Глава 7: Природа вины

Керосиновые лампы чадили ровно, без копоти, и их жёлтый свет ложился на массивный дубовый стол ровными кругами. Стол был завален бумагами — папками, картами, нераспечатанными пакетами, листами с колонками цифр. Вдоль стола, плечом к плечу, стояли капитаны. Сорок три человека в полевой форме, при оружии, с лицами, на которых застыло напряжённое ожидание. Никто не курил — папиросы были зажаты в пальцах, но не прикуривались. Никто не перешёптывался — только взгляды скользили по соседям, встречались и расходились. Все эти взгляды были устремлены на одного. Докладчик стоял у противоположного конца стола, спиной к большой карте западного направления. Его фуражка лежала на краю, рядом с пустым стаканом. Гимнастёрка расстёгнута у ворота, рукава закатаны до локтей. Он держал в руке сложенный лист бумаги, но не заглядывал в него, говорил наизусть. Голос был негромким, но в тишине блиндажа его было слышно каждому. — Господа капитаны. Сегодня, двадцать первого февраля тысяча девятьсот тридцать второго года, завершился марш на запад. Он выждал пару секунд, обводя взглядом присутствующих. — Русская Императорская Армия не смогла достичь полного захвата бесплодных земель. В данный момент действует массовый артиллерийский обстрел ульев. Бетон, сталь и химия — всё, что у нас есть, падает на них уже четвёртые сутки. Результат пока неудовлетворительный. Но вопрос, который я хочу задать вам, господа, и себе в первую очередь: нужно ли считать это провалом? Он положил лист на стол, придавил его ладонью. — Я не буду просить отвечать сейчас. Я просто изложу цифры и факты. А после каждый решит для себя. Капитан взял верхнюю папку, открыл, пробежал глазами первые строки, хотя знал их наизусть. — За всё время проведения марша было выделено триста пятьдесят шесть тысяч солдат. Полки, батальоны, инженерные части, артиллерийские дивизионы. Большая часть личного состава — ветераны европейской и азиатской кампаний. Молодые пополнения прошли ускоренную подготовку здесь, за Вратами. На момент входа в бесплодные земли все подразделения были полностью укомплектованы. Он перевернул страницу. — Русская Императорская Армия занимала позиции по всей территории бесплодных земель. От южных холмов до северных предгорий. Фронт растянулся на сто двадцать вёрст, глубина — до семидесяти. Били по туннелям. Использовали дымовые шашки, чтобы выкурить тварей из нижних ярусов. На выходе встречали пулемётным огнём. Сжигали гнёзда дотла — напалм, огнемёты, тротиловые шашки в шахты. Отрезали ульи друг от друга. Взорвали три перемычки в скальных породах, нарушили сообщение между северной и центральной группами. Голос докладчика стал чуть громче. — И разбомбили львиную часть каждого улья. Авиация работала в три смены. Бомбили фугасными, осколочными, фосфорными. В некоторых местах земля горела три дня. Он взял со стола стакан, глотнул воды. — Солдаты Русской Императорской Армии, господа, ценой в шесть тысяч убитыми и тринадцать тысяч ранеными смогли нанести существенный удар по врагу. Повторяю: существенный. Ульи потеряли значительную часть активной живой силы. Уничтожены три королевы — точно установлено, по двум идёт проверка. Туннельная система южного направления разрушена на несколько вёрст вглубь. Враг не может перебрасывать резервы между центральным и западным ульями. Докладчик понизил голос, и капитанам пришлось податься вперёд, чтобы не пропустить ни слова. — Но это удар, который мы не дожали. Суммарные потери в девятнадцать тысяч — это терпимые потери всего западного наступления. Девятнадцать тысяч из трёхсот пятидесяти шести. Меньше шести процентов. Для такой кампании — это мало. Но потеря каждого солдата — это потеря его опыта, его умений, его глаз. Он обвёл взглядом стол. — Атака начала сбавлять обороты на второй неделе. У улья с самой высокой концентрацией живой силы врага. Того самого, который на карте обозначен как объект «Цитадель». Мы подошли к нему на расстояние артиллерийского выстрела и... встали. Танки не могли пройти по размокшей глине. Пехота выдохлась после четырёх дней непрерывных штурмов. Резервов не хватало, чтобы закрывать прорехи. Но это не значит, что нас разбили. Мы просто упёрлись в стену. Капитан взял со стола папиросу, повертел в пальцах, положил обратно. — Улей «Цитадель», как выяснилось, был крайне укреплённым районом. Со множеством усилений и тайных троп со стороны врага. Троп, о которых мы не знали. Которые не были нанесены ни на одну карту. Враг заранее подготовился к длительной осаде. Запасы провианта у них были минимум на полгода. Система вентиляции позволяла находиться под землёй без выхода на поверхность. И, самое неприятное, господа, они умеют восстанавливать разрушенные ходы быстрее, чем мы их обрушиваем. Он опёрся руками о стол, наклонился вперёд. — Так нужно ли считать это провалом? Я не знаю. Знаете вы. Мы потеряли девятнадцать тысяч. Это много, но это не катастрофа. Мы нанесли урон, который враг не восполнит до конца года. Мы заставили его зарыться в землю, отказаться от активных действий на других участках. Мы показали, что русская сталь и русская кровь стоят дороже, чем все их ульи вместе взятые. Докладчик выпрямился, взял фуражку. — Доклад закончен. Господа капитаны, прошу высказываться. Тишина продержалась ещё несколько секунд. Кто-то пошевелился, переступая с ноги на ногу. Кто-то взял со стола лист, чтобы получше рассмотреть. Лампы шипели, за стеной глухо ухали орудия. Но никто не произнёс ни слова. И тогда первый из капитанов поднял руку. ***** Солнечные лучи еле пробивались сквозь плотно задёрнутые шторы. Они не столько освещали спальню, сколько делили её на две неравные половины — узкие золотистые полосы на полу, ещё более густой сумрак в углах и у дальней стены, где висели пейзажи в тяжёлых рамах. Воздух был тёплым, чуть спёртым от долгой ночи, пахло воском, старой тканью и чем-то едва уловимым, что никак не вязалось с привычным убранством. Алексей лежал на спине, дышал ровно и глубоко, и ничего не нарушало его покоя. С улицы, сквозь оконные стёкла, доносился многоголосый гул. Десятки голосов — мужских, женских, детских — сливались в единый, ровный шум, похожий на дальний прибой. Было в этом звуке что-то успокаивающее, почти домашнее. Люди разговаривали, перекликались, смеялись. Где-то скрипнули ворота, где-то звякнуло ведро. Жизнь шла своим чередом, не требуя от Алексея ни участия, ни даже внимания. Он спал, и сон его