Глава 4

***

Неделя в Норе пролетела как один долгий, размытый день, наполненный нарочито громким смехом, заботливой суетой миссис Уизли и попытками Рона и Гарри вести себя так, будто ничего не случилось. Их старания трогали и одновременно душили Грейнджер. Эта искусственная нормальность стала для Гермионы таким же тяжёлым испытанием, как и гнетущая тишина её собственного дома. Она с благодарностью принимала объятия, но с облегчением вдыхала, когда шумная волна семейной жизни откатывала, оставляя её наедине с собой в маленькой комнатке Джинни. В конце концов, она не выдержала. Не выдержала вины, что оставила отца одного в том пустом доме, где каждый уголок кричал об утрате. – Мне нужно вернуться, – сказала она Молли, одним тихим утром. – К отцу. Молли лишь кивнула, смахнув с глаз навернувшуюся слезу, и крепко, по-матерински, обняла её. Дом встретил её не тишиной, а другим, более пронзительным звуком – приглушёнными шагами отца, который ходил по комнатам, словно призрак. Уэнделл Грейнджер пытался держаться. Он записался к магглу-психологу и, сидя с дочерью за вечерним чаем, осторожно предложил: – Гермиона, может, и тебе стоит… поговорить с кем-то? Со специалистом? Она покачала головой, глядя на пар, поднимающийся из кружки. – Я даже своим близким не могу открыться, не то что незнакомому человеку. Мистер Грейнджер вздохнул, но не стал настаивать. Он видел ту же упрямую боль в её глазах, что и в своих собственных. Чуть позже он объявил, что возвращается на работу, в свою стоматологическую клинику. Первые дни он уходил и возвращался серым и измождённым, но это был шаг вперёд. Попытка вернуться к жизни. В конце августа между ними состоялся тяжёлый, вымученный разговор. Они сидели на кухне, и Уэнделл, глядя на неё прямо, сказал то, что, видимо, долго обдумывал: – Ты должна вернуться, Гермиона. В Хогвартс. Ты не можешь бросить учёбу. Твоё место там, с твоими друзьями. Не каждому человеку удаётся попасть в волшебную школу и выпуститься. Твоя мама… – его голос дрогнул, но он продолжил, – твоя мама так этим гордилась. Эти слова подействовали сильнее любого заклинания. Гермиона молча кивнула, сжав пальцы в кулаки под столом. Она согласилась. Сроки поджимали. Она наконец отправила сову с ответным письмом директору и в один из дней заставила себя пойти в Косой переулок. Волшебный мир жил своей жизнью, шумной, яркой и абсолютно безразличной к её горю. Никто не бросал на неё сочувствующих взглядов. Никто не вспоминал, что у простой магловской девчонки погибла мать. Все вокруг, от торговцев до посетителей книжной лавки, с азартом и придыханием обсуждали лишь одну тему: загадочную смерть Люциуса Малфоя и тёмные заговоры, которые за этим стояли. Его имя звучало повсюду, обрастая самыми невероятными слухами. И её это не колыхнуло. Не вызвало ни злобы, ни раздражения. Лишь пустую, ледяную отстранённость. Она пробиралась сквозь толпу, покупая пергамент и зелья, как сквозь густой туман. Их трагедии были разными, но одинаково невидимыми для этого праздного мира. И в этой странной, безмолвной общности с тем, кого она всегда считала своим врагом, была горькая, одинокая ирония.

