Часть 8 - Пятерка Пентаклей

      Если бы у Гермионы спросили, что мучило её больше всего, она бы смело ответила: воспоминания о тех, кого больше нет рядом. Однако было и то, что доставляло не меньше дискомфорта — полная дезориентация. Она не понимала, день сейчас или ночь, сколько прошло времени и чего ожидать дальше. Грейнджер, привыкшая контролировать всё вокруг, была в ужасе.       Девушка так и лежала на кровати, иногда бросая взгляд на дверь, когда за ней раздавались крики или слышались голоса. Казалось, сил подняться не было — её организму был просто необходим сон, но сознание не прекращало терзать её воспоминаниями. За это время ей несколько раз приносили еду, что свидетельствовало лишь о том, что завтрак сменялся обедом, а обед — ужином. Гермиона вздрагивала каждый раз, но Пожиратели даже не обращали на это внимания — ставили еду и сразу уходили.       За дверью она иногда слышала голоса. Грейнджер была уверена, что они принадлежали сотрудникам. Разговоры касались организационных моментов, но ровным счётом ничего не давали Гермионе, потому что, когда кто-то уходил, его заменял другой. Девушке было просто необходимо за что-то зацепиться, но она не могла.       Гул шагов раздался по коридору — такие шаги Гермиона уже слышала раньше. Стук каблуков приближался к её двери, и Грейнджер почему-то отчётливо это осознавала. Тело сжалось, во рту пересохло, а взгляд невозможно было оторвать от злополучной двери. Прошла минута, и дверь аккуратно отворилась — не как всегда, резко и громко. За ней Гермиона увидела Пэнси. Когда-то однокурсница стояла на пороге и бегло осматривала палату и саму Гермиону. — Пошли за мной, Гермиона, — произнесла слизеринка так, будто просила, стараясь не встречаться с пленницей взглядом.       Грейнджер прищурилась, пытаясь разглядеть на лице Паркинсон брезгливость, злобу или превосходство, но не находила ничего подобного. — Куда мы идём? — решилась спросить Гермиона, не желая упускать возможность что-то узнать. — В лабораторию, — неожиданно спокойно ответила Пэнси, даже не повернувшись в её сторону.       Гермиона сглотнула, а ладони начали потеть. Ничего хорошего это не предвещало. Она не была уверена, сколько точно прошло времени после последнего сеанса, но ей казалось, что его срок ещё не настал. — И много здесь наших однокурсников? — спросила Грейнджер, не ожидая ответа, но Паркинсон её удивила: — Больше, чем должно было быть.       Гермиона искренне не понимала, почему девушка ей отвечает. Этот разговор состоялся и казался искренним, однако верить в это было тяжело. Может быть, её послали, чтобы втереться в доверие или попытаться в чём-то убедить? Был ли этот разговор честным? И если да, то почему? Так странно было видеть Паркинсон такой — не заносчивой девчонкой, которая при любом удобном случае кичилась своим происхождением, а пустой и уставшей женщиной. Даже привычного «грязнокровка» в её адрес не прозвучало. Что могло случиться, чтобы Пэнси так изменилась? — Нечего, — послышалось от Пэнси.       Голос её был ровным, словно всё происходящее являлось чем-то само собой разумеющимся. — Что? — не понимая, к чему была эта фраза, спросила Гермиона. — Мне нечего ответить на вопросы, которые крутятся у тебя в голове, — холодно и спокойно произнесла Пэнси, но чуть тише, чем раньше.       Грейнджер запомнила путь до кабинета, перед которым они оказались спустя непродолжительное время. Несколько коридоров, лестница и поворот — они преодолели это расстояние так быстро, что девушка даже не заметила, как прошло время. Конечно, их разговор сыграл свою роль.       За дверью Гермиона увидела небольшую стерильную комнату, похожую на магловский процедурный кабинет: белая плитка на стенах, холодный металлический стол, кресло, инструменты, разложенные в идеальном порядке, яркий магический свет, бьющий в глаза. И холод, от которого по всему телу пробегали мурашки. В кабинете уже находился Нотт. Ну конечно, кто ещё мог там быть? Всё-таки методы Астории отличались от его. От запаха дезинфицирующей магии слегка щекотало в носу, и на секунду ей показалось, что она снова находится в магловской клинике рядом с родителями. От этой ассоциации внутри что-то щёлкнуло, словно все чувства, которые она так глубоко спрятала, вновь выбрались наружу.       