был глубоким, без сновидений, без тревог — таким, каким спят только после долгой дороги или когда знают, что утро никуда не торопит. Чей-то мужской голос выделился из общего шума. Громкий, раскатистый, он ворвался в спальню через неплотно прикрытую форточку и, кажется, даже заставил задребезжать стёкла. Алексей шевельнулся, нахмурился во сне, но не проснулся. Голос повторился — уже ближе, уже настойчивее. Кто-то звал кого-то, перекрывая остальных, и в этом зове было столько жизни и силы, что тишина спальни не выдержала. Алексей перевернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка, замер на мгновение... и открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Взгляд скользил по потолку — белёному, с лепниной по краям, по стенам, обитым тканью цвета слоновой кости, по тяжёлым шторам, в щели между которыми врывались солнечные лучи. Потом опустился ниже, на изножье кровати с резными столбиками, на свой мундир, аккуратно повешенный на спинку стула. Комната постепенно обретала знакомые очертания. Это была его спальня. Та, в которой он жил, когда бывал в городе. Та, где всё стояло на своих местах уже много лет. С улицы снова донёсся тот самый мужской голос, но теперь Алексей уже не пытался его игнорировать. Он приподнялся на локте, потёр лицо ладонью, зевнул. Голова была ясной, тело — тяжёлым, но отдохнувшим. Он не помнил, когда в последний раз спал так крепко. Наверное, ещё до того, как перешагнул Врата. Через пару мгновений он уже стоял на ковре босыми ногами и медленно, со смаком потягивался, закинув руки за голову. Потом опустил их, взял со стула рубашку, начал одеваться. Движения были неторопливыми, почти ленивыми. Он не спешил. Впереди был целый день, и этот день обещал быть спокойным. Взгляд его скользил по комнате, цеплялся за привычные вещи — за письменный стол у окна, за пепельницу с окурком, за книгу, оставленную на подоконнике. Всё было как всегда. Всё дышало покоем и уютом. Но когда он повернулся, чтобы достать из шкафа сапоги, что-то заставило его замереть. Вторая половина кровати. Та, что оставалась позади, когда он вставал. Простыня на ней была смята. Не так, как если бы кто-то просто прилёг на минуту — нет, основательно, по-настоящему. Подушка хранила вмятину, одеяло было сбито в ногах. Кто-то спал здесь этой ночью. Рядом с ним. Алексей нахмурился. Он напряг память, но утро не вернуло ему ни лиц, ни разговоров, ни даже ощущения чужого тепла рядом. Ничего. Только эта скомканная простыня и пустота. Он перевёл взгляд на прикроватную тумбочку. Там стояла ваза. Раньше её здесь не было. Тонкая, из тёмного стекла, она изящно изгибалась, и в ней — целый букет. Цветы, каких он никогда не видел. Лепестки их были плотными, почти металлическими на вид, и цвет их нельзя было назвать ни синим, ни фиолетовым, ни чёрным. Это был цвет ночи. Глубокой, звёздной, той, что бывает только вдали от городов, когда луна скрыта за тучами, а млечный путь рассыпан от края до края. Цвет яркой ночи. Алексей смотрел на них, и где-то глубоко внутри шевелилось смутное, неуловимое чувство — будто он уже видел эти цветы раньше. Или ему о них рассказывали. Или он дышал этим же запахом во сне. Он провёл рукой по лицу, проверил, не снится ли ему всё ещё. Нет. Простыня оставалась смятой, цветы стояли в вазе, а в воздухе витал тот самый, чужой, незнакомый аромат. Разве он говорил прислуге добавить новых цветов? Он вообще редко давал такие распоряжения. И уж точно не просил ставить букеты на тумбочку у кровати. Алексей сделал шаг к окну, отдёрнул штору. Солнце ударило в глаза, и он прищурился. На улице, внизу, толпились люди. Они шли по своим делам, разговаривали, торговались, пересмеивались. Всё было реальным. Слишком реальным для сна. Он обернулся, посмотрел на кровать, на смятую простыню, на подушку, которая всё ещё хранила чужую форму. Потом на цветы. Они стояли молча, не шевелились, не осыпались. И в этом молчании было больше ответов, чем в любых словах. Алексей глубоко вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул. Потом отошёл от окна, достал сапоги и начал обуваться. Ему предстоял долгий день. И этот день, как он теперь понимал, только начинался. Закончив с обувью, Алексей поднялся, одёрнул гимнастёрку и толкнул дверь. Коридор, в который он вышел, был просторным, с высоким потолком и стенами, выкрашенными в тёплый, приглушённый тон. Слева и справа висели картины — портреты, пейзажи, батальные сцены. Между ними, на небольших кронштейнах, расположились военные трофеи. Ножи в ножнах, непривычной формы кинжалы, несколько сабель с тёмными, почти чёрными лезвиями. Чуть дальше — небольшая ваза, расписанная чуждыми узорами, и два подсвечника из металла, похожего на серебро, но с зеленоватым отливом. Алексей скользнул по ним равнодушным взглядом. Всё это он видел уже не раз. Трофеи вешали, снимали, перевешивали, но его они давно перестали занимать. Он хотел пить. И есть. Горло пересохло после сна, а в животе приятно ныло от пустоты. Вчера, кажется, он говорил прислуге, чтобы купили пирожных. Думал, могут зайти гости. Кто именно — теперь не вспомнить, но сам факт того, что сладости где-то здесь, придавал утру приятную определённость. Чай, горячий, крепкий, с парой кусочков сахара, и небольшое пирожное. Хорошее начало дня. Алексей слабо усмехнулся собственным мыслям и зашагал дальше. Коридор плавно поворачивал, выводил к широкой лестнице с резными перилами из тёмного дерева. Ступени скрипели, но привычно, по-домашнему. Он спускался не спеша, перебирая в голове дела. День обещал быть свободным, и от этого на душе становилось легко. Всего через пару минут он оказался в гостиной. Комната была обставлена добротной мебелью — диваны с округлыми спинками, низкий столик перед камином, кресла с подлокотниками, в которых удобно сидеть с книгой. Камин не горел, но угли ещё тлели, и воздух хранил слабый, уютный жар. Пирожные нашлись сразу. Они лежали на столике, на резном блюде, прикрытые салфеткой. Рядом стоял чайник с чаем, пара чашек и сахарница. Видимо, прислуга уже всё приготовила, догадавшись, что хозяин захочет позавтракать. Алексей уже собирался сесть в кресло, как вдруг заметил нечто непривычное. Цветы. Те самые, что стояли у него в спальне, теперь заполнили и гостиную. Их было много. Они занимали подоконник, стояли в напольных вазах, теснились на каминной полке. Те же плотные лепестки, тот же глубокий, почти живой цвет ночи. Кто-то сменил все букеты в