Часть 4

Дверь в дом Хала захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что задрожала хрустальная люстра в прихожей. Тишина особняка, обычно действовавшая на Халбранда успокаивающе, сегодня была гнетущей. Он был зол как никогда. Зол на самого себя. Он направился прямиком к бару, не включая света. Лунный свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна, выхватывал из мрака призрачные очертания мебели, создавая ощущение, будто он находится на опустевшей сцене после спектакля. Он налил виски, его пальцы с непривычной нервозностью сжимали хрустальный графин. Он залпом осушил бокал, ожидая, что знакомый огонь в груди выжжет это навязчивое ощущение. Но оно лишь усилилось. С каждой секундой. Становилось невыносимым. Её кожа. Он снова почувствовал её. Сначала — тонкое, горячее запястье в библиотеке, когда их руки встретились на упавшей книге. Под бархатистой, фарфоровой с виду, поверхностью он уловил стремительный, хаотичный пульс, бившийся, как птица в клетке. Это не была та робкая дрожь, к которой он привык. Это была дикая, неконтролируемая вибрация живой плоти, и она на мгновение отозвалась странным эхом в его собственных нервах. А потом… её горло. Он снова провёл подушечками пальцев по своему собственному запястью, пытаясь воспроизвести то ощущение. Её кожа там была невероятно нежной, почти хрупкой. Он чувствовал под ней тонкие напряжённые мышцы и тот самый бешеный ритм крови, что стучал в её висках. И её запах… не парфюм, не косметика. Чистый, прохладный, как горный воздух, запах её кожи, смешанный с ароматом старых книг и её собственным, острым, животным страхом. «Что ты сделаешь?» Он с силой поставил бокал, и тонкое стекло с треском лопнуло, обжигая ему ладонь осколками и алкоголем. Физическая боль была резкой, ясной, желанной. Лучше, чем эта внутренняя, необъяснимая ярость, направленная не на неё, а на самого себя. На свою собственную слабость. И он признался себе, наконец: их столкновение в библиотеке не было случайным. Он видел, как она вошла. Он проследил за ней, отложив книгу Ницше, которую нарочно взял с полки для вида. Он наблюдал, как она блуждает между стеллажами, с её стопкой книг и этим сосредоточенным, отстранённым выражением лица, будто она одна существовала в неком параллельном, более чистом мире. И ядовитое желание ворваться в этот мир, осквернить его, заставить её увидеть его, загорелось в нём с новой силой. Он подстроил этот «случайный» поворот за угол, рассчитав шаг так, чтобы столкновение выглядело естественно. Он хотел увидеть её испуг. Хотел доказать себе, что она — такая же, как все. Но она оказалась другой. Её страх был настоящим, но за ним не последовало капитуляции. В её синих глазах, прежде чем в них вспыхнул ужас от его прикосновения к её горлу, он увидел нечто, от чего застыла кровь в его жилах: ненависть. Чистую, острую, обжигающую. И не просто ненависть к его поступку, а к нему самому, к самой его сути. И это… это было самым честным, что он видел в своей жизни. Это было настоящим и искренним. И тогда, словно проваливаясь в ещё более тёмную бездну, его разум, предательски, задал ему вопрос, от которого он внутренне содрогнулся. А каковы они на вкус, её губы? Образ Галадриэль возник перед глазами Хала молниеносно, как никогда ясно и неумолимо. Эти сжатые в гневе, бледные губы. Он представил, как наклоняется... не для жестокости, а для чего-то другого. Чтобы почувствовать их текстуру — мягкие ли они, или упрямо твёрдые? Чтобы ощутить их вкус. Остался ли на них сладковатый привкус от чая, который она пила? Или они солёные от слёз беспомощности, которые она сдерживала в себе и не показывала ему? А может, они просто холодные, как лёд, и ему придётся растопить их своим дыханием... Он ужаснулся. Это была не та фантазия, которую он обычно допускал. Это не было грубым влечением или желанием обладания. Это было... любопытство. Почти нежное. Желание не взять, а узнать. Понять самую суть её через этот интимный, уязвимый контакт. Он с силой провёл окровавленной ладонью по лицу, пытаясь стереть этот образ. Это было хуже, чем ярость. Хуже, чем ненависть. Это было признанием её власти над ним. В том, что она пробудила в нём нечто первобытное, что он давно похоронил под слоями цинизма и контроля. Этот контраст — хрупкая, пульсирующая теплота её кожи, стальная воля в её глазах и эта предательская, сладостно-горькая фантазия о её губах — разрывал его изнутри. Она была загадкой, которую он не мог разгадать, ядом, который медленно проникал в его кровь. Он подошёл к окну, упираясь лбом в ледяное стекло. Отражение в нём было размытым, искажённым — тёмный силуэт с пустыми глазами. «Она — никто», — попытался он снова убедить себя. Но это была ложь. Когда он закрывал глаза, он видел не «никого». Он видел Галадриэль. Единственного человека, который посмотрел на него и увидел монстра. И теперь этот монстр в нём… не просто встрепенулся. Он начал голодать. Не просто по власти или унижению. А по чему-то гораздо более опасному. По ней. По её чистоте. Он оттолкнулся от окна. В субботу он либо уничтожит её, либо заставит её признать того монстра, что живёт в нём. Или… или он