Пришлось прикусить губу, чтобы из глаз не полились слёзы. Девушка отвела взгляд в сторону, а во рту появился металлический привкус крови. Тихое гудение артефактов, на которые взгляд упал неожиданно, вызывало нехорошее предчувствие. В этот раз ей удалось одолеть нахлынувшие ураганом эмоции, но Гермиону это напугало — чуть-чуть, и они накрыли бы её. Только вот здесь нельзя показывать своих чувств. — Я рад видеть тебя, Гермиона, — поприветствовал её Теодор, набирая в шприц какую-то жидкость. — Но тебя, супруга, я рад видеть в сто крат сильнее.       Пэнси улыбнулась ему, но её улыбка показалась Грейнджер вымученной и неискренней. И этот взгляд почему-то засел в голове — они были женаты, но почему… Может, даже внутри Пожирателей был раскол — и, если да, то могла ли девушка за него зацепиться? — Не могу сказать тебе того же, Нотт, — почти прошипела Гермиона, продолжая оглядываться по сторонам, но не решаясь пройти вглубь кабинета.       На её фразу мужчина только ухмыльнулся, но ничего более не сказал.       Грейнджер продолжила осматриваться и увидела несколько артефактов. Одним из них был стеклянный шар, похожий на цепь, второй — небольшая металлическая пластина, а третий — прозрачный камень. Четвёртый был похож на диадему — серебряный обруч, который, наверное, необходимо было надевать на голову.       В кабинете не оказалось никого, кроме Пэнси, Теодора и её самой. Она боялась, что может присоединиться кто-то ещё, но этого не произошло. Пэнси отстранённо сказала: — Присаживайся на кушетку.       Страх, к которому Гермиона привыкла за то время, что находилась здесь, снова сковал её, но она всё-таки поддалась и пошла. Хотелось разнести тут всё на молекулы, пройтись по кабинету и всей этой больнице ураганом, но к чему это её приведёт? Гнев, что таился где-то под кожей, ещё был ей нужен. И она выпустит его, сжигая всё на своём пути, когда придёт время. Как только она присела, Пэнси закрепила ремни на её руках и ногах — не слишком туго, но достаточно, чтобы она не могла встать. В тот момент Гермиона подумала о том, что это не первый и не последний раз. Сколько раз ей ещё придётся всё это пережить? Сколько всего её ждёт в этом месте? Они издевались над её телом. Но её тело — было ли оно частью её самой?       После того как Паркинсон заковала её в ремни, она отошла и взяла в руки пергамент. Нотт подошел ближе и ввел жидкость в шприце под кожу.       Видимо, они хотели записывать всё то, что будет с ней сейчас происходить. Теодор взял с подноса обруч, который так был похож на диадему. Остальные артефакты остались лежать. Как только мужчина подошёл и надел этот обруч ей на голову, девушка почувствовала холод, а внутри всё зазвенело — тонко, противно, словно натянутая струна вибрировала у самого её виска. Виски сдавило, появилось головокружение, а звук белого шума внутри головы усилился. — Это быстрый процесс, я знаю, что это дискомфортно, но нужно потерпеть, — тихим, почти успокаивающим голосом пояснил он.       Как только он произнёс заклинание, артефакт засветился. По телу девушки пробежала волна тепла, а вслед за ней — жуткого, сковывающего холода. Глаза пришлось закрыть, так как свет её просто слепил. Они не спрашивали — конечно, они не спрашивали, потому что считали, что она уже им принадлежит. Как и другие пленные… Будто бы они были просто вещами, с которыми можно поступать по своему усмотрению. Гермиона и сама уже сомневалась, принадлежала ли себе, или всё, что у неё осталось, — лишь её имя. А может, и его у неё уже не было?       Буквально себе под нос, как будто стараясь, чтобы она не услышала, Теодор прошептал: — Уровень магии меньше, чем когда она к нам поступила. Отличный результат, значит, всё работает.       Гермиона услышала это. В его голосе не было злорадства, он говорил это прямо, спокойно, словно это было чем-то, что не должно было вызывать ужаса. — Принеси регистратор болевого порога, — попросил жену Нотт, и Пэнси подчинилась.       Об этом артефакте девушка никогда не слышала. Это была небольшая металлическая пластина, которую впоследствии Паркинсон приложила к её руке. — Он провоцирует короткий, но достаточно сильный болевой импульс. Это нужно, чтобы измерить, насколько твой организм истощён, — объяснил ей Теодор. — Ты не сможешь подготовиться к боли, это произойдёт неожиданно, поэтому не напрягайся.       Мужчина сказал это так обыденно, что Гермиона ужаснулась и разозлилась одновременно. То, что они здесь творили, было совершенно ужасно и не поддавалось никаким логическим объяснениям. — Прикоснись, — попросил Теодор, видимо, Паркинсон.       