доме. Алексей нахмурился, но раздумывать не стал. Вместо этого взгляд его скользнул дальше, на стены. Новые картины. Три полотна, которых он раньше здесь не видел. Они висели рядом, на уровне глаз, в простых деревянных рамах. Первая. Алексей узнал себя сразу. Он стоял в Кантерлотском дворце, на приёме. Вокруг мелькали силуэты пони, но они были размыты, едва намечены, словно художник нарочно отвёл им второстепенную роль. Сам Алексей был изображён откуда-то сверху. Вид сверху на его фигуру, на фуражку в руке, на тёмный мундир, на то, как он застыл у колонны, глядя в зал. Взгляд его был напряжён, собран. Художник подметил даже тени под глазами, даже ту руку, что чуть сжата в кулак. Портрет был не просто узнаваем — он был живым. Вторая картина. Ночной сад. Тот самый, где он разговаривал с Луной. Тёмные кусты, серебристый свет далёких звёзд, и он — Алексей — стоит на дорожке, подняв лицо к небу. Или к кому-то, кто выше его. Фигура собеседницы осталась за пределами холста, но её присутствие угадывалось в тени, падающей на траву, в чуть согнутой позе Алексея, в том, как его рука тянется вперёд, словно к кому-то невидимому. Третья. Он погружается в броневик. Рядом суетятся солдаты в шинелях, кто-то подаёт винтовку, кто-то смотрит в небо. Алексей уже одной ногой на подножке, голова повёрнута назад, лицо напряжённое, хмурое. Сверху, с высоты полёта аэроплана, открывается вид на колонну, на дым над горизонтом, на грязную, изрытую дорогу. Картина была выписана до мельчайших деталей — каждый шов на шинели, каждый блик на броне. И снова он. Только он. Алексей стоял перед этими тремя полотнами и не мог отвести взгляд. Кто их написал? Кто мог видеть эти сцены? Он не помнил, чтобы позировал художникам. Не помнил, чтобы в Кантерлоте кто-то рисовал его с высоты. Не помнил ночного сада в красках. Но картины были здесь. Они висели на стенах его дома. И тут он почувствовал привкус крови на губах. Металлический, солоноватый. Он провёл языком, и язык коснулся чего-то горячего. Рука сама поднялась, пальцы нащупали мокрое, что вытекало из носа. Алексей отвёл руку, посмотрел на пальцы. Они были красными. Кровь капала на пол, на мундир, на белую рубашку. Потом пришла боль. Не резкая, не оглушающая — глубокая, пульсирующая. Она засела где-то в затылке и начала растекаться, заполняя голову. В висках застучало. Стук оказался ровным, настойчивым, словно кто-то бил молоточком по наковальне внутри черепа. Алексей пошатнулся, схватившись за спинку кресла. Мир перед глазами задрожал, но не поплыл — пока нет. А потом он услышал голос. Женский. Тёплый, чуть виноватый. Он раздался у него за спиной, так близко, что можно было различить мягкое дыхание. — Прости, я не рассчитала немного силы. Пауза. Алексей попытался обернуться, но шея не слушалась. — Тебе нужно отдохнуть. — продолжал голос. — Скоро всё будет хорошо. Ты только не бойся. Он так и не успел повернуться. Мир перед глазами качнулся, потерял резкость, распался на тёмные и светлые пятна. Боль в голове стала отдаляться, уходить куда-то вглубь, словно её накрыли толстым слоем ваты. Последнее, что он запомнил — это запах. Тот самый, от цветов. Глубокий, ночной, чужой. Потом была только тьма. ***** Хруст хитина под сапогом прозвучал сухо и отрывисто, как щелчок сухой ветки. Штабс-капитан замер на месте, не донеся ногу до следующего шага. Он опустил взгляд — под подошвой лежала наполовину утонувшая в грязи туша твари. Панцирь треснул, из-под него вылезало что-то беловатое, студенистое. Офицер поморщился, но не отдёрнул ногу. Вместо этого он перевёл взгляд выше — на останки, которые валялись здесь, наверное, уже несколько дней. Лапы с хитиновыми наростами, бесформенное тело, голова без глаз — их, видимо, выбили ещё при штурме. Рядом послышались быстрые, уверенные шаги. Поручик подошёл и встал чуть сзади, не мешая, но и не прячась. Он вопросительно посмотрел на штабс-капитана — что делать, куда идти, какие приказы. Лицо его было спокойным, но взгляд бегал по сторонам, отмечая каждую мелочь. — Пятая рота полностью расквартирована на новой позиции. — доложил поручик негромко. — Люди размещены, техника на месте. Ждём новых приказов. Штабс-капитан кивнул. Он оторвал подошву от хитинового панциря, стряхнул налипшую грязь о край дощатого настила. — Передай командиру пятой роты, чтобы занялись расчисткой земли от трупов. Всё, что осталось от этих тварей, собрать и сжечь. Не хватало ещё подхватить какую-нибудь заразу. Пусть сделают сегодня же. — Так точно. — поручик коротко вскинул руку к фуражке, развернулся и быстрым шагом направился к группе солдат, копошившихся у ближайшего броневика. Штабс-капитан остался один. Он поднял глаза и медленно повёл головой, осматривая местность. Вокруг простиралась пустошь. Сегодня она выглядела почти спокойной — если не считать воронок от снарядов, перепаханной гусеницами земли и чёрных подпалин, оставшихся после огнемётов. Небо было низким, серым, затянутым плотной пеленой облаков. Ни солнца, ни просвета. Только ровный, рассеянный свет, от которого некуда было спрятаться. Прямо перед ним, шагах в трёхстах, тянулась грунтовая дорога, разбитая колёсами и гусеницами до состояния месива. По ней, урча моторами, ползли грузовики. Борта у многих были пробиты осколками, брезент изодран. В кузовах сидели солдаты, с ногами, свешенными наружу, с винтовками, зажатыми между колен. Кто-то курил, кто-то дремал, уронив голову на грудь. Грузовики шли с интервалом в несколько десятков метров, и каждый следующий окутывался выхлопной дымкой, которая долго не рассеивалась в холодном, сыром воздухе. Дальше, ближе к горизонту, виднелись фигуры пеших солдат. Они маршировали не в ногу — усталость уже давно убила парадную выправку. Шли просто, споро, неся винтовки на плече. Роты растянулись длинными цепочками, одна за другой. Иногда слышались команды — отрывистые, хлёсткие, заставлявшие людей ускоряться. Строевые унтера, стоявшие на обочинах, следили, чтобы никто не отставал. Совсем далеко, на самом краю видимости, что-то мелькнуло. Штабс-капитан прищурился. Эскадроны. Кавалерия шла рысью, кони неслись плотной группой, и над ними взлетали клочья пены и грязи из-под копыт. Всадники сидели в сёдлах с лёгкой расслабленностью, но винтовки за спинами были пристёгнуты, шашки на боку — всё наготове. Они исчезли за холмом так же быстро, как и появились. Только дробный топот ещё несколько секунд доносился с той стороны, а потом стих. Новое