Глава 1. Правила нового дома

Первым, что она ощутила, был холод. Не морозный, а сырой, глухой холод шлифованного паркета под бёдрами. Он проникал сквозь тонкую ткань спортивных штанов, заставляя мышцы ныть. Вторым – тупая, пульсирующая боль в висках и тяжёлая, металлическая ломота в запястьях. Сознание Веры вернулось к ней не вспышкой, а медленной, мучительной волной. Она попыталась поднести руку к голове, но её движение с грохотом прервалось. Лязг цепи. Глаза сами раскрылись широко, с паникой, которую она ещё не успела осознать. Она сидела на полу в незнакомой просторной гостиной. Деревянный дом: панорамные окна, за которыми густо стояли сосны, лаконичный камин, минималистичная мебель. Чисто, светло и бездушно. И она была прикована. Два прочных наручника из чёрного металла охватывали её запястья, от них шли короткие, около метра, цепи, закреплённые на стальном кольце, вмурованном в стену на уровне её пояса. Дальше метра от этой стены она уйти не могла. И перед ней, в глубоком кресле из тёмной кожи, сидел он. Глеб. Он сидел совершенно неподвижно, облокотив голову на согнутые пальцы, и смотрел на неё. Его взгляд был пустым и холодным. В нём не было ни злобы, ни торжества, лишь утомлённая, леденящая душу концентрация. Он наблюдал за каждым её микродвижением, за тем, как по её лицу пробегает тень осознания, как сжимаются кулаки и как горло сглатывает ком паники. — Проснулась, — его голос был ровным, без интонации. Он не задал вопрос, а констатировал факт. Вера дёрнулась всем телом, пытаясь вскочить, но цепи снова звякнули, заставив её принять лишь позу на коленях. Её короткие волосы упали на лицо. — Что... Что это, блять, за хуйня? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Глеб? Ты что, совсем ебнулся? Он не шелохнулся. Только его глаза сузились на долю миллиметра. — Это — новая реальность, Вера. На неопределённый срок. Пока я не решу иначе. — Отпусти меня, псина! — она рванула цепи с силой, от которой боль резанула по костям. Металл в стене не подал и признака слабости. — Слышишь? Отпусти, или я тебе всю морду разворочу! Глеб медленно, с театральной неспешностью, поднялся с кресла. Он был в простых чёрных штанах и серой футболке. Его движения были неспешными и плавными. Он подошёл к границе её досягаемости и остановился, глядя сверху вниз. — Правило номер один, — произнёс он тихо. — Никаких попыток нападения. Ни физических, ни психологических. — Иди на хуй! Какие, на хуй, правила?! Он сделал шаг вперёд, пересекая невидимую черту. Вера, действуя на инстинктах, размахнулась и попыталась ударить его закованной в кандалы рукой. Это была ошибка. Её движение было резким, но неуклюжим. В ответ на это, Глеб поймал её руку выше локтя, его пальцы впились в мышцу с такой силой, что девушке показалось, будто еще немного, и кость раздробится. Второй рукой, парень схватил горло девушки, но не сдавливал его, а поднял над землёй, не давая ногам девушки касаться пола. Её свободная рука мгновенно вцепилась в его руку, держащую горло. — Нарушение. За нарушения следуют наказания. Сейчас — предупредительное. Он не стал её бить. Его целью было показать, что он превосходит её физически. Потом отпустил. Вера отшатнулась, потирая руку. Слёзы выступили на глазах сами собой, от ярости и бессилия. — Ты конченный ублюдок... — выдохнула она. — Правило номер два, — продолжил он, как ни в чём не бывало, возвращаясь на свою позицию. — Никаких криков. За одним исключением. Можешь реветь хоть на весь дом, если тебе от этого будет легче. Но крика при разговоре не будет. Здесь никто, кроме меня, тебя не услышит. Он снова сел в кресло, приняв прежнюю позу наблюдателя. — И, наконец, правило номер три. Самый главный принцип нашего сосуществования. Никакой лжи. Ни в чём. Ни в мелочах, ни в важном. Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать на них правдиво. Полная, стопроцентная честность. Разумеется, я тоже всегда честен с тобой. Вера с ненавистью смотрела на него, пытаясь перевести дыхание. Её атлетическое тело, обычно такое послушное и сильное, сейчас было бесполезным. — Ты сошёл с ума, Глеб. Ты больной. — Я не исключаю этого. Он помолчал, давая ей осознать сказанное. — Я буду приносить тебе еду три раза в день. В туалет будешь ходить по необходимости. Скажешь — я отпущу. Торопить не буду. Контролировать — тоже. В остальное время... — он слегка развёл руки, — твой досуг ограничен этой комнатой. Он встал и вышел в соседнюю комнату, вернувшись через мгновение с подносом. На нём стояла глубокая тарелка. Поставив его на пол рядом с ней, он отошёл к окну и повернулся к ней спиной, глядя в лес, демонстрируя абсолютное, почти оскорбительное спокойствие. Вера, дрожа от ярости и адреналина, потёрла запястье. На нём был яркий красный след. Она подтянула к себе поднос. Ирония ударила её, как пощёчина. В тарелке дымился домашний борщ. Насыщенный, с густой сметаной, посыпанный свежей зеленью. Пахло так, как готовила её бабушка в детстве. Просто, но до неприличия вкусно. Это был диссонанс, сводящий с ума. Похититель, маньяк, псих... и борщ, который пахнет домом и безопасностью. Она молча посмотрела на его спину. На его затылок. На знакомые, и в то же время абсолютно чужие плечи. — Зачем? — спросила она тихо, уже без крика, но с той самой животной ненавистью, что копилась годами. — Зачем ты всё это устроил, мудак? Глеб не обернулся. — Всё просто. Он медленно повернулся. Его холодный взгляд упал на неё, пронзая насквозь. — Вспомни тот день когда мы перестали быть друзьями. Вспомни, свою уродскую шутку. И скажи мне сейчас, глядя в глаза: зачем ты это сделала? Какое удовольствие ты получила, публично унизив своего друга? Он сделал паузу, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое — тонкая, острая, как лезвие, сталь. — Начни с этого. Будем отматывать назад. И, Вера... — он прищурился. — Солжёшь — будет очень больно. Вера не ответила. Она сидела на коленях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Её взгляд, полный ненависти, упёрся в тарелку с борщом. Этот простой, домашний запах был теперь оружием. Оружием пытки, вызывающим тошноту. Она резко оттолкнула поднос от себя. Фарфор с грохотом ударился о паркет, борщ широким кроваво-красным пятном растёкся по светлому дереву, кусок мяса жалко шлёпнулся рядом. — Я с тобой есть не буду, — прошипела она. — Не буду я с тобой, уёбок, разговаривать. Убей, сделай что хочешь. Мне похуй. Глеб наблюдал за этим спектаклем молча. Он не выразил ни раздражения, ни гнева. Просто вздохнул, как взрослый устало наблюдает за истерикой ребёнка. — Это твой выбор. Голодовка — классика. Учитывая твою физическую форму, продержишься дня три, прежде чем начнётся реальное ухудшение. Сознание помутнеет, силы иссякнут. — Он говорил спокойно, фактологически. — Но учти, я не позволю тебе умереть. Когда ты ослабеешь, я буду вливать в тебя питательную смесь насильно. Это будет унизительно и болезненно. Но, опять же, твой выбор. Он подошёл к разлитой луже, посмотрел на неё с лёгкой досадой. — Ты не нарушила правил, но ты устроила беспорядок. За это тоже полагается последствие. Не наказание, а именно последствие. Он вышел и вернулся с тряпкой и ведром. Поставил их перед ней на пол. — Убирай. — Иди на хуй. — Хорошо, — он пожал плечами. — Тогда просто посидишь в этом. Пока не надоест. Запах, конечно, будет ощутимый. Борщ, как ни крути. Он вернулся к своему креслу, взял с приставного столика книгу в твёрдом переплёте и начал читать. Он полностью игнорировал её. Тишина в комнате стала густой, давящей, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Веры и тиканьем часов где-то в коридоре. Прошёл час. Может, два. Вера сидела, обняв колени, стараясь не смотреть на растущее пятно, которое уже начало подсыхать по краям, издавая сладковато-кислый запах. Её горло сжалось от жажды, а живот предательски заурчал. Унижение жгло её изнутри сильнее, чем любая боль. Она ненавидела его. Но в данный момент она начала ненавидеть и саму себя за эту глупую, детскую выходку. Ещё через неопределённое время она не выдержала. — Ладно, — хрипло бросила она. Глеб медленно поднял на неё глаза поверх книги. — Ладно что?