Глава 9: Дела семейные

Тысяча девятьсот тридцать второй год встречал Империю не громом пушек, а стуком колёс по рельсам, скрипом тележных осей на мостовых и мерным гулом заводских труб, поднимающихся над городами. Европа, некогда расколотая на враждующие государства, теперь дышала в одном ритме с Россией, и этот ритм был ровным, уверенным, почти домашним. Пять лет прошло с того дня, когда последний бастион старого мира пал, и знамя с двуглавым орлом поднялось над Парижем. Теперь эти земли назывались губерниями и их жители понемногу привыкали к новым порядкам. Кто-то смирился, кто-то нашёл выгоду, кто-то просто устал ждать другой жизни. В кабинетах петербургских чиновников карты Европы уже не были покрыты пометками о сопротивлении — только цифры добычи, поставок и налогов. Сталь из Рейнской губернии шла на заводы Урала. Древесина из Баварских лесов строила дома на окраинах Москвы. Золото, вымытое из старых французских банков, оседало в государственной казне. Мир зажил по-новому. Азия, присоединённая три года назад, пока оставалась тихой. Её богатства — уголь, железо, редкие металлы — только начинали поступать в общую копилку. Но люди уже работали. Бывшие солдаты поверженных армий, крестьяне, ремесленники, старые и молодые — они не понимали языка своих новых хозяев, но понимали порядок. Он был прост: работаешь — сыт, ослушиваешься — пропал. Сначала было много страха, потом привычка, теперь — смирение, переходящее в покорность. Империя не требовала от них любви, она требовала работы. И они работали. В Петербурге улицы были чисты. Город, переживший революцию, гражданскую войну, голод и смуту, теперь умылся и принарядился. На Невском проспекте снова цвели витрины магазинов, в открытых окнах ресторанов играла музыка, и дамы в шляпках с перьями прогуливались под руку с офицерами в свежих мундирах. Никто не говорил о том, что ещё десять лет назад здесь стояли баррикады. Никто не вспоминал, как под снегом лежали тела и никто не приходил их хоронить. Время лечит, но у него нет жалости — оно просто стирает следы, покрывая их новыми событиями, новыми заботами, новой жизнью. В губерниях было тише. В Берлине, который называли Петербург-на-Шпрее, отстраивали административный центр. В Париже — город-сателлит с русским названием, которое никто не мог выговорить — открывались школы и больницы, и местные учителя, бывшие профессора Сорбонны, учили детей на русском языке. В Вене, переименованной в Новоград, заработали заводы, на которых трудились и русские инженеры, и австрийские рабочие. Варшава, Прага, Рим — каждый город постепенно утрачивал свою прежнюю суть и обрастал новой, имперской, как старый дом, который перестраивают, добавляя новые комнаты и меняя фасады, но всё ещё хранящий запах прежних хозяев. На окраинах, там, где кончалась мощёная дорога и начинались поля, стояли небольшие гарнизоны. Солдаты несли службу без особого надрыва — врагов было немного, а те, кто ещё помнил свободу, уходили в леса или в горы, где продолжали прятаться и умирать от ран и голода. Патрули на броневиках выезжали раз в неделю, объезжали окрестные деревни, проверяли, платят ли налоги, работает ли староста, и возвращались обратно, оставляя за собой следы на грунтовке и запах бензина, который держался в воздухе до следующего утра. В портах стояли корабли — грузовые, военные, пассажирские. Они приходили и уходили, забирая в Европу лес и зерно, а привозя сталь и машины. На причалах, вымощенных свежим камнем, суетились грузчики, и никто не спрашивал, на каком языке они говорят. Важно было, чтобы мешки не падали в воду, чтобы ящики не разбивались, чтобы работа шла без остановки. Работа кормила всех — и тех, кто привык жить в тени двуглавого орла, и тех, кто ещё не умел правильно склонять его имя. Империя не была идеальной. В новых губерниях по-прежнему вспыхивали мелкие бунты, которые давили быстро и жёстко. В лагерях, разбросанных по окраинам, продолжали умирать те, кто не хотел или не мог подчиниться. Чиновники воровали, офицеры злоупотребляли властью, местные жители ненавидели русских. Всё это было, и это знали все. Но это не нарушало общего порядка — так же как пятна на скатерти не портят стол, накрытый для праздника. Главное было — праздник. И он был. Тысяча девятьсот тридцать второй год стал годом, когда впервые за долгое время в городах Империи зажглись уличные фонари, работающие каждый вечер, а не только по большим праздникам. Когда в газетах, помимо военных сводок, стали печатать театральные афиши, погоду на завтра и объявления о продаже поместий в Крыму. Когда люди начали строить планы на жизнь, не оглядываясь на войну. Европа поставляла ресурсы. Азия готовила солдат и рабочих. Россия — сердце, мозг, воля. Империя дышала ровно, спокойно, тяжело, как человек, который поднял груз и теперь несёт его, не чувствуя веса. Никто не знал, что будет дальше. Второй год процветания только начинался. И в его свете даже самые тёмные тени казались просто тенями — частью пейзажа, а не угрозой. По крайней мере, так казалось тем, кто смотрел с Невского проспекта или с балкона в Париже. Всё было хорошо. Всё было устойчиво. Всё было правильно. И никто не задавал вопросов. Газеты выходили ровно в шесть утра, пахли свежей типографской краской и лежали на прилавках аккуратными стопками. В них писали о трудовых успехах, о новых заводах, о рекордных урожаях в южных губерниях. Писали о том, как в Берлине открылась