***

Поезд «Хогвартс-экспресс» набирал скорость, увозя Гермиону из мира тишины и горя обратно, в гущу жизни. Откровенно говоря, полгода назад ведьма и не собиралась возвращаться. Мысль о том, чтобы снова надеть мантии, сидеть на уроках и притворяться, что её всё ещё волнуют домашние задания, казалась кощунственной. Но она решила сделать это. Ради мамы. Ради той гордости, что светилась в её глазах, когда она говорила о учебе Гермионы. Ведьма немного опоздала и вошла в купе последней. Видели бы вы их лица - Гарри, Рона и Джинни. В них не было ни упрёка, ни натянутой жалости, только чистая, безудержная радость. Они молча, но крепко обняли Грейнджер, и в этом объятии было больше слов, чем в любых разговорах. Всю дорогу ребята обсуждали предстоящий год. Новых преподавателей, слухи о том, что ненавистное гадание наконец-то заменят чем-то более существенным, ходили разговоры о чём-то связанном со звёздами и нумерологией. Ребят, а особенно Джинни, это невероятно заинтриговало. Потом, неизбежно, зашла тема о Малфое. О его отце. – Так ему и надо, – отрезал Рон, не задумываясь, разламывая очередную шоколадную лягушку. – Мир стал хоть немного чище. Что-то острое и горячее кольнуло кучерявую под рёбра. Она резко встала. Её руки предательски дрожали. – Рональд, – голос Гермионы прозвучал тише обычного, но с такой ледяной напряжённостью, что Гарри насторожился. – Каким бы человек не был засранцем, он не заслуживает потерять родителя. Не слушая возражений, она мигом вышла из купе, оставив за спиной гробовую тишину. Ведьма почти бегом направилась к уборной, заперлась и, опершись о раковину, умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица и жар гнева, и подступающие слёзы. Выходя, Гермиона столкнулась с ним нос к носу. С Малфоем. Привычная надменная ухмылка исчезла с его лица. Лоб был влажным, а пальцы так крепко сжимали ручку своей палки, что костяшки побелели. Он казался потерянным, раздражённым, загнанным в угол. Они так и стояли, несколько секунд смотря друг на друга, изучая. В его глазах я ведьма не увидела ненависти. Там было то же опустошение, что и у неё. Каждый думал о своём горе, о своей боли, и в этом молчаливом признании была жуткая, невыносимая близость. Внезапно к Малфою подкрался Блейз Забини и дотронулся до его плеча. – Всё в порядке, Драко? – он вопросительно посмотрел на ведьму которая странно таращилась на белобрысого, потом на своего бледного друга. Гермиона не сразу, но опомнилась и, подняв подбородок, попыталась гордо пройти мимо, делая вид, что ничего не произошло. – Вы чё это пялились друг на друга тут? – не отставал Блейз. Малфой выплюнул слова, полные яда, от которого сжалось сердце Гермоны: – Чтобы я на эту грязнокровку пялился? Это она встала как столб. «Грязнокровка». После этого слова её словно окатили ледяной водой. Вся та странная, мимолётная связь, что мелькнула между ними, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь горький осадок и ярость. Грейнджер уверенно повернулась и, неожиданно для самой себя, выкрикнула, глядя ему прямо в спину: – Малфой, да иди ты к чёрту! И, показав отточенный магловский жест, средний палец, в бешенстве умчалась обратно в купе, с силой захлопнув за собой дверь. Гарри, Рон и Джинни вопросительно смотрели на ведьму, на её разгорячённое лицо. – Всё в порядке? – тихо спросила Джинни, подходя ближе. Гермиона лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё кипело от противоречий: жалость, злость, стыд и понимание, которое она ни за что не была готова признать даже перед самой собой.

