Часть 18.

      Самолёт приземлился в Клуже затемно. В стылом, пропитанном запахом керосина и пыли воздухе терминала их встретил не глава предприятия, а его заместитель – Виорел. Мужчина лет пятидесяти, в пиджаке с лоснящимися локтями и галстуке, завязанном слишком туго. От него пахло потом и дешёвым одеколоном, которым он, по всей видимости, пытался забить запах немытого тела. Виорел судорожно пожал руку Бехраму, а на Лауру бросил быстрый, оценивающий взгляд, который тут же потух, наткнувшись на её бесстрастное лицо.       Старая дачия логан с провалившимся задним сиденьем и трещиной на лобовом стекле, пахла затхлостью и бензином. Виорел что-то бормотал о пробках, о плановом ремонте на главной трассе. Бехрам молчал, глядя в окно на промелькивающие в темноте бетонные гаражи и рекламные щиты на непонятном языке. Лаура сидела сзади, чувствуя, как каждый стык асфальта отдаётся в ноющей пояснице. Это был не Париж. Здесь даже воздух был тяжелее.       Лучшая гостиница города оказалась семиэтажной коробкой из жёлтого кирпича времён Чаушеску. Лифт со скрипом поднял их на пятый этаж, его дверца с грохотом разъехалась, открыв коридор с выцветшими обоями в мелкий цветочек. В номере Лауры было чисто, но душная тишина, прерываемая гулом вентиляции, давила на барабанные перепонки, как будто воздух застыл и превратился в осязаемую преграду. Она открыла окно – и на неё тут же обрушился рёв мопедов, далёкие крики, назойливая ритмичная музыка из какого-то кафе рядом, и лай цепной собаки во дворе. Она стояла, опёршись о подоконник, и слушала эту несуразную симфонию. Острое, почти физическое чувство оторванности сжало горло. Она была здесь, но не здесь. Как будто смотрела на жизнь из-за толстого, но абсолютно непроницаемого стекла.       В соседнем номере Бехрам, не раздеваясь, отдавал Виорелу короткие указания через приоткрытую дверь. – Завтра в семь утра, чтобы все бумаги за последние пять лет были у меня. И переводчик. Найди специалиста, а не какого-то гида для туристов.       Виорел что-то буркнул в ответ и удалился.       Ночь стала для Лауры пыткой. Матрас был до неприличия жёстким, одеяло – колючим. Воздух, несмотря на открытое окно, казался спёртым и густым. Поясница ныла тупой, навязчивой болью от перелёта, от стресса, от всего. К горлу подкатывала тошнота – то ли от подозрительного сэндвича в самолёте, то ли от сгустившегося в животе кома тревоги. Она встала, сделала несколько глотков тёплой воды из пластиковой бутылки, но это не помогло. В туалете, под резким светом люминесцентной лампы, её отражение в зеркале заставило вздрогнуть. «И вправду – как смерть», – беззлобно, с какой-то усталой жалостью подумала она. Лаура нашла в косметичке таблетки от мигрени – те самые, что Бехрам дал ей. Проглотила одну, запила остатками воды и легла, уставившись в потолок с небольшой трещиной.       Завод «Ауто-Прогресс» встретил их серым рассветом. Это было хаотичное нагромождение корпусов из силикатного кирпича, ржавых труб, уходящих в низкое небо, и разбитого асфальта в маслянистых лужах. Но внутри, за толстыми стенами, доносился гул десятков станков, резкий запах смазки и раскалённого металла. Жизнь продолжалась здесь вопреки всему.       Аудиторов «Кроноса» было двое. Маркус, седой немец лет шестидесяти, в очках в тонкой металлической оправе. Он говорил тихо, почти апатично, но его глаза за стёклами линз явно не упускали ни единой детали. И Дэвид, американец, чуть моложе, в дорогом, но неброском костюме, с открытой улыбкой, которая, впрочем, никогда не добиралась до глаз. Они были вежливы, как того требовал протокол, но уже через десять минут, минуя пустые формальности, перешли к сути. – Мы бы хотели начать с исторических архивов, – сказал Маркус, обращаясь скорее к Лауре, чем к Бехраму. – С бумажных носителей. Журналы учёта, приходные ордера, отчёты цехов. За последние семь лет, если это возможно.       Виорел, стоявший чуть поодаль, нервно провёл рукой по лбу, оставив влажный след. Бехрам, не меняя выражения лица, почувствовал под ногами зыбкую почву и коротко кивнул Лауре. – Проводите господина Маркуса в архив.       Подвал пах плесенью. Лаура стояла рядом, пока Маркус, надев белые хлопковые перчатки, медленно листал огромные, потрёпанные книги учёта. Дэвид, оставшись наверху, листал что-то в своём планшете. – Вам не холодно? – внезапно спросил Маркус, не отрываясь от страницы с колонками цифр. – После Парижа здешняя сырость может быть непривычной.       