Глава 6: Новое назначение

Город у Врат никогда не был красивым. Его строили наспех, из того, что успели вывезти из-за Врат, пока имперские инженеры ещё только прикидывали, как тут будут прокладывать улицы и ставить столбы для электричества. Дома лепились друг к другу, кривые, низкие, с плоскими крышами, занесёнными снегом. Деревянные тротуары проваливались под ногами, а те, что были из бетона, трескались от мороза и зарастали жёсткой, незнакомой травой, пробивавшейся сквозь щели даже зимой. Но сейчас город почти не был виден. Тьма пришла не сразу. Сначала она заползала с окраин, липкая, густая, как смола. Фонари, которые ставили вдоль главной улицы, гасли один за другим, и никто не мог понять почему. Лампочки перегорали, масло в керосинках застывало вязкой массой, а свечи гасли от лёгкого ветерка, которого никто не замечал. Солдаты крестились и плевали через левое плечо. Офицеры писали рапорты, в которых винили во всём местную магию, плохое снабжение и сырость. Потом перестали писать. Потом перестали жечь свечи. Теперь большая часть города скрыта во мраке. Не в обычной ночной темноте, которую рассеивают звёзды или дальний костёр, а в глухой, плотной черноте, которая давит на глаза, заставляет вслушиваться и шарахаться от каждого шороха. Но люди здесь по-прежнему живут. Солдаты спят в казармах с заколоченными окнами, офицеры разбирают бумаги при свете ламп, а в лазарете доктора перевязывают раненых, ориентируясь почти на ощупь. Кто-то пишет письма домой, прижав листок к самому фитилю. Кто-то играет в карты, определяя масти по памяти. В церквушке на окраине, где тьма особенно густа, батюшка служит всенощную, и голос его разносится по пустым переулкам, не встречая света, но находя души. Тьма не убила город. Она просто заставила его сжаться, спрятаться в себе, перестать выглядывать наружу. Двери теперь открывают быстро и захлопывают сразу. На улицу выходят только по делу, держась за стены, считая шаги. Чужака в темноте слышно за версту, а своего — по кашлю, по привычному перестуку сапог, по запаху махорки, который ни с чем не спутаешь. По периметру города, там, где окраины переходят в пустошь, а пустошь — в заснеженную равнину, уже год растёт укрепрайон. Его не видно со стороны, но изнутри он кажется бесконечным. Здесь, на внешнем кольце, сосредоточена основная масса личного состава гарнизона. Траншеи, вырытые на полный рост, тянутся вдоль всего полукольца, петляя и разветвляясь, как кровеносные сосуды. Дно траншей выложено досками и хворостом, чтобы не месить грязь, а стены кое-где укреплены камнем и мешками с песком. Через каждые сто шагов — пулемётные гнёзда. Не наспех сколоченные дзоты, а капитальные сооружения из брёвен и бетонных плит, с амбразурами, прорезанными под разными углами, чтобы простреливать и ближние подступы, и дальние ложбины. Крыши у них двойные — снег не продавит, а шальная пуля не пробьёт. За траншеями — артиллерия. Орудия расставлены на бетонных площадках, каждое в своём капонире с толстыми стенами из мешков с землёй. Прислуга живёт тут же, в блиндажах, вырубленных в мёрзлом грунте и обшитых тёсом. В блиндажах тепло, пахнет махоркой, щами и прелым войлоком. На стенах — фотографии, вырезанные из газет, и письма, приколотые кнопками к доскам. Блиндажи постепенно перетекают в дома. Сначала просто пристройки из досок и ящиков, где солдаты хранят сухари и запасные портянки. Потом — нары с тюфяками, набитыми сухой травой. Потом — печки-буржуйки, сложенные из кирпича, с вмазанными в них котлами для воды. Те, кто служит здесь с самого начала, уже обжились: у кого-то появилась самодельная этажерка с книгами, у кого-то — шкафчик с посудой, у кого-то — занавески на окнах, вырезанные из плащ-палатки. В одном из блиндажей даже висит зеркало в потёртой медной раме — кто-то выменял его у интенданта за две банки тушёнки. Укрепрайон растёт каждый день. Приказ, отданный генерал-лейтенантом в первый месяц после того, как первые колонны прошли через Врата, гласил: «Укреплять и расширять периметр ежедневно, невзирая на погоду, потери и прочие обстоятельства». Солдаты тогда ворчали — зачем копать землю, когда враг разбит и бежит? Но приказ есть приказ. Копали. Строили. Укрепляли. А потом начались первые вылазки. Сначала из темноты прилетали стрелы — глупо, смешно, железо против пулемётов. Потом — камни, обломки, какие-то светящиеся шары, от которых плавились стволы винтовок. Потом — твари, которых солдаты называли «летуны» и «копатели», и те, и другие одинаково смертоносные. К тому моменту укрепрайон уже стоял, и первая атака разбилась о пулемётный огонь, не дойдя до траншей полсотни шагов. Солдаты перестали ворчать. Вся эта масса людей в шинелях и полушубках, носила одно имя — Особый корпус. Не потому, что его придумали в штабе для красоты. А потому что он действительно был особым. Собирали его долго, с разных концов Империи, отбирая не столько по формулярам, сколько по глазам. Тех, кто уже видел смерть вблизи и не сломался. Тех, кто умел ждать и молчать. Тех, кто не задавал лишних вопросов, когда приказывали идти вперёд. Кто-то из ветеранов воевал в Азии — там, где солнце плавило стволы винтовок, а горы, казалось, дышали огнём. Они брали крепости, которые считались неприступными, и теряли товарищей в узких ущельях, где каждый камень мог оказаться засадой. Кто-то прошёл Испанию, но не ту, парадную, о которой писали газеты, а настоящую, где война пряталась за каждым холмом, а партизаны резали обозы по ночам и уходили в горы, оставляя после себя лишь пепелища. Кто-то усмирял Италию — там, где враг не выходил в поле, а прятался в скалах и лесах, и каждое утро начиналось с проверки, кто из своих пропал за ночь. Разные лица, разные голоса, разная кровь. Но всех их объединяло одно — они выжили там, где выжить было трудно. И теперь они держали этот рубеж. Костяк корпуса составили именно они — ветераны, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Их ставили командирами взводов, старшими унтер-офицерами, наводчиками орудий. Они учили молодых тому, чему научились сами: как понять, что тишина вокруг — не мир, а затаившийся враг; как двигаться в темноте, чтобы тебя не услышали; как не сойти с ума, когда вокруг ни звука, ни света, ни надежды. Новобранцы тянулись к ним, как к отцам — и те, кто оставался жив, со временем сами становились такими же. Потери начались в первый же месяц. Не только от атак — от темноты, от непонимания, от того, что здесь всё работает не так, как привыкли. Солдаты уходили в дозор и не возвращались. Часовые падали с вышек и никто не видел, что их толкнуло. Потом пошли бои и потери стали привычными, как утренний подъём или вечерняя поверка. Корпус приказали пополнять новобранцами — зелёными мальчишками, которые ещё не нюхали пороха и вздрагивали от каждого выстрела. Их привозили в крытых грузовиках, распределяли по ротам, и через две недели они уже не вздрагивали. Те, кто оставался жив. Но костяк корпуса не изменился. Ветераны — азиатские, испанские, итальянские — остались на своих местах. Кто-то потерял руку и теперь сидел в штабе, разбирая донесения. Кто-то хромал, но всё равно ходил в патрули, опираясь на карабин. Кто-то, контуженный, оглох на одно ухо, но продолжал различать шаги врага по вибрации земли. Они были живым напоминанием о том, что