Глава 2. Наказание

Время тянулось мучительно медленно. Вера сидела, прислонившись головой к стене, и пыталась осмыслить произошедшее. Эти «новые отношения», «чистый лист» — от его слов бросало в дрожь. Он не просто мстил. Он хотел её сломать и пересобрать. И это было в тысячу раз страшнее. Жажда и сковывающее всё тело напряжение сделали своё дело. Её мочевой пузырь настойчиво напоминал о себе. Дольше терпеть не было сил. — Эй, — хрипло позвала она, не глядя в его сторону. Глеб, который, казалось, дремал в кресле, тут же повернул голову. — Что? — В туалет нужно. Без лишних слов он поднялся, подошёл и ключом отщёлкнул оба наручника. Металл с глухим стуком упал на паркет. — Иди. В конце коридора налево. Она медленно, будто скрипя каждой мышцей, поднялась на ноги. Кровь с непривычным покалыванием хлынула в онемевшие конечности. Она потерла запястья, на которых алели багровые следы. Несколько секунд она просто стояла, разминая шею и плечи, чувствуя, как адреналин снова начинает заполнять её тело. Унижение, злость, осознание своей беспомощности — всё это слилось в один яростный порыв. Он стоял в двух шагах, спокойный и безоружный, положив ключ в карман штанов. «Один точный удар. В горло, в пах. Дверь рядом...» — думала она. Это был шанс. Единственный и, вероятно, последний. Она сделала вид, что делает шаг в сторону туалета, но вместо этого её тело резко развернулось. Вся её атлетическая подготовка, всё её отчаяние выплеснулось в одном движении. Она нанесла резкий, рубящий удар ребром ладони по направлению к его гортани — удар, который мог бы вывести из строя кого угодно. Но Глеб, казалось, читал её мысли. Он не отпрыгнул. Пошёл в ответную атаку. Его предплечье заблокировало её руку, а его собственная ладонь со всей силой врезалась ей в солнечное сплетение. Воздух мгновенно вырвался из её лёгких. На миг всё помутнело. Она не упала, но согнулась пополам, беззвучно ловя ртом воздух, который не мог войти назад. Её скрутила мучительная судорога. Глеб не дал ей опомниться. Он схватил её за волосы на затылке и, не причиняя ей настоящей боли, но жёстко контролируя, поволок обратно к стене. Она, давясь и кашляя, не могла сопротивляться. Он снова защёлкнул наручники на её запястьях, приковав её на прежнем месте. Только тогда он отступил, глядя на неё, пока она медленно приходила в себя, судорожно вдыхая воздух. — Я предупреждал о последствиях. Вера, наконец сумев выпрямиться, с ненавистью смотрела на него сквозь слёзы, вызванные не болью, а чистой физиологической реакцией организма. — И что теперь? — выдохнула она, всё ещё тяжело дыша. — Изобьёшь? Покалечишь? — Зачем? В этом нет смысла. Ты сама себя помучаешь. Посиди ещё часок с переполненным мочевым пузырём, и твоё тело начнёт ныть, а дальше, у тебя будет два варианта: принять своё положение, и ещё раз попросить отпустить тебя, либо... унизиться ещё больше, ведь твой организм не станет терпеть вечно, и насильно опустошит твой... орган. Его слова подействовали сильнее любого удара. Они были произнесены спокойно, почти по-врачебному, но в них заключалась леденящая душу правда. Вера инстинктивно сжалась, почувствовав, как подчеркнутый им дискомфорт в низу живота из фонового ощущения превратился в навязчивую, унизительную пытку. — Ты... ты больной ублюдок, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней силы. Теперь в нём сквозила паника. — Возможно, — согласился он, возвращаясь в своё кресло. Он взял книгу, но не открывал её, а просто наблюдал за девушкой. За тем, как она пытается найти удобное положение, как непроизвольно сжимает мышцы, как её лицо искажается от усилия и стыда. Минуты превращались в пытку. Каждая секунда приближала её к тому самому унизительному финалу, который он так хладнокровно описал. Мысли о том, что она может не сдержаться прямо здесь, на паркете, перед ним, заставляли её кровь стынуть в жилах. Это было бы окончательным поражением, крахом всей её воли и достоинства. Она пыталась думать о чём-то отвлечённом, но её мозг отказывался подчиняться. Всё её существо было сконцентрировано на одной, постыдной проблеме. Она закрыла глаза, стараясь дышать глубже, но это лишь усиливало давление. Ещё пятнадцать минут этой адской борьбы с собственным телом — и она поняла, что проигрывает. Гордость треснула, не выдержав перспективы абсолютного, животного позора. — Глеб, — её голос прозвучал тихо и сдавленно. Он медленно опустил книгу. — Я тебя слушаю. — Отпусти меня... В туалет. — Эти слова дались ей невероятным усилием воли. Она смотрела в пол, не в силах поднять на него глаза. Он не двигался. — Ты понимаешь, что сейчас произошло? Ты попыталась напасть на меня, а теперь просишь об услуге. Каковы мои гарантии, что это не повторится? — Я... я больше не буду, — выдохнула она, чувствуя, как горит от унижения. — Почему? — его тон был спокоен, но непреклонен. — Потому что тебе неудобно? Это недостаточная причина. Потому что ты боишься последствий? Это уже лучше. Но мне нужно, чтобы ты поняла это на уровне инстинктов. Попроси ещё раз. И скажи, почему я должен тебе доверять. Ярость снова вспыхнула в ней, но была тут же подавлена мучительным спазмом. Она сглотнула ком в