узнает, оправдаются ли его самые тёмные и шокирующие догадки о том, каков её вкус. И от этой последней, запретной мысли по его спине пробежала дрожь, в которой смешались леденящий ужас и пьянящее, всепоглощающее предвкушение. Он молча смотрел на кровь, медленно стекающую по его пальцам. Каждая алая капля была напоминанием — напоминанием о хрусте стекла, о вспышке ясной, простой боли. О ней. Единственной честной вещи в этом море бессмысленного внутреннего хаоса. Он двинулся в ванную, его шаги гулко отдавались в тишине, будто он шёл по коридорам собственного склепа. Он включил ледяную воду и сунул под струю порезанную ладонь. Вода розовела, смывая алые следы, но не в силах была смыть ощущение её кожи — этот шрам на его нервных окончаниях, куда более глубокий, чем порез на плоти. Он промок руку грубым полотенцем, не глядя на рану, и снова вышел в гостиную. Телефон лежал на столе. Его пальцы, всё ещё влажные и леденящие от воды, схватили его. Он нашёл её мгновенно. galadriel_. Никаких лишних украшений, никаких глупых никнеймов. Просто имя. Как и всё в ней — прямое, простое, без лишней мишуры. Он рухнул в кожаное кресло, погрузившись в полумрак, и начал листать. Сначала быстро, с циничным пренебрежением, ожидая увидеть стандартный набор улыбающихся селфи, фотографий еды и глупых цитат. Но её профиль был другим. Пустым, как и она сама, и оттого бесконечно глубоким. Несколько старых, выцветших от времени фотографий, сделанных, похоже, ещё в школе. Она была моложе, её черты мягче, но в её глазах, даже тогда, читалась та же отстранённость, будто между ней и миром всегда существовало невидимое стекло. Пейзажи. Много пейзажей — суровые скалы, поглощённые туманом леса, блёклые рассветы над пустынными полями. Никаких людей. Никаких друзей. Никаких подписей, кроме скупых указаний местности. Никаких отметок о отношениях. «Была ли она с кем-то?» — этот вопрос впился в его мозг, как раскалённая игла. Он вглядывался в каждое фото, в каждый пиксель, ища следы другого человека. Тень мужской фигуры на заднем плане. Её палец, случайно соприкоснувшийся с чьим-то на групповом фото. Её улыбку, обращённую к кому-то конкретному, а не в пустоту. Ничего. Только она одна. Всегда одна. Вечный призрак в кадре собственной жизни. Его пальцы сжали телефон так, что корпус затрещал. Эта пустота была вызовом, более сильным, чем любое оскорбление. Она не оставляла ему ничего, никаких ниточек, за которые можно было бы ухватиться, чтобы понять её, предугадать, взломать. Она была иной, он утвердился в этом знании — и это сводило его с ума сильнее всего. И тогда самый тёмный, самый низменный вопрос, рождённый из его собственного развращённого опыта, выполз на поверхность, отравляя всё вокруг. «Девственница ли она?» Он с отвращением к самому себе попытался отогнать эту мысль, но она засела в нём, как червь, принявшись точить изнутри. В его мире невинность была не добродетелью, а уязвимостью. Самой сладкой, самой желанной добычей. И если она... если она нетронута... Твою мать... Дикая, иррациональная ярость закипела в нём, белая и горячая. Ярость ревности к призраку, к пустоте. Кто-то другой мог быть первым. Кто-то другой мог видеть её без этой ледяной маски, мог чувствовать тепло её кожи в сладостном прикосновении, мог слышать её стоны, знать вкус её прелестных губ... Или... или никто. Эта мысль — что она могла быть абсолютно чистой, нетронутой, неприступной — вызывала в нём не менее жгучее, тёмное волнение. Он, испорченный, циничный, разбитый, хотел запачкать эту чистоту. Хотел стать тем, кто оставит на ней свой шрам. Первым. И последним. Он хотел не просто обладать, а осквернить. Сделать её своей в самом грязном, самом животном смысле этого слова, чтобы доказать — чистота не существует, это лишь иллюзия, ожидающая своего разрушителя. Он с силой швырнул телефон на соседнее кресло, словно он обжёг ему пальцы. Он вскочил и снова начал метаться по комнате, как тигр, запертый в клетке. Воздух казался ему густым, спёртым, пропитанным её призрачным запахом — чистоты и страха. Ему нужно было избавиться от этого. От этого наваждения. От этого зуда под кожей. Ему нужно было доказать себе, что он всё ещё тот, кем был — хозяином, который берёт то, что хочет, и забывает на утро. Он остановился, его взгляд упал на телефон. Его пальцы, будто сами по себе, пролистали список контактов и нажали на вызов. Он поднёс трубку к уху, слушая гудки, его грудь тяжело вздымалась. — Алло? — раздался на том конце сонный, но обрадованный женский голос. Он закрыл глаза, представляя себе не её, а другое лицо. Блондинку. Любую. — Я сейчас один, — его собственный голос прозвучал хрипло и отчуждённо, как будто он слушал, как говорит кто-то другой. — Можешь приехать. Он бросил телефон на диван, не дожидаясь ответа. Да, это было просто. Привычно. Пусто. Но когда он снова закрыл глаза, пытаясь вызвать в воображении образ той, кто должна была скоро приехать, перед ним стояла только она. С её пустым инстаграмом, ледяными глазами и губами, вкус которых он боялся и жаждал узнать. И он понял, что звонок был не выходом. Это было бегством. И от себя самого он убежать не сможет. Никогда.