Вопрос был настолько простым, что Лаура на секунду расстерялась. Она привыкла к вопросам, которые были проверкой или приказом. А этот был… ни о чём. Про погоду. – Немного, – выдавила она. – Но ничего страшного. – Париж прекрасен в это время года, – продолжил он, переворачивая страницу. – Мне особенно нравится Люксембургский сад. Такая там тишина, хоть и находится он посреди города.       Она молча кивнула.       Обед проходил в ресторане недалеко от завода, месте, куда ходило местное начальство и где телёнок в сметанном соусе считался вершиной кулинарии. Инициатором встречи был Бехрам. Сам он говорил мало, предоставив слово Дэвиду, который сыпал безобидными анекдотами про разницу менталитетов и свои путешествия. – Мадемуазель Мартен, как вы пришли в консалтинг? Это довольно необычный карьерный путь после… Сорбонны, если не ошибаюсь? – Маркус, отложив вилку, задал Лауре вопрос.       Она ответила, подобрав заранее заготовленные, безопасные фразы о поиске практического применения академическим знаниям и что-то о динамике международного права. Затем ей подали чорбу – густой, жирный суп с сметаной, запах которого тут же ударил в нос. Притихшая тошнота вернулась с новой силой. Она отодвинула тарелку, сделав вид, что пьёт воду. Как вдруг, под столом что-то твёрдое и неумолимое нажало на её лодыжку. Это была нога Бехрама. Сигнал был ясен и без слов. Лаура взяла ложку и заставила себя проглотить несколько глотков. После чего холодный пот выступил на спине, а тошнота, снова отступив, оставила после себя пустоту.       После ужина он вызвал её к себе. – Немец очень хочет что-то на меня накопать, пока американец пытается заговорить мне зубы. – Голос Бехрама был тихим, лишённым эмоций. – Завтра они захотят поговорить с рабочими, с глазу на глаз.       Лаура стояла у стены, ожидая привычного приказа. Но он не последовал. – Как ты думаешь, чего они на самом деле хотят?       Вопрос повис в воздухе. Он спрашивал её мнение. Впервые. Лаура замерла. Мозг, отточенный месяцами предугадывания его желаний, судорожно перестроился. – Я думаю они ищут что-то, что сможет разрушить систему. – наконец сказала она, тщательно подбирая слова. – Слабое звено. Поэтому так сильно хотят поговорить с рабочими.       Бехрам несколько секунд молча смотрел на неё. – Значит, завтра будешь говорить с ними ты. Будешь лицом этой системы. Улыбайся, говори об экологических грантах, о программах переобучения, о социальном партнёрстве. Ври так, как будто сама в это веришь. Заставь их поверить в это.       Вернувшись в свой номер, Лаура с удивлением обнаружила, что поясница больше не болела. Весь её дискомфорт, страх, усталость – всё это куда-то испарилось, отступило перед чётко поставленной задачей. Теперь единственным страхом был страх подвести, совершить ошибку в этом спектакле.       На следующий день Маркус, во время планового обхода периметра, наткнулся на запертый сарайчик возле старого склада. Замок был ржавым, но срезанным. Внутри, как потом выяснилось, десятилетиями свозили отработанные электролиты и шламы гальванического производства. Местный разнорабочий, смущённо ёрзая, под давлением признался, что так было всегда и что начальство всё знало. Маркус, не говоря ни слова, взял пробы грунта.       Лаура, наблюдавшая за этим, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было уже не расхождение в отчётах. Это было материальное, осязаемое, токсичное доказательство преступления. На лице Бехрама, когда ему это доложили, не дрогнул ни один мускул. Но в его глазах, на долю секунды, мелькнуло нечто, похожее на немую, всесокрушающую ярость. Его контроль в мире документов и людей, разбился об ядовитую грязь в заброшенном сарае. – Найди эксперта, – тихо произнёс он, глядя в пространство мимо Лауры. – Румынского или болгарского. Который подготовит заключение о некорректном сборе проб, о нарушении процедуры хранения, о возможной фальсификации. Что угодно. Найми лучшего.       