война — это не приключение, а тяжёлая, грязная работа. И что делать её надо до конца. А работа эта не ограничивалась одним только укрепрайоном. Власть Империи распространилась намного дальше — на равнины, теряющиеся в снежной мгле, на леса, где до сих пор прятались остатки разбитых армий, на предгорья, откуда по ночам доносился непонятный вой. Патрульные роты на броневиках и грузовиках уходили за горизонт и возвращались не всегда. Их задача была проста: не дать врагу опомниться, собраться с силами, ударить в спину. Там, на дальних рубежах, тоже служили солдаты Особого корпуса. Такие же усталые, обветренные, привыкшие к темноте. И точно так же выполняли приказ. Год. Укрепрайон вырос в целый город — свой, подземный, с улицами-траншеями и площадями-блиндажами. Артиллерия научена стрелять по звуку, пулемётчики менять позиции после каждой очереди. Снайперы сидят в засадах по двое суток, не шевелясь, слившись со снегом и бетоном. А внутри, в тёмной части старого города, живут, спят, едят, молятся и ждут своей очереди на смену тысячи солдат. Тьма не отпускает их, но они привыкли. Приказ остаётся в силе. Каждое утро солдаты берут лопаты и идут расширять траншеи. Каждый вечер орудийные расчёты проверяют сектора обстрела. Каждую ночь пулемётчики вслушиваются в темноту, ожидая тех, кто придёт из мрака. А патрульные роты уходят за горизонт. И пока они уходят — значит, Империя здесь. И город у Врат стоит. И периметр растёт. ***** Свет керосиновой лампы был жидким и неверным. Он не столько разгонял тьму, сколько обозначал её границы — жёлтое, чуть дрожащее пятно на снегу, косые тени от столбов, скупо подсвеченные стены домов, из которых этот свет, казалось, высасывал последние краски. Дальше, за этим пятном, начиналось то, чего лучше не видеть. Впрочем, солдаты, стоявшие на посту, давно перестали всматриваться в темноту. Они просто знали, что она там есть и этого знания им хватало. Снег падал неторопливо, без ветра, и от этого казалось, что время замерло. Крупные хлопья оседали на коньках крыш, на карнизах, на подоконниках заколоченных окон, на плечах шинелей, на воротниках, на опущенных головах. Двое, что стояли ближе к стене, курили. Табак тлел ровно, кончики сигарет то разгорались алым, то снова угасали и в такт этим вспышкам изо ртов вырывался пар — горячий, густой, мгновенно таявший в морозном воздухе. Они вышли на пост всего несколько минут назад — сменили тех, кто отстоял четыре часа в полной тишине и теперь с наслаждением вдыхали дым, растирая его по лёгким, прежде чем выпустить наружу. Винтовки стояли у стены, прислонённые к штукатурке. Трёхлинейки, с потёртыми прикладами и замасленными затворами. Никто не держал их наготове. Здесь враг появлялся редко. А если и появлялся, то первыми его встречали не постовые с сигаретами. Третий стоял чуть поодаль, прямо на середине улицы. Он не курил. Руки он спрятал в карманы шинели, голову поднял вверх и взгляд его был устремлён в небо, туда, где сквозь редкий снег пробивался бледный, холодный свет луны. Не той луны, к которой привыкли люди за Вратами. Чужая. Но всё равно красивая. — Смотришь? — спросил один из курящих, тот, что постарше. Лицо его, освещённое лампой, казалось вырубленным из дерева, глубокие морщины, мешки под глазами, обветренные губы. — Замерзнешь ведь. Третий не ответил сразу. Смотрел на луну, на то, как снежинки проходят на её фоне, словно пытаясь заслонить собой холодный диск. — Не холодно. — сказал он наконец. Голос у него был молодой, но уже какой-то севший, будто он прокричал его на ветру. — Просто думаю. — О чём? — спросил второй курящий, помоложе. Он выпустил струю дыма вверх, и та смешалась со снегом. — О доме? О бабе? Третий опустил голову, посмотрел на товарищей. Глаза его блестели — то ли от мороза, то ли от чего-то ещё. — О том, зачем я сюда пошёл. — сказал он. — И о том, что здесь нашёл. — Ну. — усмехнулся старший. — Это долгий разговор. А у нас ещё часа четыре. — А время есть. — ответил третий. Он сделал шаг к ним, приблизившись к стене, достал из кармана портсигар, выбил сигарету, прикурил от спички, которую дал ему второй. Затянулся. Теперь они стояли втроём и пар от их дыхания смешивался в общее белое облако. — Я из крестьян. — начал третий. — Отец землю пашет, мать по хозяйству. Трое нас, мужиков. Я старший. Семья бедная, сами знаете, какое нынче время. Земля родит — живём. Не родит — по миру идём. А тут вербовка. Жалованье, говорят, хорошее. Паёк. Семье помогать можно. Ну я и подался. — Многие так. — кивнул старший. — Не ты первый, не ты последний. — Потом — продолжал третий, не обращая внимания на слова. — ещё бабы. Думал, вот вернусь героем, в орденах, а они все мои будут. Как в книжках пишут. Ухарь-гусар, красавец, душа нараспашку. И слава. Чтобы имя запомнили. Чтобы в газетах написали: «Наш земляк, такой-то, отличился в бою». Отец бы гордился. Он замолчал, глядя на догорающий кончик сигареты. Второй сплюнул в снег. — И чего? — спросил он. — Не сбылось? — Жалованье получаю. — сказал третий. — Всё честно. Даже матери посылаю. Она в письмах пишет — спасибо, корову купили, крышу починили. Так что это есть. А остальное... Он посмотрел на луну. — Ни одной бабы я тут не видел, кроме тех, которых мы конвоируем. — Война. — сказал старший. — Не до баб. — А слава? — третий горько усмехнулся. — Кому я тут нужен со своей славой? Газеты про нас не пишут. Потому что мы — не герои. Мы — охрана. Сторожа. Стоим в темноте и смотрим, как снег падает. А если и напишут когда, так только про тех, кто в штабах сидит. Он замолчал, затянулся поглубже. — И самое главное. — сказал он уже тише. — Я думал, что буду воевать с людьми. Как все. С немцами, с турками, с кем там ещё. А тут... Твари. Он кивнул куда-то в темноту, за пределы света лампы. — Летуны, копатели. Я одного такого видел, когда нашу колонну обстреляли. Он из земли вылез, прямо перед грузовиком. Рожа — не разобрать, что там, когти, глаза светятся. Я в него из винтовки пять раз выстрелил. Он упал. А я потом час трясся. Потому что не человек. Потому что его убить — это не подвиг. Это... Он поднял руку, повертел пальцами, подбирая слово. — Это как крысу давить. Нужно, но мерзко. И никто тебе медаль не даст. Даже смотреть на такое не хотят. Старший молча курил, глядя в сторону. Второй почесал затылок под шапкой. — А ты думал. — сказал старший наконец. — Война — это парад? Штыковой бой, марши, георгиевские кавалеры? Я, брат, в Азии был. Там тоже не люди воевали. Да, вроде люди, а поступки — звериные. Пленных резали, детей на колья. После такого и наша тварь не страшнее. — Я не про то. — возразил третий. — Я про то, что я не к этому готовился. Меня учили стрелять по мишеням, окапываться, ходить в атаку. А тут сидишь в темноте, и непонятно, откуда прилетит. Оттуда — он махнул рукой в сторону луны. — или из-под земли. И непонятно, кто ты теперь. Солдат? Или... сторож на погосте? — Охранник. — сказал второй. — Мы теперь охранники. Нас поставили — мы и сторожи́м. Не наше дело рассуждать, кого сюда привели. — А если они не уйдут? — спросил третий. — Если эта тьма навсегда? Что тогда? Мы тут до старости стоять будем? В снегу, при лампе? Никто не ответил. Снег падал на их плечи, на воротники, на стволы винтовок, прислонённых к стене. Лампа керосиновая мерно покачивалась