горле. — Глеб, отпусти меня, пожалуйста. Я... я не буду нападать. Я поняла. Ты сильнее. Ты контролируешь ситуацию. — Каждое слово было горькой пилюлей. Он помедлил ещё несколько невыносимых секунд, наблюдая, как её лицо искажается от борьбы, а затем, наконец, поднялся и подошёл к ней. Ключ с лёгким щелчком освободил её запястья. — Иди. На этот раз она не раздумывала о нападении. Её мысли были заняты одним. Она, стараясь не выдавать спешки, почти побежала в указанном направлении, оставив его одного в гостиной. Войдя в туалет, она резко захлопнула дверь, но замка на ней не было. Только защёлка, не дающая двери распахнуться. Комната была стерильно-чистой и пугающе минималистичной. Гладкие белые плитки на стенах и полу, подвесной унитаз, ниша с жидким мылом и раковина, встроенная в каменную столешницу. Над раковиной — зеркало во всю стену. Сначала она просто сделала то, зачем пришла, испытывая жгучее облегчение, смешанное со стыдом. Потом подошла к раковине, с силой повернула кран и плеснула ледяной воды в лицо, пытаясь смыть с себя ощущение грязи и унижения. И тут она увидела себя в зеркале. Короткие, растрёпанные волосы. Лицо, распухшее от слёз и ярости. Глаза, полные животного страха и ненависти. И следы — красные полосы на запястьях, уже начинавшие синеть по краям. Она выглядела как загнанный зверь в клетке. Она резко распрямилась, и в груди тут же отозвалась тупая боль — отзвук того удара в солнечное сплетение. Это напомнило ей о его силе, о его полном контроле. О том, как легко он парировал её лучшую атаку. Бессилие захлестнуло её с новой силой, горячее и острее, чем когда-либо. Оно требовало выхода. С тихим, сдавленным рыком, больше похожим на стон, её рука сама собой сжалась в кулак. Мышцы напряглись до дрожи. Она не думала, не рассчитывала. Чистая, неконтролируемая ярость нашла свой выход. Со всего размаха, вложив в удар всю накопленную злобу и отчаяние, она со всей силы врезала кулаком в гладкую поверхность каменной плитки на стене. Раздался глухой, костяной удар. Острая, жгучая боль пронзила её костяшки, отдалась в запястье. Она отдернула руку, сжав её другой ладонью, и прислонилась лбом к холодной, неумолимой стене, тяжело дыша. На плитке не осталось и следа. Её удар ничего не изменил. Ничего не сломал. Он лишь причинил боль ей самой. Она снова посмотрела на своё отражение. Теперь в её глазах, помимо ненависти, читалось горькое, полное осознание. Осознание того, что любое её сопротивление здесь бессмысленно. Что её ярость бесполезна против его холодного, выверенного расчёта. Она заставила себя выпрямиться, вдохнуть глубже, несмотря на боль в груди. Стиснув зубы, она вышла из туалета, чтобы вернуться к своим цепям. Урок был усвоен. На сегодня. — Осознала ли ты разницу между первой и второй просьбой? — спросил он, прежде чем снова надеть кандалы. Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да, она осознала. Первый раз она требовала, будучи уверенной в своей силе. Второй раз — умоляла, осознав свою полную зависимость. Щелчок наручников прозвучал как точка в этом уроке. Уроке, который стоил ей куда большего, чем синяк или ссадина. Он стоил ей остатков её гордыни. — Хорошо, — тихо сказал Глеб. — Прогресс налицо. — А теперь, пришло время ложиться спать, — произнёс Глеб, его голос прозвучал почти обыденно, как будто они были на какой-то даче в обычных условиях. Он вышел из комнаты и через пару минут вернулся, неся в руках свёрнутый тонкий матрас, аккуратную подушку в белой наволочке и стопку тёплых одеял. Он разложил матрас на паркете в пределах досягаемости её цепей, положил подушку и одеяло сверху. — Вот, — сказал он просто. — Должно быть комфортнее, чем на голом полу. Слово "комфортнее" в данной ситуации звучало так противоестественно, что вызывало у девушки секундную дрожь. Вера смотрела на эту заботу с немым отвращением. Это было хуже, чем если бы он оставил её на холодном паркете. Эта имитация уюта, эта пародия на заботу была ещё одним унижением. Он показывал, что её комфорт — это его прихоть. Что он может дать ей подушку, а может отнять её. Он отошёл к выключателю. — Спи. Утро вечера мудренее. Свет погас, и комната снова погрузилась в темноту. Вера неподвижно сидела ещё несколько минут, слушая, как его шаги затихают в коридоре и как щёлкает замок. Осторожно, почти не веря, она потянулась рукой к матрасу. Ткань была мягкой и прохладной. Она легла, укутавшись в одеяло. Оно было тяжёлым и тёплым. Физическое облегчение было огромным после часов, проведённых на твёрдом полу. Но морально она чувствовала себя раздавленной. Эта «доброта» была самым изощрённым оружием. Она заставляла её ненавидеть его ещё сильнее и в то же время сомневаться в себе. Что, если он и правда пытается что-то «построить»? Нет, это невозможно. Это просто очередная игра, более сложная и жестокая, чем её собственная. Она лежала в темноте, прикованная к стене в незнакомом доме, укутанная в одеяло, подаренное её тюремщиком, и понимала, что это — самая страшная ночь в её жизни. Потому что помимо страха и ярости, в ней зародилось что-то новое — леденящее душу осознание того, что Глеб играет в долгую игру, правила которой она только начинала постигать.