Он пытался бороться с реальностью, но пока они метались между заводом и гостиницей, в одной из влиятельных европейских финансовых газет появилась заметка. Всего пара абзацев в колонке «Люди и сделки». В ней, в связи с растущими аппетитами восточноевропейских игроков, мельком упоминалось имя Бехрама Сайяфа. Там не было прямых обвинений, только изящные намёки: «происхождение капиталов до конца не ясно», «прошлые партнёрства с фигурами, близкими к одиозным ближневосточным режимам, которые в настоящее время не у власти», «вопросы у регуляторов». Завершалось всё риторическим вопросом: «Насколько комфортно будет американскому фонду, дорожащему своей безупречной репутацией, идти на столь тесный альянс в нынешней нестабильной обстановке».       Это был удар по тому, ради чего он всё это затеял.       Моника позвонила ему той же ночью. – Ты видел публикацию? – Видел. – Мне только что звонили из Цюриха. Спрашивали о тебе. Мне нужны аргументы, Бехрам. Не юридические отмазки, а аргументы, которые я могу положить на стол перед людьми, с которыми работаю тридцать лет. Иначе мой следующий звонок будет моим официальным выходом из всех совместных предприятий.       Он молчал. Искал в себе ту самую ярость, чтобы раздавить трубку, но наткнулся лишь на оглушительное эхо собственного бессилия.       Карточный домик, в котором, казалось бы, выбили одну, не самую важную карту, начал сыпаться.       Сначала главный юрист по сделке, человек, проработавший с ним десять лет, прислал срочную смс: «Бехрам, у меня бронхит в тяжёлой форме. Ложусь в стационар. Остаюсь без связи.». Через два дня пришло письмо об его уходе по семейным обстоятельствам. Как оказалось, его переманил лондонский бизнесмен, предложив баснословный бонус за переход и гарантии юридической неприкосновенности. Потом исчез менеджер проекта в Мюнхене. Он очистил рабочий сервер от ключевых файлов и оставил на столе записку: «Прости. Они пришли к моей жене, когда я был в командировке. Показали фотографии детей из школы. Предложили защиту и вдвое больше. У меня не было выбора.».       Система, выстроенная на страхе и деньгах, рассыпалась, как только появился бо́льший страх и бо́льшие суммы.       Бехрам заменил сон круглосуточной работой, пытаясь контролировать каждый ручеёк информации, каждую встречу, каждый перевод. В этом ему помогала Лаура. Потому что она, как ему казалось, не имела выхода. Она была привязана к нему не контрактом, а собственной сломленной волей.       Через несколько дней «Кронос» прислал официальное письмо: сделка «Атлант» приостановлена на неопределённый срок в свете непрояснённых обстоятельств и возросших репутационных рисков. Деньги заморожены. Румынский экологический регулятор, получив анонимное обращение, инициировал внеплановую проверку завода.       Партнёры звонили один за другим, их голоса были настороженными, некоторые и вовсе говорили, что выходят из проекта.       Потом пришёл факс от юристов Моники, где было сказано о начале процедуры выделения активов фонда «Leclec» из всех совместных с господином Сайяфом предприятий в целях минимизации финансовых и репутационных потерь в свете последних событий.       Было три часа ночи. Бехрам стоял посреди своего кабинета, глядя на экран ноутбука. В голове гудело от бессонницы, кофе, сигарет и немыслимого напряжения. Всё, что он строил годами, рушилось. Всё, что он контролировал, выскальзывало. Глубокая, холодная, бессильная ярость, которую он пытался держать в узде, вдруг рванула наружу. Он схватил тяжёлый хрустальный стакан со стола и со всей силы швырнул его в стену. Грохот разбитого стекла оглушительно прокатился по тихой квартире. В этот момент дверь приоткрылась. Вошла Лаура, которая должна была сообщить ему о новом иске. Но её тело, доведённое до предела, наконец взбунтовалось. Волна дурноты, чёрные точки перед глазами, звон в ушах. Пол ушёл из-под ног. Бехрам замер, глядя на неё.       Его человек привёз врача. Осмотр проходил в соседней комнате. Бехрам сидел в своём кабинете и смотрел на осколки стекла на полу.       Через двадцать минут врач вернулся. – Ну? – спросил Бехрам, не оборачиваясь. – Мадемуазель Мартен не больна, господин Сайяф. – сухо констатировал врач. – Во всяком случае, инфекцией. Она беременна. Срок примерно десять-двенадцать недель.       Бехрам медленно повернулся. Его взгляд упал на закрытую дверь в соседнюю комнату, где лежала Лаура. Бизнес, репутация, власть, партнёры – всё, что ускользало от него, теперь материализовалось. Приняло самую физическую, самую абсолютно неподконтрольную форму. Внутри существа, которое, как он был убеждён, полностью принадлежало ему.       