назначение не принесло облегчения. Алексей надеялся, что смена должности хотя бы немного разгрузит голову, даст передышку, позволит вынырнуть из этой бесконечной текучки. Ничего подобного не случилось. Прибавилось только головной боли — и той, что давила изнутри черепа, и той, что копилась в бумагах, приказах, рапортах и бесконечных вопросах, на которые никто не хотел отвечать. Раньше, когда он был просто поручиком, жизнь казалась проще. Рота — сто с небольшим человек. Он знал их всех в лицо, помнил, откуда кто родом, кто женат, кто бобыль. Достаточно было хорошо общаться с другими поручиками — не ссориться, не подсиживать, помогать, когда просят. Знать своего штабс-капитана в лицо, а капитана так и подавно. И поддерживать боевой дух в роте. Это последнее отнимало больше всего сил, но оно было понятным, привычным, почти родным. Солдаты — они как дети. Им нужен твёрдый голос, нужна забота, нужен пример. Алексей умел это давать. Он вырос в этой системе, пропитался ею, и она была ему по плечу. Теперь всё стало иначе. Батальон — это не рота. Четыре роты, плюс пулемётная команда, плюс обоз, плюс связисты, плюс санитары. Почти шестьсот человек. И каждого он уже не знал. Не мог знать. Фамилии мелькали в рапортах, лица сливались в одно серое пятно, и лишь иногда, случайно, чей-то взгляд или голос выхватывал из толпы что-то знакомое. Ответственность — чёрт бы её побрал — стала намного больше. Теперь он отвечал не за сто человек, а за шестьсот. В последнее время он почти не спал. Точнее, спал, но сон не приносил отдыха. Он проваливался в темноту, видел обрывки каких-то картин — не то поле боя, не то город, не то сад при луне — и просыпался разбитым, с тяжёлой головой и сухим ртом. Сегодняшнее утро стало очередным подтверждением тому, что его организм работает на пределе. Тепло разлилось на губах, и Алексей понял, что это не просто так. Рука плавно поднялась, пальцы нащупали что-то мокрое, липкое. Кровь. Снова. Он достал из кармана платок, прижал к носу, запрокинул голову. Кровь текла несильно, но упрямо, пропитывая ткань. Алексей подождал минуту, убрал платок — кровь вроде остановилась. На пальцах остались красные разводы. Он вытер их о штанину, сунул платок обратно. Давление? Перепады атмосферы? Врачи в санчасти говорили что-то про капилляры, про сухость воздуха, про то, что в этом мире вообще всё не так. Алексей кивал, соглашался, но внутри понимал: дело не в погоде. Не в давлении. Не в капиллярах. В последние недели с ним творилось что-то странное. Сны, которые он видел, были слишком реальными. Они не исчезали с пробуждением, оставались где-то на периферии сознания, напоминая о себе в самые неожиданные моменты. Вот и сейчас — он стоял посреди пустоши, вокруг кипела обычная армейская жизнь, а перед глазами всё ещё стояли картины из сна. Тот коридор с гобеленами. Та дверь, которая открылась сама. Тот голос. Женский, тёплый, виноватый. «Тебе нужно отдохнуть. Скоро всё будет хорошо». Алексей помотал головой, прогоняя наваждение. Он не верил в мистику. Не верил в предзнаменования. Всё это — усталость, недосып, перегрузка. Организм просто кричит: остановись, выдохни, поспи нормально. Но где взять на это время? Батальон ждёт приказов. Капитан требует отчётов. Генерал-лейтенант наверняка уже знает о задержках на западном направлении и в любой момент может вызвать к себе. Алексей вытер лицо, глубоко вдохнул. Воздух был холодным, с привкусом пороховой гари и гнилой земли. Он снова окинул взглядом пространство вокруг. Солдаты таскали ящики со снарядами, техники возились с моторами, где-то вдалеке слышалась перебранка. Всё как обычно. Всё как всегда. И только эта глухая, ноющая боль в висках напоминала, что его ресурс не бесконечен. Алексей достал папиросу, прикурил, затянулся. Дым горчил, разгоняя кровь. Он посмотрел на небо — серое, низкое, без единого просвета. Потом перевёл взгляд на горизонт, где медленно ползли грузовики. «Эти сны. — подумал он, — такие реальные...» Далёкий рёв в воздухе лениво привлёк внимание Алексея. Сначала он подумал, что показалось — уши заложило после недавней стрельбы, и в голове гудело своё. Но звук нарастал, становился отчётливее, и вот уже можно было различить ровный, тяжёлый гул моторов. Алексей поднял голову. Высоко в сером небе, почти на самом пределе видимости, шла группа аэропланов. Бомбардировщики, грузные, с широкими крыльями, держали строй. Вокруг них, чуть поодаль, кружили истребители — поменьше, побыстрее, с хищными очертаниями фюзеляжей. Они шли куда-то на запад, медленно, будто нехотя, но неуклонно. Алексей проводил их взглядом. В этом мире аэропланы вообще были редкостью — и не только на западе, а на всех занятых территориях, с самого начала кампании. Причина крылась не в какой-то особой магии или противодействии врага, а в простой нехватке целей. Грифоны и пони никогда не собирались в крупные формирования, не строили плотных колонн, не готовили массированных атак. Они предпочитали малые группы, партизанские вылазки, внезапные налёты из темноты. Бомбить таких врагов с воздуха было почти бесполезно — всё равно что палить из пушки по воробьям. К тому же местность почти не располагала к строительству аэродромов. Ровные, твёрдые площадки попадались редко, а возводить их с нуля приходилось в каждом направлении, теряя время и ресурсы. Вот и получалось, что авиацию использовали эпизодически — в основном для дальней разведки, изредка для ударов по крупным целям, где враг всё же скапливался в достаточном количестве. Но такие вылеты можно было пересчитать по пальцам. Солдаты за Вратами уже привыкли воевать без железных птиц над головой, и каждое их появление вызывало если не удивление, то хотя бы лёгкое любопытство. Как же давно он не видел бомбардировщиков? Алексей наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Последний раз, кажется, ещё на том берегу, до того как... Он начал было вытаскивать из памяти тот день, но воспоминание только тронуло сознание, как вдруг что-то произошло. Кашель пришёл неожиданно. Резкий, сухой, он разорвал тишину изнутри. Алексей согнулся пополам, выпустив изо рта папиросу. Та упала в грязь, зашипела и погасла. Кашель не прекращался, рвал горло, заставлял давиться воздухом. А потом Алексей почувствовал знакомый металлический вкус. Он отнял ладонь от губ — пальцы были в крови. На землю, на грязную, истоптанную землю, упали несколько тёмных капель. — Да что ж это такое. — выдохнул он, выпрямляясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Какой уже пиздец... Кровь шла из горла, не из носа, и это было хуже. Алексей замер, прислушиваясь к себе. Дышалось тяжело, но лёгкие вроде были целы. Кашель понемногу утихал, оставляя после себя саднящую боль где-то глубоко в груди. Он сплюнул остатки крови в сторону, вытер лицо. Мундир на вороте был испачкан, и рукав тоже. Он быстро, насколько мог, привёл себя в порядок — отряхнулся, поправил ремень, застегнул верхнюю пуговицу. Не хватало ещё, чтобы его видели таким. И вовремя. Потому что через несколько секунд Алексей заметил, что к нему направляется кто-то из лазарета. Молодой мужчина в аккуратной гимнастёрке, с белой повязкой на рукаве и красным крестом в круге. Шёл быстро, уверенно, глядя прямо на Алексея. По нашивкам и общей выправке — не простой фельдшер, а старший. Скорее всего, главный доктор батальона. Алексей присмотрелся. На вид тому было лет двадцать семь — двадцать восемь. Молод для такой должности, но кто здесь сейчас не молод. Война быстро состаривает, но ещё быстрее поднимает по карьерной лестнице тех, кто остаётся жив. Доктор подходил всё ближе. На его лице не было ни тревоги, ни спешки — только профессиональное любопытство и лёгкая хмурость. Он заметил, что штабс-капитан вытирал рот, заметил пятна на воротнике, но ничего не сказал. Просто шёл, чуть замедлив шаг, чтобы не выглядеть бегущим. Алексей выпрямился, поправил фуражку, принял обычный свой вид — спокойный, собранный, ничего не случилось. Только рука, которой он держал платок, всё ещё чуть заметно дрожала. Он убрал её в карман, сжал пальцы в кулак. Самолёты уже ушли далеко вперёд, только слабый гул ещё доносился с запада. Алексей проводил их взглядом, потом перевёл взгляд на приближающегося доктора. — Доброго здоровья, ваше высокоблагородие. — сказал тот, поравнявшись, и коротко кивнул. На рукаве его гимнастёрки, помимо красного креста, была ещё одна нашивка — штаб-лекарь. Алексей уже открыл рот, чтобы ответить, но доктор опередил. — Я к вам, господин штабс-капитан. Позволите пару минут? — Доброго здоровья, господин штаб-лекарь. — Алексей кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Время у меня как раз есть. Прошу. Он сделал жест рукой, приглашая доктора пройти чуть в сторону, где было посуше и не так мельтешили солдаты с ящиками. Доктор послушно шагнул следом, оглядываясь по сторонам, но без праздного любопытства — скорее по привычке оценивать обстановку. — Мы с вами, господин штабс-капитан, так и не были представлены друг другу. — сказал доктор, останавливаясь и поворачиваясь лицом к Алексею. — В суматохе назначения, сами понимаете, не до церемоний. Но сейчас, если позволите… — Непременно. — Алексей чуть склонил голову. — Штабс-капитан Орлов. — Батальонный врач Коваленко. — доктор назвался просто, без чинов, и первым протянул руку. Рукопожатие было коротким, но крепким. Ладонь у Коваленко оказалась сухой, тёплой, с мозолями на пальцах — не кабинетный лекарь, привыкший много писать, а тот, кто сам таскает носилки и держит инструменты. Алексей оценил это молча, и доктор, кажется, тоже заметил его взгляд. — Раз уж время есть. — Коваленко расстегнул клапан планшета, висевшего у него на ремне через плечо, и достал несколько бумажных листов, скреплённых вместе. — позволите задать несколько вопросов? Для картотеки. Командир батальона обязан иметь медицинскую карту, заполненную по всем правилам. У вас, насколько я знаю, такой ещё не заводили. — Не заводили. — подтвердил Алексей. — Да и времени не было. — Вот и отлично. Сейчас наверстаем. Коваленко пристроил планшет на сгибе левой руки, правой взял карандаш. Он начал заполнять бумаги, иногда поднимая глаза на Алексея, словно сверяя что-то невидимое. Алексей машинально попытался заглянуть в лист — не из праздного интереса, а по привычке офицера держать всё под контролем. Но разобрать каракули доктора оказалось невозможно. Какие-то закорючки, значки, короткие пометки. Шифр, а не письмо. Он усмехнулся про себя и перестал пытаться. — Начнём с простого. — Коваленко поднёс карандаш к бумаге. — Ваш любимый цвет? Алексей удивился. Вопрос показался странным, почти неуместным среди привычных рапортов о состоянии здоровья. — Бирюзово-зелёный. — ответил он и сам мысленно споткнулся. Потому что любимым цветом у него всегда был фиолетовый. С детства. Ещё в училище, когда спрашивали, он не задумываясь называл фиолетовый. Матушка дарила ему фиолетовые галстуки и шарфы. А теперь вдруг — бирюзово-зелёный. Откуда? Он не помнил, чтобы когда-либо останавливал на этом цвете взгляд. Но слово выскочило само собой, как правда, которую не проверяют. Алексей сдержал замешательство, не позволил лицу дрогнуть. Только чуть сжал челюсть. Коваленко кивнул, что-то пометил, не выказывая удивления. — Хорошо. А что вы ели сегодня на обед? — Не успел пообедать. — Алексей пожал плечами. — С утра кружку чая с сухарями. Пирожные были вчера, но их быстро разобрали. Доктор снова кивнул, записал. Потом задал ещё несколько вопросов — как спит, бывают ли головные боли, не кружится ли, не тошнит ли. Алексей отвечал сдержанно, односложно. Спать получается плохо, головные боли — да, ближе к вечеру, тошноты нет. Он поймал себя на том, что снова пытается заглянуть в планшет. Бесполезно. — Часто ли вы ловите себя на мысли, что не можете вспомнить, где находитесь и что делали несколько минут назад? — спросил Коваленко, не поднимая головы. Алексей замер. Это был уже не пустой вопрос из вежливости. Он узнал тон — так спрашивают, когда уже знают ответ, но хотят услышать от самого пациента. — Бывает. — сказал он осторожно. — Особенно после бессонных ночей. Или когда слишком много приказов за раз. — Понятно. — Доктор что-то черкнул. — А бывает, что вы просыпаетесь и не понимаете, где вы, даже если находитесь в привычной обстановке? Секундная потеря ориентации, чувство, что вы не здесь, а где-то ещё? Алексей хотел ответить «нет», но слова застряли в горле. Он вспомнил сегодняшнее утро. Как смотрел на потолок, не понимая, где находится. Как комната казалась чужой, пока взгляд не выхватил знакомые очертания мундира на стуле. И это было не первый раз. — Да. — сказал он наконец. — Бывает. Редко. Но бывает. Коваленко поднял глаза. В них не было осуждения, только ровное, почти усталое понимание. Он снова склонился к планшету, но не стал записывать — только поставил какую-то пометку на полях. — Ну что ж, господин