на ветру, и тени плясали по фасадам. Третий докурил, притушил окурок о подошву сапога и спрятал бычок в карман — не бросать же на виду, приучали. — Ладно. — сказал он. — Стоять так стоять. Пока приказа нет. Он снова поднял голову к луне. Та висела низко, бледная, холодная, и снег, казалось, падал прямо из неё, словно она сама источала эту белую крупу. — Красивая. — сказал он тихо. — Даже чужая, а красивая. Старший хмыкнул, выдохнул дым. — Всякая красота, брат, для кого-то — смерть. — сказал он. — Ты на луну любуйся, а я лучше на сигарету. От неё хоть тепло. И они замолчали. Каждый о своём. А снег всё падал и падал, и лампа всё горела, и трое солдат стояли на посту посреди чужого мира, охраняя то, что давно перестало быть их войной. Разговор давно сошёл на нет. Каждый остался наедине с собственными мыслями, и тишина была такой плотной, что слышалось, как снежинки ударяются о шинельное сукно. А потом этот тишину разорвал хруст. Резкий, отчётливый, не похожий на тот, что оставляют кошки или собаки. Кто-то шёл по снегу. Не крался, не прятался — просто шёл, мерно переставляя ноги, и каждый шаг отдавался в промёрзшей земле глухим, давящим звуком. Все трое повернули головы одновременно. Это вышло само собой — без команды, без жеста, просто рефлекс, выработанный месяцами стояния на посту. Взгляды устремились туда, откуда доносился хруст — в глубину улицы, туда, где свет лампы уже не мог побороть тьму и та стояла стеной, плотной, почти осязаемой. Никто не схватился за оружие. Винтовки так и стояли у стены, прислонённые к штукатурке. Офицеры каждый день твердили, что город — самое безопасное место во всём этом мире. Пулемёты на периметре, артиллерия, укрепрайон, который растёт не по дням, а по часам. Сюда враг не пробьётся. Здесь можно спать спокойно. Но можно ли спать спокойно, когда вокруг такая тьма? Некоторые солдаты поговаривали, что видели во мраке демонов. Не тех «летунов» и «копателей», что атаковали когда-то укрепрайон, а других — бесформенных, скользящих, не то теней, не то самих стен. Говорили, что эта земля проклятая, что Врата открыли дорогу не просто в другой мир, а в преисподнюю. Офицеры на такие разговоры злились, велели не сеять панику. Но сами крестились, когда думали, что никто не видит. Взгляд старшего солдата впился в темноту. Он напрягся, но не от страха — от долгой привычки ждать, присматриваться, не доверять тишине. Молодой, стоявший рядом, часто заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-то. Третий замер с сигаретой в руке, забыв затянуться, и дымок тонкой струйкой поднимался от кончика, теряясь в снегопаде. И вот тогда они заметили. Два силуэта. Сначала просто пятна, чуть более тёмные, чем сама тьма. Потом очертания: один выше, другой чуть пониже. Они двигались медленно, неспешно, как люди, которые не торопятся и не боятся быть замеченными. Хруст снега под их ногами звучал ровно, без пауз, и это почему-то казалось странным. Слишком правильным. — Видите? — шёпотом спросил молодой. — Вижу. — ответил старший, не повышая голоса. — Кто это может быть? — Узнаем. Они не сдвинулись с места, но напряжение стало почти осязаемым. Трое солдат переглянулись — быстрый, неуверенный взгляд, в котором читалось одно и то же: кто идёт? И почему в такое время? Никто не произнёс этого вслух. Второй осторожно, словно нехотя, протянул руку к стене, где стояли винтовки. Его пальцы нащупали приклад — не своего карабина, потому что свой он держал с другой стороны, но в темноте не разобрать. Он сжал дерево, но не поднял оружие. Просто положил ладонь сверху, готовый в любой момент схватиться за цевьё и вскинуть к плечу. А фигуры приближались. Хруст становился громче, чётче. Сначала стали видны ноги — обутые в сапоги, такие же, как у всех. Потом — шинель, доходящая почти до земли. Потом — голова, плечи, очертания рук. И тут солдаты заметили странность. Первая фигура обрисовывалась всё яснее. В ней уже можно было угадать человека — обычного человека в военной форме. А вот вторая… вторая словно не хотела показывать себя. Её очертания оставались размытыми, нечёткими, будто кто-то нарисовал человека углём на мокрой стене, а потом провёл ладонью, смазывая линии. Она шла чуть позади первой, держалась в тени, и чем ближе подходили фигуры, тем явственнее становилось, что вторая — не такая, как первая. Её контуры дрожали, мерцали, словно мираж. Молодой солдат, тот, что держал руку на винтовке, побледнел. Губы его зашевелились сами собой, он начал читать молитву, беззвучно, одними губами. Старший покосился на него, потом снова перевёл взгляд на приближающихся. Его лицо оставалось спокойным, но кадык дёрнулся — сглотнул. А третий вдруг выпустил сигарету из пальцев. Она упала в снег, моментально погаснув и оставив маленькую чёрную точку на белом. Он медленно, неторопливо поднёс руку ко лбу, потом к груди, потом к правому плечу, потом к левому. Перекрестился. Истово, со всей верой, какую только мог собрать в себе. — Господи Иисусе… — прошептал он. Вторая фигура сделала ещё шаг и пропала. Не растаяла, не ушла в сторону — просто исчезла, словно её и не было. Словно кто-то задул свечу, и тень, которую она отбрасывала, схлынула вместе со светом. Остался только один. Он вышел из темноты и свет керосиновой лампы упал на его лицо — усталое, бледное, с резкими тенями под глазами. Шинель расстёгнута, воротник поднят, на плечах — снег, не стряхнутый, успевший подтаять и снова замёрзнуть коркой. Он шёл не торопясь, глядя прямо перед собой, и, казалось, не замечал ни постовых, ни их винтовок, ни их напряжённых взглядов. Когда он поравнялся с солдатами, те наконец смогли разглядеть его как следует. Высокий, поджарый, с жёсткими чертами лица. Погоны поручика. Не их роты — чужой, но свой офицер. Никто не отдал честь. Не потому, что забыли или хотели нахамить. Просто не успели, он прошёл мимо так быстро, словно их не существовало. И только когда его плечо поравнялось с плечом старшего солдата, он бросил короткий взгляд в сторону. Взгляд был тяжёлым, пустым, каким-то неживым. В нём не было ни любопытства, ни узнавания, ни раздражения — только усталость, глубокая, давняя, въевшаяся в самую душу. Солдаты ответили кивком. Не синхронно, не строевым — каждый по-своему: старший чуть наклонил голову, молодой дёрнул подбородком, третий просто моргнул, не в силах отвести взгляд от того места, где только что была вторая фигура. Поручик кивнул в ответ, коротко, почти небрежно, и шагнул дальше, во тьму. Снег тут же принялся засыпать его следы, стирать их, делать невидимыми. Через несколько секунд он уже растворился в ночи, и только хруст шагов ещё какое-то время доносился из темноты, постепенно затихая, удаляясь, тая. Солдаты молчали. Лампа керосиновая мерно покачивалась, отбрасывая пляшущие тени. Винтовка так и осталась стоять у стены — молодой убрал руку с приклада, не заметив этого. Третий всё ещё смотрел туда, где пропала вторая фигура, и пальцы его сами собой складывались в крестное знамение. — Это кто был? — спросил наконец молодой. — Поручик. — ответил старший. — Чужой. — А второй? Никто не ответил. Старший достал из кармана кисет, начал сворачивать новую сигарету, но пальцы слушались плохо, и табак сыпался на снег. Он выругался сквозь зубы, не зло, скорее испуганно. ***** Последний луч солнца