***

Девица вошла в дом Халбранда с подобострастной улыбкой, которую он когда-то, возможно, находил привлекательной. Теперь она казалась ему дешёвой и отталкивающей. Он не предложил ей напиток, не обменялся парой пустых фраз. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, был приказом. — В спальню, — его голос прозвучал ровно, без интонации. Она послушно проследовала за ним, её каблуки глухо стучали по мраморному полу. В спальне царил полумрак. Он повернулся к ней, скрестив руки на груди. — Раздевайся. Она замялась на секунду, улыбка дрогнула, но затем, покорно опустив глаза, стала снимать с себя одежду. Он наблюдал, не двигаясь, не испытывая ничего, кроме холодного, отстранённого любопытства, как если бы наблюдал за механическим процессом. Когда она осталась стоять перед ним голая, пытаясь прикрыться руками, он разделся сам и скомандовал: — Ложись. Она легла на огромную кровать, на шёлковые простыни. Он медленно подошёл, его тень накрыла её. В её глазах вспыхнула смесь страха и предвкушения. И это его взбесило. Он схватил её за плечи, с силой развернул и швырнул лицом вниз в подушки. — Не оборачивайся, — прорычал он, прижимая её таз к матрасу своей тяжестью, чтобы она не могла пошевелиться. Он не хотел видеть её лица. Не хотел видеть чужие глаза. Он грубо раздвинул её ноги и вошёл в неё одним резким, яростным движением. Она вскрикнула в подушку — от боли или удивления, ему было всё равно. Он начал двигаться, не заботясь о её удобстве, не думая ни о чём, кроме одного — выжечь. Выжечь калёным железом тот навязчивый образ, что преследовал его. Её бледную кожу. Её синие, полные ненависти глаза. Её сжатые губы. Он вгонял себя в девицу с яростью, с каждой жёсткой фрикцией пытаясь стереть из памяти призрак Галадриэль. Он представлял, как ломает её сопротивление, как она плачет и умоляет, находясь под ним. Он хотел унизить её в своём собственном воображении, опошлить, свести к простому физиологическому акту. Но чем яростнее он был, тем ярче вспыхивал её образ. Её холодный взгляд через всю библиотеку. Её шёпот: «Я тебе этого не прощу». Её запах. Ярость, отчаяние и невыносимое желание смешались в нём в один клубок. Его движения стали ещё более резкими, почти животными. Он стиснул зубы, чувствуя, как волна нарастает где-то в основании позвоночника, невыносимая, всепоглощающая. Разум начал безжалостно предавать его. Спина под ним стала другой — уже, изящнее. Длинные волосы раскинулись на подушке не тёмными, а белыми прядями. В воображении он почувствовал не покорность, а напряжённое, яростное сопротивление каждой мышцы. Он представил, как его пальцы впиваются не в чужие, а в её бёдра, как он заставляет её принять его, как он ломает её ледяную стену самой грубой силой и ей это нравится. «Блять...» — вырвался у него сдавленный, хриплый стон, полный ненависти к самому себе и к этой порочной иллюзии. Халбранд кончил с низким, сдавленным стоном, впиваясь пальцами в бёдра девушки, его тело содрогнулось в мощном, почти болезненном спазме. Это был одновременно оргазм удовольствия и чего-то ещё. Это был взрыв, короткое, ослепляющее уничтожение всего — мыслей, образов, самой его сути. На миг в голове воцарилась пустота, благословенная тишина. Он замер над ней, тяжело дыша, пот стекал с его висков. Затем он так же резко, как и начал, вышел из неё и отстранился. — Ванная там, — бросил он, не глядя на неё, и направился в душ. Он стоял под ледяными струями, но они не могли смыть ни запах чужих духов, ни чувство глубочайшей, тошнотворной пустоты. Он не выжег образ Галадриэль. Он лишь вогнал его глубже, придав ему новый, ещё более мучительный оттенок. И он понял, что проиграл этот раунд. Самому себе.