Пролог

Двадцать пятое декабря. Пятый курс. Рождественский бал.

Большой зал Хогвартса сиял, как драгоценный камень. Гирлянды из живой мишуры переливались на стенах мягким золотым светом, а высокие ёлки, украшенные волшебными свечами и хлопушками, благоухали хвоей и мандаринами. В воздухе витал дух предвкушения, не только праздника, но и нового наступающего года, полного обещаний и тайн. Под сводами лилась музыка, живая и торжественная, а пары кружились в вальсе, их смех и шепот сливались в единый, счастливый гул. Гермиона Грейнджер была в самом сердце этого праздника, окружённая близкими друзьями. Гарри, Рон, Джинни, все они сияли, улыбались, шутили. На Гермионе было лазурное платье, длинное и элегантное, с дерзким разрезом на правом бедре, в котором мерцала полоска шёлка при каждом её движении. Она смеялась, подхватывая шутку Рона, но где-то на периферии её сознания мелькнуло знакомое ощущение, чей-то пристальный взгляд. Профессор Макгонагалл стояла у дальней стены, неподвижная, как тень, будто охраняя праздник от любых посягательств извне. Её лицо, обычно строгое, сейчас было спокойным. Слишком спокойным. Слишком собранным. Каждый мускул был под контролем, а взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к Гермионе. Но в нём не было ни упрёка, ни надзора лишь глубокая, вытравленная до дна тревога. Мгновение и Макгонагалл закрыла глаза, будто принимая решение, которое отнимало у неё последние силы. Музыка продолжала играть, но для неё всё уже стихло. Плавно, словно сквозь толщу воды, профессор пересекла зал и приблизилась к их компании. – Мисс Грейнджер, - её голос был на удивление мягким, но в нём пряталась стальная тяжесть, которую мог услышать только тот, для кого она предназначалась. — Можно вас на минутку? Гермиона удивлённо моргнула, на мгновение сбитая с толку. – Разумеется, профессор. Я ненадолго, ребята, - бросила она через плечо. Гарри и Рон лишь кивнули, их взгляды уже блуждали в поисках следующего угощения, мысли занятые лишь праздником. Гермиона, всё ещё улыбаясь, беззаботно последовала за стройной фигурой директрисы. Но стоило тяжёлой дубовой двери в Большой зал закрыться за их спинами, как мир перевернулся. Оглушительная музыка сменилась гробовой тишиной, тёплый воздух, ледяным дыханием каменных коридоров. Лишь эхо их шагов нарушало звенящую пустоту. Макгонагалл резко остановилась. Развернулась. И теперь её безупречно строгий взгляд дрожал, выдавая внутреннюю бурю. –Гермиона… - она произнесла имя без привычного «мисс», и от этого в воздухе повисла невыносимая хрупкость момента. — Мне очень жаль… но я обязана сообщить вам сразу. Сердце Гермионы сжалось, как в ледяном тиске. Улыбка медленно сползла с её лица, уступая место нарастающему, холодному ужасу. – Что случилось? - её собственный голос прозвучал чужим. Пауза была невыносимо долгой. Макгонагалл смотрела на неё, и в её глазах читалась вся боль мира, который она была вынуждена обрушить на плечи своей ученицы. – Сегодня произошла трагедия, - наконец выдохнула она, и каждое слово давалось ей с мукой, будто резало по-живому. — Ваша мать… Она погибла в автокатастрофе. За высокими готическими окнами снег продолжал падать – красиво, безмятежно, бессердечно. Она не дышала. Слово «автомобильная авария» прозвучало приговором. Обыденным, магловским и оттого еще более чудовищным. Такое не должно было происходить с ее мамой, с женщиной, которая пахла свежей выпечкой и духами с нотками жасмина. Гермиона знала, что Макгонагалл еще что-то говорит. Голос профессора доносился приглушенно, будто из другого конца длинного туннеля. – Отец в больнице… Маггловская скорая… Документы… Звуки долетали сквозь нарастающий гул в ушах, лишенные смысла и веса. Ничего не имело значения. Разве можно умереть так просто? Без заклинаний, без предупреждения. Просто… закончиться. Потом все смешалось в водоворот чужих рук и скомканных минут. Чемодан, сорванные в спешке вещи, учебник по нумерологии, оставшийся раскрытым на кровати в пустой спальне Гриффиндора. Она никому не сказала ни слова. Даже лучшим друзьям. Мысль о том, чтобы произнести это вслух, была невыносимой. Камин в кабинете Макгонагалл вспыхнул ослепительно-зеленым пламенем и проглотил ее целую, с комом в горле и ледяным одиночеством. И выплюнул в холодную гостиную собственного дома. Воздух был спертым и неподвижным, будто дом затаил дыхание вместе с ней. Темные стены встретили ее гнетущей тишиной. Все семейные фотографии в позолоченных рамках смотрели на нее с полок и столиков, и на каждой улыбка матери казалась теперь пророческой, будто она знала это все время. Гермиона разжала онемевшие пальцы, и чемодан с глухим стуком упал на ковер. И только тогда она позволила себе сделать первый, прерывистый, полнокровный вдох. Который тут же разбился о каменную глыбу в груди, рассыпавшись на беззвучные, а потом и громкие, надрывные рыдания, сотрясавшие ее тело. Она медленно сползла на пол, обхватив колени, в центре тихого, прекрасного, опустевшего мира.