угас за горизонтом, и тьма, словно только этого и ждала, тут же хлынула на улицы, заполнила переулки, забралась под крыши, забилась в щели между брёвнами. Алексей стоял у окна своей временной казармы, смотрел, как исчезает серая полоска света, и уже знал — ночь будет тяжёлой. Не потому, что предчувствовал что-то особенное. Просто день с самого начала пошёл не так. Сначала с утра обнаружилось, что в роте пропали две пары добротных рукавиц. Мелочь, конечно, но неприятная — значит, кто-то свой ворует у своих. Алексей собрал унтеров, поговорил с ними без крика, но жёстко. Рукавицы нашлись к обеду — их стащил молодой солдат, которому выдали рваные, а новые обещали только через неделю. Солдата выпороли, но Алексей чувствовал, что наказание вышло слишком суровым. А может, слишком мягким. Он уже не мог разобрать. После обеда пришёл вызов в штаб. Не срочный, не тревожный — обычный. Какой-то писаришка захотел уточнить данные по обозу, который должен был прийти из-за Врат ещё три дня назад. Алексей просидел в душной комнате с низким потолком почти час, пока ему не объяснили, что обоз задерживается из-за метели, и всё, что от него требуется — это подписать бумагу, подтверждающую получение груза, которого ещё нет. Он подписал. Потому что спорить с тыловиками — всё равно что сражаться с ветряными мельницами. Потом были ещё мелкие неприятности: у одного из грузовиков отказал мотор, двое солдат не явились на ужин — нашлись потом в лазарете, напились какого-то местного пойла, один бредил, другой просто спал. С ними разберутся завтра. К вечеру Алексей выдохся. Не физически — морально. От этого бесконечного, тягучего дня, когда ничего серьёзного не случается, но каждые полчаса какая-то мелочь лезет под руку и требует внимания. Он вернулся в казарму, сел на койку, стянул сапоги. Хотелось просто лечь и забыться, провалиться в темноту без снов, без мыслей. Но мысли не уходили. С момента его отдыха с поручиком ударной роты прошло чуть больше недели. Тот теперь где-то на западе — подавляет очередное грифонье восстание. Третье за этот месяц. И каждый раз одно и то же: сначала тишина, потом выстрелы, потом пожары на горизонте, потом сводки о потерях. Грифоны не сдавались. Даже когда их жгли огнемётами и травили газом, они находили способ поднять бунт снова. Пони же, напротив, почти полностью приняли новую власть. За пару месяцев — невиданная скорость. Алексей сам удивлялся, когда видел, как местные жители работают на складах, возят воду, чинят дороги. Без принуждения, без надзирателей. Просто делают своё дело и получают за это паёк. Командование сделало ставку. И это было видно невооружённым глазом. Пони получали лучшие условия, их не трогали, с ними почти не жестили. Грифонов же... Алексей не был глупцом. Он понимал, что происходит. Большинство офицеров и солдат уже просто поголовно истребляли грифонов при любом удобном случае. Не потому, что ненавидели. Просто не хотели воевать с ними снова. Один раз подавил восстание — через месяц оно поднимается снова. Два раза — то же самое. Проще сделать так, чтобы некому было поднимать. Командование корпуса на это закрывало глаза. Алексей знал почему. Грифоны были плохим материалом для ассимиляции. Слишком гордые, слишком воинственные, слишком независимые. Пони — другое дело. Послушные, трудолюбивые, не склонные к бунтам. Из них получалась идеальная рабочая сила. Алексей не был против. Странно, но он действительно почти не испытывал жалости к грифонам. Может, потому что сам видел, как они режут обозы и сжигают деревни за Вратами. Может, потому что устал. А может, потому, что за эти месяцы в нём что-то сломалось. Он уже не мог с уверенностью сказать, где проходит грань между необходимостью и жестокостью. Да и была ли она вообще. Он не получал приказов с момента своего прибытия в город у Врат. Вообще никаких. Сначала он думал, что это временно, что штаб просто занят. Потом, что его забыли. А теперь ему казалось, что его специально держат в подвешенном состоянии. Ждут чего-то. Или кого-то. Алексей лёг, натянул шинель вместо одеяла, закрыл глаза. Сон пришёл почти сразу — тяжёлый, без сновидений, провальный. И тут же его разорвал чей-то голос. — Ваше благородие... Ваше благородие, вставайте. Алексей открыл глаза. Перед ним стоял вестовой — молодой парень с испуганным лицом. В руке он держал керосинку и её тусклый свет плясал на потолке. — Чего? — спросил Алексей хрипло. Голос не слушался. — В штаб велено срочно, ваше благородие. Дело есть. — Какое дело? — Не сказали, ваше благородие. Велели только вас найти и привести. Алексей сел на койке, потёр лицо ладонями. В голове было пусто и противно, как после долгого перехода. — Во сколько? — Сейчас, ваше благородие. Ждут. Он вздохнул, поднялся, начал натягивать сапоги. Ночь, которая и так не задалась с самого начала, теперь решила окончательно его добить. — Иду. — сказал он. — Передай, что иду. Вестовой кивнул и исчез, растворился в темноте коридора. Алексей остался один. Свеча догорала и тени на стенах казались живыми. Он вышел на улицу. Ночь была холодной, звёздной, и луна висела высоко — чужая, бледная, равнодушная. Где-то далеко, на западе, небо над горизонтом имело багровый оттенок — там снова горели грифоньи деревни. Ещё одна партия тех, кто не захотел смириться. Ещё одна вылазка, о которой не напишут в сводках. Алексей поправил портупею и зашагал к штабу, оставляя за собой цепочку свежих следов на нетронутом снегу. О том, чтобы поспать этой ночью, можно было забыть. Вопрос был лишь в том, что именно от него потребуют на этот раз. И сможет ли он отказаться, если потребуют слишком многое. Путь до штаба занял у него добрых полчаса, если не больше. Ночь сегодня выдалась на удивление тёмной — луна то и дело пряталась за тяжёлыми, низкими облаками, и тогда улицы погружались в такую черноту, что приходилось идти почти на ощупь, выставляя вперёд руку, чтобы не налететь на стену или столб. Снег под сапогами скрипел мерно, раз за разом, и этот однообразный звук убаюкивал, мешал сосредоточиться. Алексей несколько раз ловил себя на мысли, что замедляет шаг, что глаза слипаются, что тело требует отдыха, которого ему, видимо, не дадут. Он шёл и прислушивался. Не потому, что ждал опасности — в городе, за укрепрайоном, действительно было безопасно, насколько вообще может быть безопасно в чужом мире. Просто тишина вокруг казалась слишком плотной, слишком правильной. В такой тишине любой звук — шаг, скрип, вздох — становился событием. И пару раз Алексею почудилось, что он не один. Сначала он решил, что это игра воображения. Усталость, темнота, бессонница — всё вместе давило на голову, заставляло видеть то, чего нет. Но ощущение чужого присутствия было таким отчётливым, что он не выдержал — остановился, резко обернулся. Позади никого не было. Только снег, только тьма, только едва различимые следы его собственных сапог, уже начинавшие затягиваться свежим снегом. Алексей постоял с минуту, всматриваясь в темноту, потом перевёл дух и пошёл дальше. Через сотню шагов повторилось то же самое. А потом ещё раз. Каждый раз он оглядывался и каждый раз никого не находил. В какой-то момент ему показалось, что за ним следит не человек и не тварь, а сама эта ночь, давящая, живая, которая дышит в затылок и исчезает, стоит только повернуть