Бехрам проводил врача. Повсюду продолжали лежать разбросанные бумаги, опрокинутые стопки контрактов с «Кроносом», на экране ноутбука замерло непрочитанное письмо с той самой злополучной статьёй. В смежной комнате, куда её увели, Лаура сидела на краю дивана. Слова врача – «беременна… десять-двенадцать недель» – гудели у неё в голове бессмысленным, пугающим набатом. Она не чувствовала ничего, кроме ваты в ушах и ледяного оцепенения во всём теле. Осознание не приходило. Был только чистый и безличный шок.       Звук закрывающейся входной двери, тяжёлые шаги по коридору. Потом дверь в комнату вырвало с такой силой, что ручка, описав дугу, врезалась в штукатурку, оставив на ней белый след. В проёме стоял Бехрам. В нём не осталось и следа от того стратега, что пытался предугадать действия аудиторов. Его движения были лишены всякой грации – только слепая, первобытная мощь, готовая крушить всё на своём пути. Он ввалился внутрь, и казалось, воздух сгустился от исходящей от него ярости. Бехрам сократил расстояние за два быстрых шага. Его рука, как клещи, впилась ей в горло и с остервенением, вырывающей душу, пришпилила Лауру к стене. Затылок с глухим стуком ударился о твёрдую поверхность, в глазах вспыхнули белые искры. Дыхание перехватило. Его лицо, искажённое гримасой злости, отвращения и какой-то дикой, нечеловеческой растерянности, оказалось в сантиметрах от её. – Я ломаю хребет каждый грёбаный день, – прошипел он, сильнее сжимая пальцы на её горле. – Каждый день. Чтобы вся моя жизнь, которая сейчас трещит по швам, окончательно не рухнула!       В ушах начал нарастать звон. – А ты... – он встряхнул её. – А ТЫ! Прямо сейчас. Решила... что?! Сделать мне такой сюрприз?!       Его глаза метались по её лицу и телу. – Они узнают. Понимаешь? Все узнают. Это будет последним гвоздём в мой гроб. Они будут тыкать в меня пальцами и шептаться. Это будет цирк. ПОСМЕШИЩЕ. После всего, что я…       Он придвинулся вплотную. – Я вложил в тебя всё. Всё, что у меня было. Я сделал тебя тем, кто ты есть. А ты... ты испортила то, что мне принадлежит!       Лаура провожала хрипеть, пока её пальцы судорожно царапали его железную хватку на запястье. В её широко распахнутых от нехватки воздуха глазах был не просто ужас. Там было полное непонимание. Раньше его жестокость была частью порядка. Болезненной, унизительной, но вполне логичной. Наказание за проступок. Урок. Сейчас это была слепая, иррациональная стихия, направленная на стирание её с лица земли. Она видела, что он её не узнаёт. В её лице он видел олицетворение всего вышедшего из-под его контроля, всего, что разрушало его мир.       Его пальцы впились глубже. Звон в ушах превратился в оглушительный рёв, зрение поплыло и стало сходиться к черноте. И в самый последний миг, когда её сознание уже готово было отключиться, внезапно пальцы разжались. Лаура рухнула на пол, судорожно глотая воздух. Горло пылало, в глазах плавали тёмные пятна. Кашель разрывал грудь. – Завтра утром идёшь в клинику. Там всё сделают. Мне не нужен этот ребёнок. – Бехрам стоял над ней, дыша, как загнанный зверь       Пауза. Слова медленно доходили до неё сквозь боль и нехватку воздуха. – И если тебе в твою набитую всяким дерьмом голову придёт мысль... хоть на секунду... что это твоё. Что ты можешь его оставить... – Он наклонился. – Я сам вырежу это из тебя. Прямо здесь. Вместе с тем куском плоти, в котором оно сейчас сидит. И выброшу на помойку. Поняла меня?       Он развернулся и вышел.       Лаура продолжала лежать на холодном паркете, обхватив себя руками. Тело била мелкая дрожь. В ней крутился физический ужас, прожигающий глубже, чем когда-либо. Она впервые по-настоящему заглянула в ту бездну, что всегда дремала в нём. И поняла, что бездна теперь смотрит сквозь неё, делая её мишенью для уничтожения.       Её блуждающий по комнате взгляд упал на большое окно. В нём, как в чёрном зеркале, отражалась комната и её собственный силуэт – тёмное, сжавшееся пятно на светлом полу. Она не видела своего лица. Видела только очертания своего тела, его неестественную скорченность. И это тело, которое всегда было просто оболочкой для страдания или инструментом для работы, внезапно стало приговором. Доказательством преступления, которого она не совершала. И тюрьмой для чего-то, чему не было имени, но что должно было умереть завтра утром.