Часть 24

— Дай мне время. Я не хочу причинять боль Мирдании. Только представь, что будет, если она увидит нас вместе. Воздух в комнате мгновенно остыл. Внезапно, тело Халбранда напряглось. — И что дальше? — его голос потерял былую нежность, в нём зазвучали стальные нотки. — Мы будем встречаться тайком, как в дурацком романе? Я буду пробираться к тебе по пожарной лестнице? Делать вид в университете, что ты для меня — всего лишь очередная недотрога в юбке? Блестящий план, Галадриэль. Просто гениальный. — Она моя лучшая подруга, Хал. Его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. Но он не отстранился. Вместо этого он снова поцеловал её. Медленно. Глубоко. Словно пытаясь в этом поцелуе найти ответ, стереть возникшую трещину, доказать ей и себе, что они — важнее любых прошлых обид, чувств Мирдании, любых обстоятельств, что мешали им наконец быть вместе. Это было их первое утро. И в пламени этой сладкой близости, уже зрела тень нового противостояния — между его требовательным «сейчас» и её щепетильным «подожди». Между жаждой обладания и страхом причинить кому-то боль. — Я дам тебе время... Я, кажется, только и желаю, что даю тебе время. Но что я получу взамен? Какие гарантии? Ответом стало её движение. Галадриэль мягко притянула лицо Халбранда к себе и поцеловала. Нежно, но глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою признательность, всю свою благодарность и ту странную, новую нежность, что пульсировала у неё внутри. Не разрывая поцелуя, она перебралась через него, устроившись сверху, оседлав его бёдра. Этот жест был одновременно и ласковым, и властным. Этот жест должен был показать, что он получит в награду за своё терпение. Он ответил на её инициативу мгновенным, жадным откликом. Его руки обхватили её бёдра, а губы снова нашли её шею, плечо, ключицу. Он целовал, кусал, вдыхал её запах, словно пытаясь запечатлеть его в себе на всё то время, что ему предстояло ждать. Его тёплые ладони скользили по её спине, поглаживая каждый позвонок, наслаждаясь контуром её тела. Его требовательные пальцы, блуждавшие по её спине, внезапно нащупали маленькую, неудобную застёжку лифчика. Он замер на секунду, его дыхание стало заметно громче, горячее. Два крючка. Просто два крючка. И за ними… Всё, чего он так жаждал. С глухим стоном, полным ярости и отчаяния, он прижался лбом к её груди. Его руки, только что такие уверенные, сжались в кулаки на её спине, не отпуская застёжку. Мышцы по всему его телу напряглись. Он почувствовал себя зверем, которого загнали в клетку. — Я должен уйти… — прохрипел он, и голос его был полон настоящей, физической боли. — Блядь, я должен сейчас уйти, иначе... Он не договорил. Его тело застыло в борьбе между инстинктом, который кричал «возьми», и между тем правилом, её правилом, которое он сам же и согласился соблюдать. Его дыхание было горячим и неровным. Он чувствовал каждую клеточку её тела, прижатого к нему, каждую линию её бёдер, каждое биение её сердца. И свою собственную, дикую, пульсирующую боль от возбуждения, которую он пытался подавить в себе всеми силами. Быть так близко к Галадриэль и не иметь возможность обладать ей целиком - это пытка. Изощрённая пытка. Хуже всего, что он мог априори вообразить. — Если я сейчас не уйду… — он выдохнул слова ей в кожу, его губы дрожали, — …Я не сдержусь. И тогда… ты будешь ненавидеть меня. По-настоящему. В этих словах была нежность. Странная, исковерканная, но нежность. Он защищал её от самого себя. От своей же, не знающей границ, натуры. Он уважал её условие настолько, что готов был бежать от неё, лишь бы его не нарушить. Он медленно, с видимым, почти физическим страданием, разжал руки. Он оторвался от неё с таким усилием, будто отдирал её от собственной кожи. Халбранд резко встал с кровати, оставив её сидеть среди скомканных простыней - такую прекрасную, горячую, недоступную. Он отвернулся, его спина — идеальный рельеф напряжённых мышц — была обращена к ней. Он наклонился, подхватил с пола свои мокрые от вчерашнего дождя брюки и начал натягивать их. Движения были резкими, злыми, но в них читалась и странная решимость. Он выполнял приговор, который сам себе вынес. Он почувствовал, как взгляд её скользит по его спине, и это ощущалось как прикосновение раскалённого железа. Он застегнул ширинку и обернулся, натягивая футболку. И тут она двинулась. Не вставая, а просто потянулась к нему, желая ещё одного, прощального поцелуя, может быть, чтобы удержать, может быть, просто потому, что не могла иначе. И это стало последней каплей. Вид её протянутых рук, её полуоткрытых губ, всего её тела, предлагающего себя в тот самый момент, когда он пытался быть сильным… Его возбуждение, и без того мучительное, ударило в виски новой, ослепляющей волной. Кровь загудела в ушах. Он не отстранился. Он сделал хуже. Быстрым, почти грубым движением он выставил вперёд руку, уперев ладонь ей прямо в центр груди, мягко, но недвусмысленно останавливая её приближение. — Нет, нет, — сказал он, и его голос звучал насмешливо, хрипло, с надрывом, который он пытался скрыть за бравадой. — Оставайся там! Не двигайся. И не смотри на меня так. Он улыбался. Но это была не счастливая улыбка. Это был оскал. Оскал человека, который держит себя на грани обрыва лишь силой своей воли. Его зелёные глаза горели диким, бешеным огнём. В них читалось: «Посмотри, что ты со мной делаешь. Посмотри и помоги мне, не провоцируй.». И она… рассмеялась. Не обиженно, не зло. А светло, понимающе, почти с сочувствием. Она откинулась назад на локти, позволив его руке наконец прервать контакт с её кожей. Она видела и его боль, и его борьбу, и эту нелепую, смешную гордость, за которой он пытался всё это скрыть. — Боишься? — дразняще спросила она, её глаза сияли. — До чёртиков, — честно выдохнул он. — Если я сейчас не уйду, Гал, я рухну на колени. И буду умолять. Он сказал это с такой искренностью, что её смех на мгновение затих. В его словах была не манипуляция, а горькая правда. Он действительно был на грани. Он наконец закончил одеваться и побрёл на выход, бросив на неё прощальный взгляд. — Немного времени, — напомнил он ей и себе, голос снова обрёл твёрдость. — И после этого никаких больше пряток. Ты поняла? Она кивнула, улыбка всё ещё играла на её губах, но в глазах появилась серьёзность. — Поняла. —И… — он сделал шаг назад к двери, будто боясь собственной слабости, — …Ради всего, блядь, святого. Не будь такой... соблазнительной. Это вне всяких правил. Он сказал это с улыбкой и вышел, захлопнув за собой дверь не громко, а с тихим щелчком. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только её собственным дыханием и внезапно оглушительным стуком её сердца. Галадриэль упала на спину, уставившись в потолок, и прижала ладони к горящей коже на груди, там, где секунду назад лежала его рука. Она почти позволила Халбранду Блэку взять себя. И самое ужасное было в том, что часть её, та самая, что только что смеялась — отчаянно жалела, что он этого не сделал.