голову. Он выругался сквозь зубы, ускорил шаг. Посты попадались ему в самых неожиданных местах. Первый у перекрёстка, где два солдата грелись у железной бочки с тлеющими углями. Они окликнули его, спросили пароль, он ответил — не глядя, на автомате. Второй пост стоял прямо посреди улицы, у разбитого фонарного столба. Двое молодых парней в полушубках клевали носом, прислонившись друг к другу. Они даже не заметили, как он прошёл мимо. Третий у мостика через пересохший ручей, там, где дорога сворачивала к штабу. Часовой, пожилой унтер, дремал стоя, опершись на винтовку. Алексей кашлянул, тот встрепенулся, вытянулся, но поручик только махнул рукой — отдыхай, мол. Были ещё и другие посты. За мостиком начиналась главная улица, и здесь уже было светлее. Где-то впереди горели окна штаба — жёлтые, тусклые, сквозь заиндевевшие стёкла они казались размытыми, почти нереальными. Алексей прибавил шагу. На полпути его окликнули. — Поручик Орлов? Он обернулся. Из подворотни вышел офицер — невысокий, коренастый, с окладистой бородой, в накинутой на плечи шинели. Погоны поручика, незнакомое лицо. — Он самый. — ответил Алексей, останавливаясь. — А я вас узнал. — сказал незнакомец, подходя ближе. — По описанию. Наслышан. — Обо мне? — удивился Алексей. — О вашей кантерлотской эпопее. — усмехнулся поручик. — Теперь каждый второй в штабе только о ней и говорит. Как вы там с принцессами чаи гоняли. — Не чаи. — поправил Алексей. — И не гонял. — Ну, это как посмотреть. — поручик достал портсигар, предложил. Алексей отказался. — Тоже в штаб? — спросил тот, закуривая. — Вызвали. — И меня. Видно, ночка сегодня будет веселая. Они пошли рядом, не сговариваясь. Поручик представился — кажется, его фамилия была Копытин, или Коптев, Алексей не расслышал из-за ветра. Говорил он быстро, перескакивая с темы на тему: сначала о погоде, потом о плохом табаке, потом о том, что интенданты опять обсчитали с пайками. Алексей слушал вполуха, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Мысли его были заняты другим — тем вызовом, который не давал покоя. У крыльца штаба они расстались. Поручик Копытин, или Коптев, пошёл налево, в другое крыло, а Алексей поднялся по скрипучим ступеням и толкнул тяжёлую дверь. Внутри было тепло, пахло махоркой, нафталином и горячим сургучом. Вестовой — не тот, что будил его в казарме, а другой, молодой и прыщавый — уже ждал его у входа. — Поручик Орлов? — спросил он, заглядывая в какую-то бумажку. — Да. — Вас ждут. Кабинет двадцать семь, на втором этаже, по коридору налево, потом направо, третья дверь. Алексей кивнул, скинул шинель вестовому, поправил портупею и зашагал по лестнице. Второй этаж встретил его приглушённым гулом голосов. Коридор был длинным, с высокими потолками, плохо освещённым — горела только одна лампочка под потолком, да и та мигала, создавая впечатление, что свет вот-вот погаснет. Стены были выкрашены в тёмно-зелёный цвет, кое-где облупились, обнажая старую штукатурку. Под ногами скрипели половицы. На полпути Алексей заметил троих офицеров. Они стояли у окна, тесной группой, и о чём-то оживлённо спорили. Погоны поручиков — все трое. Один, рыжеватый, с бакенбардами что-то доказывал остальным, размахивая руками. Двое других слушали, иногда вставляя короткие реплики. Алексей не хотел подслушивать, но коридор был узким, а голоса — громкими. Он замедлил шаг, делая вид, что поправляет ремень и до него долетели обрывки фраз. — …связи нет уже третьи сутки. — говорил рыжеватый. — Рация молчит, посыльные не возвращаются. — Может, метель? — спросил один из слушающих. — Какая метель? На Севере сейчас тихо. Я у метеослужбы спрашивал. — Тогда что? Рыжеватый развёл руками. — А я откуда знаю? Может, техника накрылась. Может, грифоны. Может, ещё кто. — Так отправят же роту на проверку. — сказал третий, до этого молчавший. — Не наше дело. — Наше, не наше… — рыжеватый понизил голос, и Алексей не расслышал, что дальше. Он двинулся дальше, стараясь ступать бесшумно. Кабинет двадцать семь нашёлся быстро. Третья дверь направо, как и сказал вестовой. Деревянная, массивная, с латунной табличкой, на которой было выбито: «Генерал-лейтенант». Ниже — фамилия, но Алексей не стал вглядываться. Он остановился перед дверью, перевёл дыхание. Ночь, которая началась так скверно, теперь обещала стать ещё более странной. Вызов к генерал-лейтенанту в такое время — это не к добру. Или к добру, но такому, о котором лучше не знать заранее. Алексей поднял руку и постучал. Голос из-за двери прозвучал чётко, без лишней торопливости, и Алексей, уже взявшись за медную ручку, нажал на неё и шагнул внутрь. Кабинет встретил его теплом — не тем, что даёт печка, а каким-то плотным, уютным, почти домашним. Здесь пахло старым деревом, сургучом, табаком и ещё чем-то сладковатым, неуловимым. Алексей прикрыл за собой дверь, не спеша, и окинул взглядом пространство. Сразу бросились в глаза карты. Они висели на стенах, лежали на столах, торчали из подставок — большие, подробные, с нанесёнными от руки стрелами, кружками, пометками. Одни были новыми, с яркими типографскими красками, другие — старыми, пожелтевшими, с вытертыми сгибами. Алексей заметил карту Азии, карту Европы, карту того мира, в котором они сейчас находились — с чёткими линиями укрепрайона и размытыми пятнами неисследованных территорий. В центре комнаты стоял большой письменный стол, заваленный бумагами. Папки, дела, какие-то бланки, чернильница с воткнутой перьевой ручкой. Рядом с чернильницей — стакан с недопитым чаем, давно остывшим, с плёнкой на поверхности. У стены, слева от входа, притулился ещё один стол, поменьше, заваленный газетами — старыми, новыми, местными, имперскими. На некоторых Алексей заметил заголовки, которые уже читал, на других — незнакомые, с броскими фразами о победах и новых губерниях. На стенах, помимо карт, висели портреты. Несколько небольших, в рамках, изображающих, видимо, прежних командиров или членов императорской фамилии. Но главное — в дальнем углу, прямо напротив стола, Алексей увидел портрет Государя в полный рост. Император Алексей Николаевич — молодой, статный, в парадном мундире, с орденами на груди и спокойным, уверенным взглядом. Вокруг портрета, полукругом, был развёрнут флаг Империи — чёрно-жёлто-белый, с двуглавым орлом в центре. Полотнище тяжело свисало до самого пола, закрывая угол стены и придавая кабинету почти торжественный вид. Вдоль другой стены стояли шкафы — высокие, с застеклёнными дверцами. За стёклами угадывались корешки книг, подшивки документов, какие-то коробки. Рядом с шкафами несколько стульев, простых, деревянных, с высокими спинками. На одном из них висела чья-то шинель, на другом — лежала папка. На полу, у самого стола, Алексей заметил полупустые подносы с едой. Несколько бутербродов, огрызок яблока, две кружки — одна с кофе, другая с чем-то непонятным. Видно, что генерал-лейтенант не покидал кабинета уже давно, ел и пил здесь же, между делами. Сам генерал-лейтенант сидел за столом. Он не сразу поднял взгляд на Алексея — что-то дописывал, склонившись над бумагой, и Алексей успел рассмотреть его фигуру. Широкие плечи, седина на висках, знакомая осанка. Но не это привлекло его внимание. У одного из столов, ближе к окну, навытяжку стоял другой поручик. Молодой, с бледным лицом, он замер