Бонус

POV Гермионы

Комната снова наполнилась привычным мягким светом. Гарри зажёг пару свечей — не полностью, чтобы не слепили, просто чтобы дать тёплое золотистое сияние, в котором стены казались ближе, уютнее. А я сидела на ковре, разложив вокруг себя бумагу, карандаши и несколько этюдов, которые хотела доделать. Карандаш шуршал по пергаменту, но линия всё равно выходила не той. Слишком угловатой, слишком резкой. Я с раздражением выдохнула: — Опять не то. Гарри, который сидел неподалёку с книгой, поднял голову. — Дай посмотрю. — Пока даже смотреть не на что. — буркнула я, но уже знала, что он всё равно подойдёт. И он подошёл. Опустился на пол напротив меня, подтянул колени и наклонился к листу. — Это иллюстрация к сказке? — уточнил он. — Да. Для той главы, где мальчик впервые встречает духа леса. Мне хочется передать его взгляд… Он должен быть… — я задумалась, пытаясь подобрать слово — …чем-то между любопытством и страхом. Гарри на секунду улыбнулся. — Звучит как то, что я испытывал половину детства. Я фыркнула, но внутри стало теплее. Он взял лист аккуратно — только за края, как будто иллюстрация уже была чем-то важным. Посмотрел внимательно. Долго. Не поверхностно. И я поймала себя на том, что наблюдаю не за своим рисунком — за ним. Как у него меняется выражение лица, когда он думает. Как он чуть склоняет голову влево. Как брови у него сводятся ближе к переносице — именно так, как на тех моих зарисовках, которые я прятала в дневнике. — Знаешь… — сказал он наконец. — Мальчик у тебя получился слишком уверенным. — В смысле? Гарри посмотрел прямо на меня, и что-то мягкое скользнуло в его голос: — Встретить духа леса — это всегда немного… волшебнее, чем ты ожидаешь. И ты не улыбаешься сразу. Ты сначала… — он провёл пальцем воздухом, показывая движение, будто касаясь линии, но не касаясь самой бумаги — …чуть-чуть отступаешь. На полшага. Его пальцы зависли в десятке сантиметров от моего рисунка. — Вот так. Я замерла. То ли от того, как точно он понял, что я хотела. То ли от того, что он говорил об этом так… по-настоящему. — Хочешь показать? — спросила я. — Что именно? — Как это… выглядит. Гарри смутился. Но кивнул. Он взял чистый лист, придвинул его ближе и, после короткой паузы, протянул руку: — Можно… твой карандаш? Я вложила карандаш в его ладонь — и задержала пальцы чуть дольше, чем нужно. Он опустил взгляд на лист, сосредоточился. И уголок его рта дрогнул — той самой почти-улыбкой. — Я не художник, сразу предупреждаю. — Ты потрясающе чувствуешь эмоции, — заметила я. — Это не всегда полезный талант, — пробормотал он, но уже делал первые линии. И я смотрела, как в его руках появляется набросок — быстрый, неидеальный, но удивительно точный. — Видишь? — Гарри повернул лист ко мне. Я вдохнула. Потому что это было именно то. Точно то, что я пыталась уловить весь вечер. — Гарри… это потрясающе. И в эту секунду, свечи тихо потрескивали, и его пальцы всё ещё держали мой карандаш… я вдруг поняла, что он не только помогает мне рисовать. Он помогает мне понимать. Себя. Мир. Тени, свет, движения, эмоции — всё, что раньше путалось у меня внутри. Я наклонилась к рисунку, а потом — ближе к нему. — Можно… я внесу одну правку? — спросила я. — Конечно. Но я не взяла карандаш. Я коснулась его щеки. Очень осторожно. Так же осторожно, как он когда-то поправил мою прядь. — Спасибо, — прошептала я. — За то, что видишь то, что никто не замечает. Гарри выдохнул — ровно один раз, но так глубоко, что мне стало понятно: он услышал куда больше, чем я сказала. Он поднял руку и накрыл мою ладонь своей. — Я просто смотрю внимательно. Этого хватило, чтобы мои пальцы дрогнули. И мы сидели так — среди бумаги, карандашей, свечей — долго. Тихо. Близко. А потом я продолжила рисовать — руки слегка тряслись, но линии уже ложились правильно. Гарри сидел рядом и наблюдал, как будто это было самое естественное занятие в мире. И я впервые в жизни подумала: Рядом с ним мне хочется быть собой, чувствуя, что мир становится краше.