штабс-капитан. — сказал он, закрывая планшет. — На сегодня достаточно. Алексей хотел спросить, зачем понадобились эти вопросы, почему они такие странные, но не стал. Вместо этого он молча кивнул и посмотрел туда, где ещё недавно шли бомбардировщики. Небо было пустым. Только серые облака, низко нависшие над землёй. Доктор убрал карандаш, застегнул клапан планшета. — Будьте добры, зайдите ко мне сегодня вечером. — сказал он буднично. — Посмотрю давление и температуру. И принесу порошки от головной боли. — Благодарствую. — Алексей сухо кивнул. Коваленко развернулся и пошёл обратно к лазаретной палатке, не оглядываясь. А штабс-капитан остался стоять, глядя в пустое небо и пытаясь понять, когда он успел разучиться отвечать на простые вопросы. ***** Край дыры в земле был неровным, с рваными краями, словно кто-то гигантским ножом вырезал кусок дерна вместе с грунтом. Свежая земля валялась вокруг серыми комьями, смешанными с битым щебнем. Солдаты стояли почти на самом обрыве, держась поодаль, чтобы не обрушить край. Трое в шинелях, с винтовками за спиной, изредка поглядывали на чёрный провал, но чаще смотрели по сторонам — вдруг появится унтер-офицер. Первый, самый молодой, с едва пробивающимися усами, поёжился и переступил с ноги на ногу. — Не хочу я туда спускаться, если честно. Второй, с обветренным лицом, покосился на него. — Унтер обещал дополнительный паёк тем, кто пойдёт. Слышал? Лишняя банка тушёнки и полпачки галет. Я бы, может, и спустился за такое. Третий, стоявший чуть в стороне, не отрывал взгляда от дыры. Он присел на корточки, подобрал комок земли и бросил внутрь. Прошло несколько секунд, потом ещё несколько. Звука падения не последовало. — Я и не думал, что она настолько глубокая. — сказал он негромко. Все трое перевели взгляды на чёрную дыру. Солнце стояло высоко, но лучи не проникали вглубь. Там, внизу, царила сплошная, густая темнота, которую не разгонял даже свет. Края ямы осыпались, и свежая земля падала вниз беззвучно, исчезая в неизвестности. История этого провала была простой и случайной. Грузовик, гружённый под завязку ящиками со снарядами, возвращался с передовой. Дорога здесь была наезженная, твёрдая — по ней уже не раз проезжали. Но на этот раз грунт не выдержал. Колёса ушли в пустоту, машина накренилась и с грохотом провалилась куда-то вниз. Водителя, молодого парня из подмосковных, вытащили почти сразу — он успел выскочить из кабины, повис на руках, и его подхватили подбежавшие солдаты. Сам же грузовик вместе с ящиками ухнул в темноту. Его до сих пор не было видно, только иногда снизу доносился слабый звук осыпающегося щебня. Сейчас дыру оцепили, выставили часовых. Прибывший фельдфебель распорядился ждать унтер-офицера и остальных солдат из отделения — они должны были принести верёвки, фонари и спуститься, чтобы оценить обстановку. Может быть, грузовик удастся поднять. Но скорее всего, его так и оставят там, на дне. Вдалеке послышались голоса и шаги. Кто-то крикнул, чтобы не лезли на край. Солдаты обернулись. По дороге, огибая воронки, шла группа — унтер-офицер впереди, за ним ещё четверо солдат с бухтами верёвок на плечах и большими фонарями в руках. — Пришли. — сказал третий и выпрямился. Молодой сглотнул. Все трое сделали шаг назад от края, освобождая место для остальных. Унтер-офицер подошёл к краю дыры не останавливаясь. Он шагнул почти вплотную, носки сапог нависли над осыпающимся грунтом. Коротко глянул вниз — ни удивления, ни страха, только прищуренные глаза и сжатые губы. Взгляд его скользнул по чёрному провалу, оценивая глубину, ширину, возможные точки опоры. Потом он медленно повернул голову влево, вправо, обводя взглядом тех, кто стоял рядом. Солдаты молча поприветствовали друг друга короткими кивками. Не было ни «здравия желаю», ни лишних слов. Те, кто уже стоял у ямы, и те, кто пришёл с унтером, обменялись быстрыми взглядами. Каждый из них понял одну простую вещь. Никто не хотел лезть в эту чёрную дыру. Никто из семерых. Даже унтер, хоть и держался ровно, явно не горел желанием спускаться первым. Но приказ есть приказ. А раз приказ — значит, лезть. Унтер выждал ещё пару мгновений, развернулся на каблуках и встал лицом к солдатам. — Слушай сюда. — голос его был негромким, но отрывистым, каждое слово падало отдельно. — Вниз пойдут четверо. Я и трое. Остальные наверху. Готовить верёвки, крепить страховку. Когда полезем — подтягивать ящики. Всё понятно? Солдаты закивали. Вопросов не было. Только молчаливая готовность, перемешанная с тяжёлым, давящим нежеланием. Верёвки побросали на землю. Толстые, пеньковые, на вид надёжные. Их провязали узлами, прикрепили к стальным штырям, которые забили в землю на безопасном расстоянии от края. Солдаты работали быстро, без лишних слов. Один проверял узлы, другой разматывал бухту, третий надевал поясную обвязку. Унтер стоял в стороне, наблюдал, изредка подавал короткие команды. Всё приготовление заняло около десяти минут. Может, чуть больше. Но наконец всё было готово. Первая двойка — унтер и молодой солдат с усами — подошли к краю. Унтер взялся за верёвку, перекинул её через плечо, проверил карабин. Молодой сделал то же самое. В руках у обоих горели керосиновые фонарики — маленькие, но с хорошим стеклом, дающие ровный жёлтый свет. Остальные солдаты встали на подстраховку, держа концы верёвок. — Пошёл. — сказал унтер и шагнул в темноту. Молодой последовал за ним. Спускались медленно. Очень медленно. Нога искала опору на скользкой глинистой стене, руки то и дело хватались за выступы. Фонарики выхватывали из темноты куски земли, торчащие корни, осыпающиеся камни. Внизу было тихо. Только изредка слышался стук упавшего щебня — через несколько секунд, с расстояния, которое трудно было измерить взглядом. Три минуты спустя сапоги унтера коснулись твёрдой поверхности. Он постоял секунду, привыкая, потом отстегнул карабин, отошёл в сторону, освобождая место. Молодой солдат приземлился следом, почти сразу начал развязывать верёвку с пояса. Пальцы его дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Но он справился быстро. Перехватив винтовку в правую руку, солдат поднял керосиновый фонарик. Свет ударил в темноту. Впереди было пусто. Слева — тоже. Он медленно поворачивался, освещая пространство вокруг. Грунт под ногами — утрамбованный, ровный. Стены — не осыпающиеся, а плотные, как будто их выгладили. Потолок высокий, сводчатый. Унтер тем временем уже тоже освободился от верёвки