по стойке смирно, опустив глаза в пол. Руки прижаты к бокам, пальцы сжаты в кулаки. Он не двигался, не дышал почти, и только кадык дёргался на его тонкой шее, выдавая внутреннее напряжение. Алексей почувствовал, как от этого поручика исходит волна страха — не того, что бывает перед боем, а какого-то животного, затравленного, когда человек боится даже пошевелиться. Генерал-лейтенант закончил писать, отложил ручку и только тогда поднял голову. Его взгляд — тяжёлый, цепкий — на мгновение встретился с глазами Алексея, а затем перекинулся на стоящего офицера. — Вы свободны, поручик. — сказал он негромко, но с такой интонацией, что не подчиниться было невозможно. Молодой офицер дёрнулся, словно его отпустили с привязи. Он щёлкнул каблуками, развернулся и почти бегом направился к двери, стараясь не смотреть ни на генерала, ни на Алексея. Проходя мимо, он задел плечом косяк, но даже не заметил — так ему хотелось поскорее покинуть этот кабинет. Дверь закрылась. В комнате стало тихо. Алексей успел заметить мелькнувшее в глазах поручика выражение — облегчение пополам с ужасом. Что там происходило до его прихода, он мог только догадываться, но одно было ясно: поручик боялся. Генерал-лейтенант откинулся на спинку стула. Отчего тот жалобно скрипнул под его весом. Он посмотрел на Алексея — долго, внимательно, словно видел его впервые. Затем жестом, коротким и властным, указал на стул напротив себя. — Присаживайся. — сказал он. Голос был знакомым — низким, чуть хрипловатым, с теми самыми нотками, которые Алексей помнил ещё по училищу. Но сейчас в этом голосе слышалось что-то новое. Усталость? Нет, не усталость. Скорее какая-то глухая, тяжёлая решимость. Человек, который уже всё для себя решил и теперь просто исполняет задуманное. Алексей шагнул к столу, сел. Дерево стула было холодным, неприятным. Он положил руки на колени, выпрямил спину. — Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. — сказал он по уставу, хотя внутри всё сжалось. Генерал-лейтенант не ответил на приветствие. Он просто смотрел на Алексея, и в этом взгляде было что-то странное, тревожное. Не враждебность — нет. Скорее осторожность, приправленная чем-то личным, почти родственным. Генерал-лейтенант молчал. Алексей молчал тоже. В кабинете было тихо и только часы на стене отмеряли секунды, да где-то далеко, за окном, выл ветер. Ночь только начиналась. И Алексей понимал, что разговор, который им предстоял, будет долгим и тяжёлым. Тишина в кабинете затягивалась. Генерал-лейтенант смотрел на Алексея, и в этом взгляде постепенно таяла та официальная холодность, которая была в нём, когда он отпускал перепуганного поручика. Черты лица смягчались, возвращаясь к чему-то давнему, почти забытому. Алексей узнавал этого человека. Не начальника, не командующего — а того самого Дмитрия, с которым когда-то делил училищную парту и первую фронтовую тоску. — Живой. — сказал Волконский негромко, и в голосе его вдруг проступила простая, человеческая теплота. — Смотрю на тебя и всё никак не поверю. Кантерлот, эти их принцессы, магия… А ты сидишь напротив, целый, невредимый. — Почти. — усмехнулся Алексей, потирая плечо там, где после той встречи с пегасом до сих пор иногда ныло. — Почти не считается. — отмахнулся Волконский. — Главное — живой. А остальное заживёт. На столе между ними громоздились бумаги, папки, какие-то патроны, забытые кем-то очки в потёртой оправе. Волконский подвинул их в сторону, освобождая место. — Помнишь, как в Азии? — спросил он. — Та переправа через реку, когда мост разбомбили, а мы на понтонах, и ты полез в воду вытаскивать раненого, а сам плавать толком не умел. — Ты меня потом откачивал. — кивнул Алексей. — До сих пор помню, как ты надо мной склонился и орёшь: «Не смей умирать, дурак!» — А ты не умирал. — Волконский усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Упрямый был. Упрямый и остался. Они помолчали. Воспоминания накатывали неспешно, как те волны у понтонного моста — одни тёплые, другие горькие, третьи такие, что лучше бы их не было вовсе. Алексей смотрел на старого друга и видел, как изменило его время. Те же глаза, тот же разрез губ, но глубже морщины, резче скулы, и в висках уже пробилась седина. — Слушай. — сказал Алексей, возвращаясь к делу. — Ты вызвал меня среди ночи не для того же, чтобы вспоминать старые переправы. Волконский не ответил сразу. Он медленно, с каким-то особым спокойствием, повернулся в кресле, взял со стола потрёпанную карту, повертел её, положил обратно. Потом поднял глаза. — Разговор долгий будет. — сказал он. — Не любишь, когда тянут кота за хвост, знаю. Но тут без этого нельзя. Он сделал паузу, словно собирался с мыслями. — Давай сначала чего-нибудь выпьем. Чай, кофе. Закуски там какие-никакие. А потом и поговорим. Алексей хотел было возразить, но передумал. Волконский не из тех, кто переводит разговор на пустяки без причины. Если предлагает чай — значит, действительно будет долго. — Кофе. — сказал Алексей. — Крепкого. И если есть орешки — не откажусь. Волконский усмехнулся. В этой усмешке мелькнуло что-то мальчишеское, почти озорное, совсем не вязавшееся с его генеральскими погонами и сединой на висках. — Орешки, говоришь? — он повернулся к двери и повысил голос. — Эй, там! Кто дежурный? Дверь приоткрылась, показался вестовой. — Ваше высокопревосходительство? — Принеси-ка кофе. Крепкого, чтобы ложка стояла. И орешков. Солёных, какие в буфете остались. И печенья, если есть. — Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Вестовой исчез, и дверь закрылась. Волконский снова повернулся к Алексею, но теперь его лицо стало серьёзнее, словно он обдумывал что-то важное, решал, с чего начать. — Скажи. — спросил он невзначай, почти между прочим. — Ты в тот раз, как вернулся из Кантерлота, заходил к поручику ударной роты? С которым вы вместе в Азии были? Алексей на мгновение замер. Вопрос был неожиданным, но Волконский задал его так естественно, словно речь шла о погоде или о плохом снабжении. — Был. — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зашёл поговорить. Старый знакомый всё-таки. Не виделись с той самой Азии. — И о чём говорили? — Волконский взял со стола ручку, покрутил её в пальцах, положил обратно. Жест был спокойным, почти ленивым, но Алексей чувствовал, что за этим скрывается внимательное, цепкое наблюдение. — Так, о том о сём. — пожал плечами Алексей. — О войне, о службе. Он рапорт мой взялся передать тебе, когда тебя не было. Чтобы я не ждал. — А выпить не предлагал? — Предлагал. Я отказался. Волконский кивнул, и в этом кивке было что-то одобрительное, почти отцовское. — Хорошо. — сказал он. — Значит, просто старый знакомый. — Просто старый знакомый. — подтвердил Алексей. Больше Волконский ничего не спросил. Принял ответ как должное, без дальнейших расспросов. Алексей не знал, что именно генерал-лейтенант хотел услышать, но понял главное: вопрос был проверкой. Не лжи, а искренности. В дверь постучали, и вестовой внес поднос. Кофе в двух больших кружках — густой, чёрный, пахнущий жжёными зёрнами. Орешки в миске, солёные, с белыми прожилками соли на треснувшей кожуре. Печенье — несколько штук, уложенных на бумажную салфетку. — Спасибо. — сказал Волконский. — Оставь. Вестовой поставил поднос на край стола, поклонился