***

Сумасшедшая. Драко смотрел на дверь купе, которая только что захлопнулась, словно от взрыва. В ушах ещё стояло эхо её голоса, сорвавшегося на крик, и этот странный, вызывающий жест. Забини, подняв бровь, задумчиво спросил: – Э-э, что это только что было? И что это она нам показала? – Я без понятия, – буркнул Малфой, отводя взгляд. Жест был откровенно магловским и, судя по накалу, оскорбительным. – Чёрт, она, видимо, с катушек совсем слетела, – фыркнул Блейз, пожимая плечами. Тот внимательно посмотрел на Забини, ощущая, как по спине бегут мурашки. – Ты что, не слышал? – произнёс Блейз тише, чтобы никто в коридоре не подслушал. – У неё… в тот же день погибла мать. Драко на секунду задумался, пытаясь выудить из памяти обрывки разговоров. Мама что-то упоминала об этом вполголоса, но тогда он это пропустил мимо ушей. Какое ему было дело до того, что у какой-то грязнокровки скончалась мать? Жалкий магл. Умереть из-за собственного… из-за чего-то магловского, какой-то железяки. «Машины», кажется. Глупо. Нелепо. Думая об этом, Малфою захотелось резко, со всей силы, ударить кулаком по стене. Не из-за неё. А из-за этой внезапной, неудобной правды, которая вдруг встала между ними, как призрак. Драко и Гермиона оказались в одном проклятом часовом поясе горя, и от этого осознания его тошнило. Блейз всмотрелся в глаза друга, в которых, читалось смятение. – Что с тобой, приятель? – Неважно, – отрезал тот, грубо оттолкнувшись от стены и направляясь прочь, вглубь поезда, подальше от этого купе, от её взгляда и от собственных мыслей, которые я вовсе не желал разбирать. В небольшом купе, куда Малфой вернулся после столкновения с Грейнджер, царила своя, особая атмосфера. Паркинсон и Нотт сидели напротив, и они то и дело переглядывались - не так, как обычно, а как-то странно, оценивающе. Как будто сам Драко стал экспонатом в витрине, который они изучают. До этого Тео, откинувшись на спинку сиденья, с деланной небрежностью в голосе, уже в который раз за поездку ввернул что-то об «историческом наследии Малфоев» и о том, как «важно сейчас не дать угаснуть пламени». Он намеренно избегал прямых намёков, но каждое его слово отдавалось эхом в пустоте, оставленной отцом. Это действовало на нервы Драко, как скрежет железа по стеклу. – Наш долг — продолжать то, что начали предки, несмотря ни на какие… потери, – произнёс он, и в его глазах мелькнул холодный, почти голодный блеск. Это стало последней каплей. Из-за него, из-за этого притворного сочувствия и намёков, Драко вышел из себя. – Заткнись, Нотт, – прошипел Малфой вскакивая с места. – Твоё бла-бла-бла начинает действовать на нервы. Он грубо толкнул дверь и вывалился в коридор, по направлению к уборной, чтобы просто умыться, остыть, прийти в себя. И встретил её. Эту чудачку с копной кучерявых волос на голове, которая смотрела на него таким взглядом. Драко это раздражало. И Грейнджер раздражала его ещё сильнее чем раньше. Не просто как грязнокровка, не просто как всезнайка Гриффиндора. А чем-то другим, чего он не понимал и чёрт возьми, не хотел понимать. Её присутствие било по нервам точнее любого заклинания, напоминая о том, о чём Малфой отчаянно пытался забыть.

***

Вот и Хогвартс. Стоило Малфою переступить порог Великого зала, как на парня обрушился шквал взглядов. Шёпот, словно рой назойливых насекомых, сопровождал каждый мой шаг. «Малфой...», «Слышал, о отце...», «Наследник...». Они видели в нем не просто парня, который потерял отца. Они видели титул, увитый траурным крепом. И, как назойливые мухи на мёд, к Драко тут же начали липнуть девушки. Паркинсон пыталась взять под руку с видом собственницы, какая-то блондинка с Когтеврана сделала томные глаза, шепча что-то о «соболезнованиях» и «силе духа». Их приём был отточенным и абсолютно фальшивым. Они видели лишь состояние, статус, пустующую позицию «молодой Малфой». Ему хотелось оттолкнуть их всех и крикнуть, чтобы они отстали. В стороне у гриффиндорского стола был свой маленький спектакль. Появление Грейнджер. И их встреча... она была другой. Поттер и Уизли обняли её так, будто вернули потерянную часть себя. Девчонка Уизли что-то шептала ей на ухо, и на лице Грейнджер мелькнула слабая, но настоящая улыбка. Они смотрели на неё с теплом. С тем самым, которого в их взглядах на меня не было и в помине. Драко казалось будто его любили из-за денег, состояния, титула. Несмотря на все сплетни о падении Малфой Мэнора, он теперь был молодым господином Малфоем, главой семьи в глазах всего общества. И его это бесило до белого каления. Драко шёл к столу Слизерина, и каждый шаг отдавался тяжестью в его висках. Глаза Гриффиндорцев, особенно Поттера, были полны привычной ненависти и... чего-то ещё. Бдительности. Как будто он был бомбой, которая может взорваться в любой момент. Всё о чем мог думать Драко. «Чёрт возьми, мне всего шестнадцать. Я хотел быть обычным парнем, которого кроме квиддича, оценок и дурацких споров с друзьями ничего не волнует. Хотел, чтобы моей самой большой проблемой была очередная выходка Уизли черт его близнецов. Но этот кошмар, эта маска, которую я вынужден носить, прилипла ко мне намертво.» Он плюхнулся на своё место, отстранённо наблюдая, как первокурсников сортируют. Их глаза горели от восторга и страха. Пальцы Драко сжимали край скамьи. Впереди был долгий год, и от одной этой мысли внутри Малфоя всё сжималось в холодный, твёрдый ком.

