гнутых ножках. В воздухе висел специфический, густой запах: смесь пчелиного воска, старой бумаги и нежилого холода. Это был не дом, где живут, смеются или завтракают в пижамах. Это бы своего рода мавзолей, где каждый предмет имел свою ценность, стоял на строго отведённом месте и не терпел человеческого вторжения.       Господин Сайяф повесил пальто на вешалку, следом снял пиджак, оставшись в чёрной рубашке. В свете настенных бра его лицо казалось серым. Он выглядел уставшим. Бехрам прошёл в глубину квартиры, по коридору, устланному ковром. Лаура молча шла за ним, пока они не вошли в кабинет, где стоял массивный письменный стол, занимавший центр комнаты. Стены были скрыты стеллажами, забитыми книгами в кожаных переплётах, корешки которых, казалось, никогда не видели солнечного света. В углу стояло кожаное кресло, потёртое временем. Бехрам подошёл к небольшому бару в углу. Звякнуло стекло. Он взял тяжёлый хрустальный графин, плеснул янтарную жидкость в широкий стакан и сделал глоток, позволяя алкоголю обжечь горло. – Сядь там, – он указал на кресло в углу.       Лаура молча заняла указанное место, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Господин Сайяф сделал ещё один глоток из бокала, прошёлся по комнате, потом сел за стол и открыл ноутбук. – Что мне делать? – тихо спросила Лаура. – Ничего.       Девушка кивнула и откинулась на спинку кресла. Бехрам вернулся к работе, и кабинет погрузился в размеренное тиканье часов на стене. Воспользовавшись тем, что он перестал обращать на неё внимание, Лаура позволила себе осмотреться. Её взгляд жадно блуждал по полкам, уходящим под самый потолок, отмечая идеальный порядок: ни пылинки, ни одной криво стоящей книги. Тяжёлые бархатные портьеры, массивный глобус в углу, бронзовое пресс-папье на столе – каждая деталь здесь кричала о консервативности, одиночестве и педантичности.       Прошло около часа. Господин Сайяф поднялся из-за стола, взял телефон и посмотрел на экран. – Мне нужно ответить на звонок. Я отойду в другую комнату, – он посмотрел на неё. – Не смей выходить отсюда. Можешь взять книгу, если вдруг станет скучно. Но ничего не перекладывай. – Да, господин Сайяф.       Его силуэт растворился в полумраке коридора. Лаура медленно выдохнула, выпуская напряжение. Оставшись одна в этом замкнутом пространстве, она физически ощущала давление стен. Она подошла к массивным стеллажам и провела кончиками пальцев по рядам корешков. Книги стояли плечом к плечу, словно солдаты личной гвардии: ни одной лишней щели, ни миллиметра смещения. На полках мирно уживались три разные вселенные. Фундаментальные труды по французскому праву и экономике соседствовали с томами, исписанными изящной арабской вязью, и тяжёлыми фолиантами немецкой философии с угловатым, колючим готическим шрифтом. Потрескавшаяся кожа антикварных изданий касалась холодного глянца современных альбомов по искусству. Но взгляд зацепился за один предмет, выбивающийся из общего строгого ритма. На уровне глаз, чуть утопленный вглубь полки, стоял альбом в тёмно-зелёном бархатном переплёте с потускневшим золотым тиснением. Повинуясь внезапному импульсу, Лаура протянула руку и осторожно потянула его на себя. Он оказался неожиданно тяжёлым. Она раскрыла его наугад, чувствуя себя взломщиком, вскрывающим чужой сейф. Страницы из плотного, пожелтевшего картона хранили историю, стыдливо прикрытую листами полупрозрачной шуршащей кальки. Лаура замерла, разглядывая чёрно-белые и цветные снимки. Лица, размытые пейзажи, фрагменты чьей-то жизни. Девушка перевернула страницу, и вдруг из-под защитной плёнки выскользнула одна фотография. Лаура присела и, затаив дыхание, подняла её. На глянцевом прямоугольнике узнавался величественный фасад Сорбонны с его античными колоннами и статуями. На этом торжественном фоне стоял молодой Бехрам ещё без той тяжёлой, свинцовой ауры, которая окружала его сейчас. На нём был строгий костюм, а в руках он с гордостью сжимал тубус с дипломом. А рядом с ним, едва доставая ему до плеча, стояла женщина. У неё были светлые волосы, выбившиеся из аккуратной причёски под порывами ветра. Она смотрела на Бехрама и в её взгляде, в том, как она осторожно, почти невесомо касалась пальцами рукава его пиджака, было столько нежности, столько всепоглощающего тепла, что Лауре стало не по себе. Казалось, эта женщина была единственным существом во вселенной, способным растопить вечную мерзлоту в его глазах. Девушка медленно перевернула снимок. На обороте, выцветшими от времени синими чернилами, летящим, округлым почерком было выведено всего два слова: «Июнь. 1998». Лаура осторожно вернула фотографию на место, вложив её глубоко между страниц. В этом кабинете, пропитанном запахом старой бумаги, этот снимок казался единственной живой вещью. Неопровержимым доказательством того, что чудовище, находившееся сейчас в соседней комнате, когда-то было человеком.       Она закрыла альбом, и тяжёлая бархатная обложка глухо хлопнула, поднимая в воздух едва заметные пылинки. Но образ того юноши уже отпечатался на её сетчатке. За этой фотографией стояла долгая, сложная и несомненно трагичная история. История, которая началась задолго до этого снимка и привела к тому, что теперь этот огромный дом на острове Сен-Луи был погружён в вечную, звенящую тишину.