и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Волконский пододвинул одну кружку к Алексею, взял другую себе. Сделал глоток, моментально поморщившись. То ли от горечи, то ли от того, что кофе был слишком горячим. Алексей последовал его примеру. Кофе обжёг горло, разлился по телу теплом, и вместе с этим теплом пришло какое-то странное успокоение. — Хороший кофе. — сказал Алексей, отставляя кружку. — Давно такого не пил. — В Кантерлоте, поди, чаи с принцессами распивали? — усмехнулся Волконский. — Не поверишь — сидр. И пирожные с сеном. Волконский хмыкнул, покачал головой. Потом взял орешек, покрутил его в пальцах и отправил в рот. — Ладно. — сказал он, жуя. — Раз уж мы с тобой за кофе сидим и орешками закусываем, давай к делу перейдём. Время, знаешь ли, не резиновое. Алексей выпрямился на стуле, положил руки на колени. Внутри всё сжалось в ожидании. — Слушаю, ваше высокопревосходительство. — сказал он. Волконский поставил кружку на стол, сцепил пальцы в замок. — Для тебя я, Алексей, сейчас не высокопревосходительство. — сказал он тихо. — Для тебя я — Дмитрий. Понял? Алексей кивнул. — Понял. — Тогда слушай. — Волконский наклонился вперёд, и в глазах его зажёгся тот самый холодный, расчётливый огонь, который Алексей так хорошо знал. — Дело, которое я тебе предложу, будет не из лёгких. Но выбирать тебе, как всегда, никто не будет. Потому что другого такого человека, как ты, у меня нет. Он замолчал, давая Алексею время осмыслить услышанное. За окном выл ветер и где-то далеко, за укрепрайоном, слышались приглушённые хлопки — то ли выстрелы, то ли работа артиллерии. Ночь продолжалась и разговор, судя по всему, только начинался. — Дела у нас, Алексей, в последние дни начинают разворачиваться. — сказал он негромко. — И не в ту сторону, которую мы все ожидали. Он взял верхний лист, плотный, с машинописным текстом и несколькими пометками от руки, и протянул его Алексею. — Читай. Потом поговорим. Алексей взял бумагу, поднёс к свету керосиновой лампы. Донесение с запада, от одного из полков, расквартированных у дальних рубежей. Почти месяц назад они двинулись дальше, на закат, надеясь расширить контролируемые территории. Но вместо плодородных земель или новых поселений их встретила пустошь. «Земля бесплодна. — говорилось в донесении. — Растительности практически нет. Следов жизни не обнаружено. Вода в источниках непригодна для питья даже после кипячения. Личный состав отмечает общее угнетённое состояние, участились случаи головокружений и тошноты. Полк не может продвигаться дальше без пополнения запасов и дополнительного медицинского обследования». Алексей перевернул лист. На обороте оказалась топографическая карта, с нанесёнными отметками. На западе, за полосой пустоши, кто-то красным карандашом обвёл несколько округлых образований, похожих на вытянутые холмы или небольшие горы. Рядом приписка от руки: «Ульи. Не горы. Требуется артиллерийская поддержка». Следующее донесение было от разведроты, которую выслали на разведку этих образований. Алексей пробежал глазами убористый текст: «При ближайшем рассмотрении объекты представляют собой гигантские каменные постройки высотой до двухсот метров. Материал — неизвестный, напоминает застывшую лаву, но твёрже гранита. Поверхность имеет множество входов и выходов, расположенных по спирали. Внутри разветвлённая система туннелей. На окраинах объектов обнаружены насекомоподобные существа, внешне напоминающих пони, но с хитиновыми панцирями, фасеточными глазами и дополнительными конечностями. При приближении проявляют агрессию. Огонь на поражение». Третье донесение было уже от артиллерийского полка. «Обстрел улья №3 продолжается двадцать восемь суток. Стены демонстрируют высокую прочность. Прямые попадания тяжёлыми снарядами вызывают локальные обрушения, но не разрушают структуру целиком. Насекомоподобные пони после каждого обстрела восстанавливают повреждённые участки в течение нескольких часов. Потери личного состава — трое убитых, семеро раненых при попытке приближение одного из расчётов к улью. Задача: создать нейтральную зону на границе с бесплодными землями. Сроки: неопределённо». Алексей отложил западные бумаги. Дмитрий, не говоря ни слова, подвинул к нему следующую стопку — с юга. Здесь было несколько рапортов от командиров патрульных рот, расквартированных вдоль границы с Эквестрией. Первый — самый старый, датированный ещё началом месяца: «Население приграничных территорий (пони) проявляет неспокойствие. Зафиксированы попытки перехода границы в ночное время. Патрули усилены. Рекомендуется провести превентивное перемещение местных жителей вглубь новой губернии». Второй рапорт — неделю спустя: «Операция по перемещению населения завершена. Жители пяти деревень переведены в специально оборудованные лагеря в двадцати верстах от границы. Сопротивления не оказывали. Патрулирование границы осуществляется ежедневно. Зафиксированы три случая исчезновения патрульных групп — две по три человека, одна из пяти. Следов боя не обнаружено. Причины устанавливаются». Третий рапорт — самый свежий: «Исчезновения продолжаются. Потеряна связь с патрульной группой фельдфебеля Шатрова. В район направлена разведрота. Среди личного состава распространяются слухи о нечистой силе. Прошу прислать полкового священника для проведения бесед с солдатами. Также необходимо пополнение — трое убитых, четверо пропавших без вести за последнюю неделю». Алексей поднял глаза на Дмитрия. Тот молча кивнул на следующую папку — с востока. Здесь были карты побережья, испещрённые синими пометками, и несколько донесений от флотских офицеров. Алексей пробежал их одно за другим. «Океан штормит четвёртую неделю. Волны достигают высоты десяти метров. Побережье размыто, дороги разрушены. Высадка десанта невозможна. Корабли не могут подойти ближе двадцати миль. Потерь среди личного состава нет, но два катера сорвано с якорей и унесено в открытое море. Связь с ними потеряна». «Шторм не прекращается. Метеослужба не может дать прогноз — местные условия не поддаются анализу. Экипажи несут вахту в усиленном режиме. Отмечены случаи морской болезни даже у опытных матросов. Настроение подавленное». «Что находится за океаном — неизвестно. В хорошую погоду (редкие просветы между штормами) на горизонте не видно ничего, кроме воды. Предположительно, за океаном может быть другой материк, но подтверждений нет. Рекомендую временно свернуть активные действия на восточном направлении до улучшения погодных условий». Алексей отложил восточные бумаги. На столе осталась последняя папка — самая тонкая, с чёрной пометкой на обложке. Дмитрий заметил его взгляд и покачал головой. — Север. — сказал он коротко. — Тебе пока не нужно это знать. — Понял. — кивнул Алексей. — Не всё положено знать поручику. — Дело не в чине. — Дмитрий посмотрел ему прямо в глаза. — Дело в том, что эту информацию я и сам до конца не понимаю. А говорить то, в чём не уверен, я не привык. Алексей не стал спорить. Он отодвинул папки на край стола, взял остывшую кружку с кофе, сделал глоток. Горький, почти противный вкус обжёг нёбо. Ситуация, которую он только что изучил, складывалась неважно. На западе — бесплодные земли и ульи с насекомоподобными тварями, которых приходится обстреливать месяц, чтобы создать нейтральную зону. На юге — усиленные