***

Когда Гермиона зашла в Большой зал, перед ней предстала привычная картина: парящие свечи, сияющее ночное небо под потолком, гомон сотен голосов. Всё было таким же, неизменным. Кроме неё самой. Подходя к Гриффиндорскому столу, ведьма почувствовала, как на ней фокусируются взгляды. Невилл Лонгботтом первым подался вперёд с тёплой, немного застенчивой улыбкой. – Гермиона! Рады тебя видеть. За ним подхватили Дин, Симус, Парвати и Лаванда. Их приветствия были искренними, в их глазах читалось облегчение. – Мы рады, что ты здесь с нами, – сказала Парвати, и её слова подхватили другие. Рон и Гарри с гордостью приобняли Гермиону, словно демонстрируя всей школе, что умнейшая ведьма вернулась. Джинни, проскользнув по ближе к ней, шепнула на ухо: – Особенно Рон. Он всерьёз думал, что ты не вернёшься. Ведьма заставила себя улыбнуться, ощущая, как эта улыбка трещит по краям. – Брось, Джин. Дальше всё пошло как обычно. Приветственная речь профессора Дамблдора, казавшаяся на этот раз особенно далёкой и эфемерной. Затем он представил нового преподавателя – женщину средних лет с мягкими, словно размытыми акварелью, чертами лица и невероятно добрыми, всепонимающими глазами. Профессор Аврора Синклер, которая будет вести новый предмет – «Звёзды и нумерология». Вскоре наступил момент, который даже Гермиона, при всём своём нынешнем безразличии, не могла пропустить - распределение первокурсников. Профессор Макгонагалл, с лицом, высеченным из гранита, вынесла Знаменитую Распределяющую Шляпу и поставила её на табурет. Один за другим маленькие, испуганные фигурки выходили вперёд под пристальными взглядами всего зала. Шляпа, сморщенная и поношенная, накрывала их головы, на мгновение погружалась в раздумье, а затем выкрикивала название факультета. Наконец, перед учениками появилась аппетитная еда. Грейнджер взяла в руки нож и вилку, но аппетита у неё не было совсем. Желудок сжался в тугой комок. И тут ведьма почувствовала чей-то взгляд, будто раскалённое железо, прожигал ей затылок. Гермиона медленно повернулась. Малфой. Придурок. Он смотрел на неё через весь зал, и на его лице было отвращение. Но не то привычное, надменное, а какое-то новое, острое, почти личное. Интересно, о чём он думает? Грейнджер предположила: «У грязнокровки тоже умерла мама. Жалкий магл. И теперь все окружают её любовью и заботой, а меня – лишь сплетнями». Ядовитые мысли кучерявой прервал Рон, который осторожно коснулся её плеча. – Ты чего это так туда таращишься? – он кивнул в сторону стола Слизерина. Она тут же резко отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Да так, задумалась, – буркнула она, с силой протыкая вилкой кусок картофеля. Но ощущение его взгляда, тяжёлого и неотступного, оставалось со Гермой до самого конца пира, как неуютное, колючее одеяло.