и стоял чуть поодаль, не мешая, но и не мешкая. Он поднял свой фонарик. Свет двух ламп залил пространство мягким жёлтым сиянием. И тогда они оба увидели. Солдат медленно повёл стволом винтовки в одну сторону. Свет фонарика ушёл в глубину — и не встретил преграды. Тёмный проём уходил куда-то вдаль, сужаясь, но не заканчиваясь. Потом он повернулся в другую сторону. Та же картина. Тоннель. Оба пути уходили в беспросветную темноту. Никакой стены, никакого тупика. Только ровная дорога из утоптанной земли, и сводчатый потолок, и этот холодный, сырой воздух, который тянул откуда-то из глубины. Солдат выругался сквозь зубы. Унтер промолчал. Второй солдат, тот, что спускался следом, наконец коснулся земли и сразу поднял фонарик. — Твою мать. — сказал он тихо. Тоннель чернел в обе стороны, уходя в неизвестность. И никому из них не хотелось узнавать, что там в глубине. Унтер не мешкал ни секунды. Он поднял голову кверху, туда, где в проёме дыры маячили силуэты оставшихся наверху солдат, и голос его прозвучал жёстко, как команда на стрельбище. — Передайте наверх, быстро. Фельдфебелю. Скажите — обнаружили тоннель. Пусть решает, что делать дальше. Сверху донёсся невнятный ответ, потом шорох осыпающейся земли, и тишина. Посыльный уже побежал выполнять приказ. Первый солдат уже не слушал переговоры. Он медленно поворачивался на месте, водя керосиновым фонариком перед собой. Свет выхватил из темноты разбитый ящик. Доски разлетелись в щепки, гвозди торчали в разные стороны, а вокруг валялись снаряды. Несколько штук, покрытых смазкой, поблёскивающих медными поясками. Солдат присвистнул про себя, но комментировать не стал. Второй солдат поднял свой фонарь. Луч упёрся во что-то большое, округлое. Колесо. Грузовик лежал на боку, чуть поодаль, его кузов был смят, борта разодраны, а кабина сплющена, словно кто-то гигантской рукой сжал её в кулаке. Часть кузова скрывалась в темноте — грузовик, провалившись, по инерции ушёл дальше по туннелю. Второй солдат перекрестился мелко, украдкой. К этому моменту третий солдат уже коснулся дна. Он быстро отстегнул карабин, стянул с плеча верёвку и огляделся, щурясь от слабого света. Унтер стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и внимательно, но без особого интереса наблюдал за ним. Третий, не дожидаясь подсказок, шагнул к стенке, привалился к ней спиной и взял винтовку на изготовку. Первый солдат, закончив с осмотром ящика, повернулся к унтеру. — Что делать-то, господин унтер-офицер? — спросил он негромко. В голосе не было паники, но тревога чувствовалась. Стоять посреди тоннеля, где темнота сжимает горло, а оба уходят в неизвестность — не самое приятное занятие. Унтер не ответил сразу. Он сделал несколько шагов в сторону одного из проходов, освещая его себе фонариком. Тоннель уходил вдаль ровным, прямым коридором. Унтер прошёл ещё немного, насколько позволял свет, потом остановился, развернулся на каблуках и пошёл обратно к солдатам. — Временно занимаем круговую оборону. — сказал он, повысив голос, чтобы слышали все трое. — Каждый следит за своим сектором. Миша — смотришь в ту сторону. Илья — в эту. Паша — прикрываешь спины. Солдаты слабо огляделись. Вокруг, кроме стен, пола и потолка, ничего не было. Но круговую оборону можно организовать и в чистом поле, а здесь хотя бы углы. Они коротко кивнули. — Так точно. — сказал первый, перехватывая винтовку удобнее. — Так точно. — повторили второй и третий почти одновременно. Унтер вздохнул, поправил съехавший набок фонарик и оглянулся на солдат. Те замерли в своих секторах, винтовки направлены в темноту. Молодой, с усами, стоял ближе всех к дальней стене и, казалось, даже не дышал. — Держитесь. — сказал унтер коротко. Сам встал в центре, лицом к одному из проходов, и достал из-за пояса наган. Проверил барабан, щёлкнул затвором. Восемь патронов. Сверху, если что, должны услышать. Должны. ***** Зимний ветер завывал вокруг, и не было от него спасения. Он пронизывал шинель, добирался до тела, выстужал кости. В воздухе кружились кровавые хлопья снега — красные, тяжёлые, они падали на лицо, на руки, на землю, залепляли глаза, мешали дышать. Алексей сидел на мёрзлой земле, привалившись спиной к чему-то твёрдому, и не мог понять, где находится. Всё вокруг тонуло в багровой круговерти. Снег падал не сверху вниз, а летел горизонтально, будто кто-то гигантской метлой разметал его в стороны. Каждый вздох давался с трудом, воздух не хотел заходить в грудь. Сердце билось всё сильнее, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев. Громко, неровно, будто хотело выпрыгнуть наружу. — Живой. Чей-то голос прорвался сквозь завывания ветра. Короткое слово щёлкнуло, как удар хлыста, и багровая пелена перед глазами дрогнула. Резкий кашель вырвался из лёгких Алексея, сухой, натужный. Он согнулся пополам, зажмурился — и в этот миг ветер исчез. Исчез снег. Исчезла давящая, мокрая тьма. Когда он открыл глаза, то понял, что сидит на стуле. Перед ним был стол, заваленный бумагами. Керосиновая лампа освещала тёплым жёлтым светом столешницу, краешек планшета, руку доктора, которая что-то выводила на листе. Кабинет. Доктор Коваленко сидел напротив, чуть наклонив голову, и спокойно заполнял бумаги. Перо скрипело, оставляя на бумаге чёрные чернильные хвостики. Ни ветра, ни снега, ни холода. Только тишина, нарушаемая этим ровным, деловитым скрипом. Алексей перевёл дыхание. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено. Он провёл ладонью по лицу — она была сухой, никакой крови. И тогда он спросил, не узнавая собственного голоса: — Что? Доктор отложил перо, аккуратно положил его на подставку, поправил бумаги. Потом поднял взгляд на Алексея. Глаза его были спокойными, даже немного усталыми, но в них читалась та внимательность, которая бывает только у людей, привыкших смотреть на больных по-настоящему. — Приходили в себя? — спросил он негромко. Алексей не ответил. Он всё ещё пытался понять, где заканчивается видение и начинается реальность. Коваленко выждал пару секунд, потом заговорил. Голос его был ровным, без нажима, но каждое слово ложилось тяжело, как камень. — В подобной ситуации пациент часто испытывает чувство… вины. Алексей нахмурился. Мысли ворочались медленно, с трудом цепляясь за смысл. — В какой ситуации? — спросил он. Вопрос прозвучал глухо, почти небрежно, но доктор, кажется, ждал именно его. Он помолчал. Мгновение, другое. — Инцидент. — сказал он наконец. Алексей замер. Слово упало в тишину и осталось там, набухая смыслом. Он не переспросил, не уточнил. Взгляд его, только что живой и настороженный, вдруг потух, будто кто-то щёлкнул выключателем. Он опустил глаза, уставился в столешницу. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Коваленко смотрел на это молча, не перебивая, не торопя. — Люди… — продолжил доктор ровно. — часто придумывают вину. Или причинно-следственную связь там, где её нет. Им кажется, что они могли что-то сделать иначе, что от их действий зависел исход. Хотя на самом деле всё решилось задолго до того, как они вообще оказались в той точке. Он взял со стола бумажный лист, повертел в пальцах, положил обратно. — Это защитный механизм. Парадоксальный, но распространённый. Человеку легче винить себя, чем признать, что мир неуправляем и случайности в нём правят так же сильно, как и воля. Если ты виноват — значит, ты мог повлиять. Значит, ситуация была у тебя в руках. Это даёт иллюзию контроля. Но контроль, чаще всего, иллюзорен. Алексей не поднимал головы. Он слушал, но не отвечал. Доктор и не ждал ответа. Он говорил спокойно, будто не о нём, а о ком-то постороннем. — Вы, господин штабс-капитан, ни в чём не виноваты. По крайней мере, в том, что вы себе приписываете. Ваша голова перегружена. Усталость, недосып, постоянное напряжение — всё это накладывается на то, что вы видели и через что прошли. И ваше сознание пытается справиться с этим единственным доступным способом — искать виноватого. И находит самое простое: себя. Доктор откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Это не помогает. Только затягивает петлю туже. Чувство вины не лечит, не успокаивает, не даёт сил. Оно только съедает изнутри. Тишина затянулась. Алексей молчал, и Коваленко не нарушал её. Он просто ждал. Знал, что молчание иногда говорит громче слов. И когда прошло достаточно времени, он взял перо, снова склонился над бумагами. — На сегодня хватит. — сказал он буднично. — Отдыхайте, господин штабс-капитан. Завтра продолжим. Алексей медленно поднял голову. Взгляд его всё ещё был пуст, но в нём мелькнуло что-то — благодарность? Усталость? Облегчение? Он не сказал ни слова. Только кивнул и, придерживая рукой край стола, поднялся. Шаги его были нетвёрдыми, но он держался прямо. У двери он остановился на мгновение, но не обернулся. Вышел. Доктор остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Потом снова взял перо и продолжил писать. Чернила выводили на бумаге ровные строчки. Перо скользило по листу почти бесшумно, оставляя за собой тёмный, немного блестящий след. Доктор Коваленко писал медленно, обдуманно, иногда останавливался, чтобы перечитать написанное, и снова опускал кончик пера в чернильницу. В кабинете было тихо. Только шипела лампа, да редкие звуки доносились с улицы — голоса солдат, далёкий гул мотора, лай собаки. Но доктор не отвлекался. Он был полностью погружён в свою работу. Лист, лежавший перед ним, уже наполовину был исписан мелким, аккуратным почерком. Верхняя часть содержала стандартные сведения — фамилия, имя, звание, дата рождения, подразделение. Ниже шла графа «жалобы» — здесь было написано коротко: головные боли, носовые и лёгочные кровотечения, бессонница, провалы в памяти, потеря ориентации во времени и пространстве. Доктор перечитал эти строки и снова взялся за перо. «Предварительный осмотр: состояние пациента оценивается как нестабильное, с признаками физического и психического истощения. На момент осмотра пациент жалуется на общую слабость, снижение концентрации внимания, периодические головокружения. Кожные покровы бледные, пульс учащённый, дыхание поверхностное. Признаки хронического недосыпания выражены отчётливо». Он остановился, обмакнул перо и продолжил. «Психоэмоциональное состояние: пациент демонстрирует признаки посттравматического стрессового расстройства — избегание разговоров о пережитых событиях, смутные ответы на прямые вопросы, эмоциональная отстранённость. При попытке углублённого обсуждения прошлого — заметное напряжение, непроизвольная смена темы, отказ от подробностей. Аффективная лабильность прослеживается в виде резких перепадов настроения, без внешних причин». Доктор отложил перо, потёр переносицу, прикрыл глаза на мгновение. Потом снова взял перо. «Фактор магического воздействия: — здесь он подчеркнул слово «магического» двумя чертами — на момент осмотра не может быть исключён. Пациент длительное время находится в инородной для человека среде, контактирует с местной фауной и флорой. Предполагается опосредованное влияние неизученных биополей или энергетических структур на психику пациента. Характер и степень воздействия требуют дальнейшего исследования». Доктор остановился. Он посмотрел на лампу, на желтый свет, на свои руки, испачканные чернилами у основания пальцев. Потом продолжил. «Попытка введения пациента в гипнотическое состояние с целью восстановления утраченных фрагментов памяти не принесла ожидаемых результатов. Пациент продемонстрировал высокую сопротивляемость к трансовым техникам — либо в силу индивидуальных особенностей психики, либо в силу наличия неконтролируемых внешних факторов, влияющих на его сознание. Данный факт расценивается как временное затруднение, связанное с недостаточной практикой исследователя в области клинической гипнологии. Рекомендуется продолжать наблюдение, использовать мягкие методики психокоррекции без погружения в гипнотический транс на данном этапе». Он отложил перо, перечитал написанное. Последний абзац дался ему тяжелее всего. Признавать собственное бессилие — даже в бумаге, даже для себя самого — было неприятно. Но Коваленко знал: запись должна быть честной. Иначе пользы от неё не будет. Он подумал, не добавить ли ещё что-то, но решил не усложнять. Итоги предварительного осмотра были ясны. «Диагноз: состояние с выраженными признаками ПТСР, физического и психического истощения. Возможно наличие дополнительного фактора (магического происхождения), требующего уточнения. Пациент нуждается в систематическом наблюдении, психотерапевтической поддержке и полноценном отдыхе. Гипнотерапия на данном этапе не рекомендована ввиду недостаточной эффективности». Доктор поставил дату, подпись и отложил лист в сторону. Он сидел в тишине, глядя на написанное, и чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Предварительный осмотр ничего не решил. Наоборот, он породил новые вопросы, на которые у доктора пока не было ответов.