Та прикоснулась к металлической пластине. Гермиона почувствовала, как она нагревается, а после в руку впилась острая боль. Это была короткая, буквально двухсекундная боль, но она заставила невольно сжаться всё её тело. Грейнджер дёрнулась, но не крикнула — лишь посильнее сжала зубы, не желая показывать свою реакцию и беспомощность этим людям. Всё, что здесь происходило, было чудовищно. — Реакция достаточно быстрая, но боли как будто нет. Видимо, это истощение нервных окончаний, — сделал вывод Нотт. — Через две недели ты перестанешь чувствовать даже это.       Сказал мужчина, и в его голосе Гермиона как будто различила подавленность. Она не знала, что это значило: для него, для экспериментов и для неё лично — хорошо это было или плохо. А главное, Грейнджер не понимала, что с ней случится — она перестанет чувствовать боль или перестанет чувствовать вообще? Понял ли он, что она чувствует, или ей удалось его обмануть?       Обруч на её голове начал гудеть сильнее. Гермиона почувствовала, что кто-то пытается коснуться её мыслей, поэтому бросила все свои силы на то, чтобы закрыться и выбросить Нотта из своей головы. — В следующий раз я смогу забраться глубже. Активность мозга уже снижена, в скором времени ты начнёшь забывать, Гермиона.       Пэнси как будто записала всё, что необходимо было. После Нотт подошёл к ней, чтобы, видимо, расписаться, а затем Паркинсон сняла артефакты и ослабила ремни. Гермиона не нашла ничего лучше, как всё-таки спросить: — Зачем вы это делаете?       Когда ремни ослабли, она не сразу убрала руки. Сначала просто пошевелила пальцами, убеждаясь, что они всё ещё её слушаются. Потом сжала ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Боль была настоящей. Её собственной. Она всё ещё могла её чувствовать — и это было негласным подтверждением того, что они ещё ничего не смогли у неё забрать.       Но, не глядя на неё, он ответил ровным тоном: — Чтобы понять, как дать результат Повелителю быстрее и эффективнее.       И как же спокойно он об этом говорил. Его манера казалась Гермионе ужасной. Понимал ли он, насколько это бесчеловечно? Осознавал ли он, что делает? И раскаивался ли? Гермиона была уверена, что нет. Она была уверена ещё и в том, что таких людей уже не исправить.       Пэнси вывела её из кабинета — ослабленную, шатающуюся — и повела, как показалось Гермионе, обратно в камеру. Больше они с ней не общались. Пока шли до камеры, Гермиона думала о том, что её тело для них — проект. Они не видят человека, не видят, что она живая, что испытывает боль. Когда-то эти люди учились с ней в одной школе. Сейчас эти люди оказались теми, кого она никогда не знала. Это страшно: знать людей, видеть их каждый день, думать, что они обычные школьники, такие же, как ты, а потом узнавать, на что они способны, что человеческая жизнь не стоит для них ни единого кната, что человеческая жизнь — это лишь показатели и эксперимент.       А ещё она подумала о том, что измерения можно как-то обмануть. Если можно, то можно ли притвориться слабее, чтобы они не осознавали ее истинной силы? Ей предстояло об этом подумать.       Прежде чем уйти, Паркинсон обернулась — её взгляд, осмысленный и тяжёлый, упал на Грейнджер, но она не вымолвила ни слова. Гермиона могла поклясться, что Пэнси хотела что-то сказать, но всё же не рискнула. Однако дала почву для размышлений — едва ли не самое важное при её-то положении.       Гермиона закрыла глаза и попыталась восстановить разговор по кускам. «Уровень магии меньше». Это казалось настолько очевидным, когда речь шла об этом месте и тех условиях, в которых она находилась. «В следующий раз я смогу забраться глубже». Он имел в виду её сознание? Зачем ему это? «Через две недели ты перестанешь чувствовать даже это». Чувствовать тело или разум начнёт покидать её? «…в скором времени ты начнёшь забывать, Гермиона». Она начнёт забывать что? Случившееся здесь или свою жизнь? Она не знала, сколько прошло сеансов. Не знала, сколько осталось. Но одно она знала точно: сейчас они не могут забрать её магию. Значит, у неё есть время. И она должна использовать его, чтобы придумать, как обмануть их систему.       В воспоминаниях проскользнула сцена в душевой. Гермиона знала, что смерть — самый лёгкий выход из сложившейся ситуации. Может, если бы она покончила с собой, то принесла бы им больше разочарований. Если не удастся найти выход… Если она не сможет ничего сделать, то это будет единственно верным вариантом. Однако, что бы Рон сказал об этом...       Грейнджер знала, что должна думать о побеге, о плане, о том, как выжить, но вместо этого она думала о том, как приятно было бы просто закрыть глаза и больше их не открывать. Не потому, что она сдалась, а потому, что устала.