патрули, исчезновения людей и согнанное в кучу местное население, которое в любой момент может взбунтоваться или сбежать. На востоке — океан, который не даёт высадиться и разведать новые земли. И только о севере — тишина. Такая плотная, что она казалась почти осязаемой. Алексей поднял взгляд к окну. За толстым, заиндевевшим стеклом ничего не было видно — только чернота ночи, изредка прорезаемая слабыми вспышками. Где-то там, за укрепрайоном, продолжалась война. Та, о которой не пишут в газетах. Та, в которой нет победителей. И вдруг опять. То самое чувство, которое преследовало его по пути в штаб. Ощущение чужого взгляда, чьего-то присутствия за спиной. Оно ударило по сознанию резко, как удар под дых. Алексей напрягся, но не обернулся. Не дёрнулся. Только медленно, очень медленно, опустил кружку на стол и поднял взгляд на Дмитрия. Генерал-лейтенант сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок, и смотрел на него. Взгляд его был спокойным, ожидающим. Он явно ждал вопроса. В кабинете было тихо. Только часы на стене отмеряли секунды, да где-то далеко, за окном, продолжал выть ветер. Алексей сделал глубокий вдох, подавляя дрожь, и спросил: — Что от меня требуется? Дмитрий медленно, очень медленно, улыбнулся. Улыбка была нерадостной — скорее, жёсткой, как приговор. — А вот об этом… — сказал он. — мы сейчас и поговорим. Мысль пришла сама собой, без усилий, почти как неизбежность. Север. Туда его и пошлют. Туда, где ничего не известно, где даже генерал-лейтенант не рискует говорить вслух. В первый раз был Кантерлот и то чудо, что он вернулся живым. Теперь, видимо, настал черёд нового чуда. Алексей уже приготовился услышать приказ, уже внутренне собрался, поджал губы, выпрямил спину. Он ждал слов «Север», «разведка», «особое задание». Ждал и почти смирился. Дмитрий помолчал ещё немного, глядя на него поверх сцепленных пальцев. Потом заговорил — негромко, спокойно, будто речь шла о чём-то совсем обыденном. — Собирайся, Алексей. Поедешь на запад. Усилишь один из полков. У них там дела хуже, чем в рапортах пишут. Люди устали, офицеры выдохлись. Нужен свежий взгляд и твёрдая рука. Алексей моргнул. На секунду ему показалось, что он ослышался. — Запад? — переспросил он. — Запад. — подтвердил Дмитрий. — Ульи, эти насекомые, бесплодные земли. Знаю, не самый приятный вариант, но другого нет. Алексей молчал. В голове смешалось всё — и ожидание севера, и внезапное облегчение, и какое-то странное, почти детское недоумение. Он думал, что его пошлют туда, где темно, где нет ни карт, ни донесений, где каждый шаг может оказаться последним. А Дмитрий предлагал запад. Тяжёлый, изматывающий, но понятный. С врагом, которого можно обстреливать из гаубиц, с окопами, с артиллерийскими дуэлями. — Я думал… — начал Алексей и замолчал. — Думал, я пошлю тебя на Север? — Дмитрий усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Нет, Алексей. Я не собираюсь посылать друга во второй раз в неизвестность. В первый раз… — он сделал паузу, подбирая слова. — в первый раз произошло чудо. Ты вернулся из Кантерлота живым. И не просто живым — здоровым, почти невредимым. Я тогда каждый день ждал известий, что тебя больше нет. Каждую ночь не спал, проклиная себя за то, что согласился на эту авантюру. Он отвернулся к окну, к той черноте, за которой ничего не было видно. — Чудеса, Алексей, случаются раз в жизни. Во второй раз — это уже не чудо, это безрассудство. Я не хочу тебя хоронить. Ни здесь, ни где-либо ещё. Поэтому — запад. Там хотя бы понятно, что делать. Алексей хотел что-то сказать, но Дмитрий не дал. Он повернулся обратно, посмотрев прямо в глаза. — И ещё. Теперь ты будешь командовать батальоном. Алексей замер. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, почти осязаемое. Батальон. Не рота, не полроты — целый батальон. Три, а то и четыре сотни штыков. Пулемётные взводы, артиллерийский расчёт, обоз, связь. Люди, которых нужно вести за собой. Люди, чья жизнь ляжет на его совесть. Он поднялся со стула — резко, даже не заметив, как отодвинул тяжёлое дерево. Встал в полный рост, будто перед строем. Колени чуть дрожали, но не от страха — от напряжения, от того, что внутри всё сжалось в тугой узел. — Штабс-капитан. — сказал Дмитрий, и в голосе его не было вопроса. Утверждение. Приказ. — Поздравляю, Алексей. Ты это заслужил. Алексей открыл рот, закрыл. В голове пронеслось то, о чём он старался не вспоминать. Азия. Тот бой у переправы, когда он приказал отходить, а не удерживать позицию. Трибунал, который собрали за одну ночь. Капитанские погоны, которые с него сорвали, и холодный, безжалостный приговор: понижение до поручика. Ссылка в штрафную роту, если бы не Дмитрий. Если бы не старый друг, который тогда ещё не был генерал-лейтенантом, но уже имел вес. Он вытащил его, пристроил в свою дивизию, дал шанс. Сказал тогда: «Живи. Докажи, что ты не просто упрямый дурак, а офицер». С того дня прошло несколько лет. Алексей доказывал — не словами, не рапортами, а делами. Каждая вылазка, каждый бой, каждый рискованный манёвр — всё это работало на то, чтобы стереть пятно с послужного списка. И сейчас, в этом кабинете, посреди чужого мира, под вой ветра и мерный стук часов, старый друг возвращал ему то, что он потерял. — Штабс-капитан. — повторил Алексей тихо, пробуя слово на вкус. — Я даже не знаю, что сказать. — Скажи «спасибо» и садись. — буркнул Дмитрий, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Разговор ещё не окончен. Алексей медленно опустился на стул. Пальцы всё ещё слегка дрожали, и он спрятал их под стол, чтобы Дмитрий не заметил. — Когда ехать? — спросил он. — Через два дня. У тебя есть время подготовиться, попрощаться с ротой, передать дела. На западе ждут. Сразу предупреждаю — легко не будет. Полк потрёпан, моральный дух низкий. Твоя задача — поднять людей, наладить оборону, по возможности расширить нейтральную зону. — А ульи? — спросил Алексей. — Их так и будут обстреливать? — Пока да. Но, возможно, потребуется штурм. Не сейчас, позже. Когда подойдут свежие силы. А пока — держать позицию и не лезть на рожон. Дмитрий замолчал, давая Алексею время переварить услышанное. Потом взял со стола кружку, отхлебнул давно остывший кофе, поморщился. — Я тебя, Алексей, не просто так повышаю. — сказал он, ставя кружку обратно. — Батальон — это ответственность. Люди, техника, боеприпасы, связь. Всё это теперь на тебе. Я знаю, что ты справишься. Ты всегда справлялся. Даже когда ошибался — справлялся. — А если не справлюсь? — спросил Алексей. — Справишься. — отрезал Дмитрий. — Не мне тебя учить, что такое офицерская честь. Они помолчали. Тишина в кабинете стала другой — не напряжённой, не тревожной, а какой-то усталой, почти домашней. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды. За окном всё так же выл. — Спасибо, Дмитрий. — сказал Алексей. Просто, без лишних слов. — За всё. — Не благодари. — ответил тот. — Лучше вернись живым. С батальоном. Понял? — Понял. — Тогда ступай. Готовься. Через два дня в путь. Алексей поднялся, одёрнул китель. На пороге обернулся. — А Север? — спросил он. — Там что, ничего не будет? Дмитрий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Север… — сказал он. — подождёт. А может и нет. Но это уже не твоя забота. Иди, Алексей. Отдыхай. Завтра будет трудный день.