— Я... уберу. — Хорошее решение, — он отложил книгу и наблюдал, как она, всё ещё прикованная, натягивая цепь, смочила тряпку в воде и начала оттирать паркет. Движения её были резкими, полными злобы. Она делала это не для чистоты, а чтобы прекратить это унижение. Когда она закончила, отодвинув ведро с грязной водой, она снова откинулась к стене, чувствуя себя окончательно разбитой. — На, — он бросил ей бутылку с водой, которая покатилась по полу и упёрлась в её ногу. Она хотело отказаться, но жажда была сильнее гордости. Она открутила крышку и сделала несколько долгих глотков, чувствуя, как холодная влага оживляет тело. Она снова посмотрела на него. На этого нового, чужого Глеба. Раньше он был тихим, немного странным парнем, который мог сказать что-то умное, но всегда оставался на вторых ролях. А сейчас... сейчас он был хозяином положения. Хладнокровным и опасным. — Ты действительно сошёл с ума, — сказала она уже без прежней ярости, с какой-то обречённой констатацией. — Возможно. Но я не первый. И не последний, — он откинулся на спинку кресла. — Ты всё ещё не ответила на мой вопрос, Вера. Зачем? Что ты чувствовала, когда писала мне тогда эти сообщения? Когда предлагала встречаться, зная, что через минуту ты всё это уничтожишь? Был ли это кайф? Чувство власти? Она закрыла глаза, снова ощущая тот давний, но всё ещё острый стыд. Не перед ним — перед самой собой. — Я не знаю, — честно выдохнула она. — Мне было... весело. — Весело? — он переспросил без эмоций. — Да, блять, весело! — она крикнула, но тут же вспомнила про правило и понизила голос до сдавленного шёпота. — Ты был удобной мишенью. Тихий. Странный. Не дал сдачи, когда я тебя послала. Мне было интересно, как далеко можно зайти. Посмотреть, как ты поведешься на эту удочку. Это была... игра. — Игра, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на боль. — Ты разбила человеку сердце ради забавы. — О чём ты, блять, говоришь? Какое сердце? Мы же были детьми!— Для тебя — детьми. Для меня — нет, — его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Ты так и не поняла, что для некоторых людей чувства — это не игра. Что слова... они режут. И шрамы от них остаются на всю жизнь. Он встал и подошёл к ней. Не как к пленнице, а как к равной, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его близость заставила её съёжиться. — Правило номер три, Вера. Никакой лжи. Ты только что была честна. Частично. За это полагается поощрение. — Какое ещё поощрение? — с подозрением спросила она. — Ответ на твой вопрос. Ты спросила, зачем я всё это устроил. — Он посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был уже не пустым, а полным какой-то страшной, неумолимой решимости. — Затем, чтобы ты наконец-то увидела меня. Не того безропотного мальчика, в которого можно тыкать заточкой, чтобы посмотреть, как он дернется. Я привёл тебя сюда, чтобы стереть ту старую версию себя в твоих глазах. Он коснулся пальцем её щеки. Она дёрнулась и отпрянула. Его прикосновение было холодным, как металл наручников. — И ты не уйдёшь отсюда, пока не поймёшь, что чувствовал я тогда. И пока я не пойму, что за чертовка сидит внутри тебя, которой доставляет удовольствие чужая боль. Мы займёмся этим. Очень тщательно. Он встал и, не оглядываясь, ушёл вглубь дома, оставив её одну с цепями, с запахом борща, который всё ещё витал в воздухе, и с леденящим душой осознанием, что это только начало.