русская гимназия, а в Париже заработала больница, построенная на средства Державы. Писали о том, что Империя растёт и крепнет, что Европа наконец обрела покой, что Азия начинает приносить первые плоды. Писали много, ярко, убедительно. И ни слова о том, что происходило за Вратами. Цензура была мягкой, почти незаметной. Редакторы получали указания не в виде приказов, а в виде рекомендаций. Им объясняли, что́ важно для читателя, а что́ может его отвлечь. Никто не запрещал писать о войне — о той, что закончилась, о той, что была выиграна. Но о том, что война продолжается, что есть место, куда уходят поезда с солдатами и откуда возвращаются поезда с грузами — об этом не писал никто. Даже сами редакторы не знали, что скрывают. Они просто делали свою работу. Англичане, сидящие на своих островах и в африканских колониях, злились. Они не могли забыть ни поражения, ни унижения, ни того, как русские знамёна поднимались над их столицей. Им пришлось подписать мир, отдать земли и согласиться на условия, которые они ненавидели. Но ненависть не мешала им торговать, строить корабли и ждать. Чего — они и сами не знали. Может быть, момента, когда хрупкий порядок рухнет и можно будет вернуть утраченное. А может, просто надеялись, что время работает на них. Америка тем временем росла. Штаты, не тронутые войной, превращались в гигантскую мастерскую, где работали станки днём и ночью, где поезда не останавливались, а корабли уходили в океан один за другим. Газеты писали о новых заводах, о рекордах производства, о том, что Америка становится сильнее с каждым днём. И это была правда. Её не нужно было придумывать. Империя следила за этим ростом и считала, что у неё есть преимущество — ресурсы и время. Но время — вещь опасная, и никто не знал, на чьей стороне оно окажется завтра. За пределами России, за пределами Европы, за пределами Азии почти никто не знал о Вратах. Даже те, кто догадывался, что Империя скрывает что-то важное, не могли представить себе масштаб. Сотни тонн груза — руды, кристаллов, металлов, которые в этом мире считались редкими и дорогими — уходили в казну государства, пополняя запасы и укрепляя армию. Их отправляли на заводы, где из них делали машины, инструменты, оружие. Их продавали, обменивали, прятали. И только солдаты и офицеры, стоящие на той стороне, знали, откуда всё это пришло. Они видели чужое небо и чужие звёзды. Они воевали с тварями, которых никто не мог описать. Они умирали в далёких землях, где даже снег падал иначе. Но они молчали. Потому что приказ был для них законом, а закон не обсуждался. Империя дала им оружие, форму и жалованье, а взамен попросила только одного — не говорить. Ничего. Никогда. И только один человек знал всё. Он сидел в Петербурге, в кабинете с высокими окнами, и смотрел на карты, разложенные на столе. На них были отмечены не только границы Европы и Азии, но и линии, уходящие в пустоту — туда, где лежали Врата, где строились лагеря, где добывали кристаллы и руду. Он знал каждую цифру, каждый приказ, каждую смерть. Он держал в руках нити, которые связывали этот мир с другим, и тянул их так, как считал нужным. Империя стояла твёрдо. Европа работала, Азия привыкала, Америка росла, Англия ждала. Газеты выходили ровно в шесть утра, и никто не задавал вопросов. Зачем? Вопросы были ненужной роскошью. Империя не могла их себе позволить. И она делала всё, чтобы никто из её подданных даже не думал о них. А если кто-то всё же думал, он держал это при себе. Потому что в мире, где правят Империя и её Император, молчание — это не трусость. Это благоразумие. ***** Шелест бумаги — тихий, сухой, почти незаметный — привлёк внимание одного из офицеров. Он сидел за столом, левой рукой придерживая блюдце с чаем, правой — поднося фарфоровую чашку к губам. Движения его были медленными, размеренными, будто он не спешил никуда и не собирался спешить. Но звук — лёгкое касание пальцев о плотный конверт, затем о шершавую бумагу внутри — заставил его на мгновение остановиться. Взгляд его скользнул в сторону. Рядом, на соседнем стуле, сидел второй офицер. Он только что вскрыл письмо, разорвав сургучную печать одним быстрым, привычным движением. Теперь он читал, склонив голову, и не замечал ничего вокруг — ни света лампы, падающего на бумагу, ни тиканья часов на стене, ни присутствия других людей в комнате. Пальцы его слегка сжимали края листа, взгляд бежал по строчкам, и лицо его оставалось неподвижным — ни удивления, ни тревоги, ни радости. Только сосредоточенность, глубокая, почти хищная. Первый офицер проводил взглядом его руки, его плечи, его лицо, которое читающий не поднимал. Затем его взгляд скользнул дальше. Там, напротив, в кресле у окна, сидел третий. Ноги вытянуты, руки сложены на груди, голова слегка откинута назад — он, казалось, спал. Дыхание его было ровным, лицо безмятежным, но это спокойствие было обманчивым. Тот, кто смотрел на него, знал, что третий офицер не спит. Он просто ждал. И его ожидание было напряжённым, как струна, которую натянули до предела, но не отпустили. В комнате было трое. Три офицера, три молодых лица, три амбиции, которые уже начинали прорастать сквозь привычную субординацию. Каждый из них был разным, но каждого связывало одно — служба Государю, Императору, его воле, которую они исполняли не из страха, а из того особого чувства, которое рождается только у тех, кто видит в служении не обязанность, а предназначение. Первый — Устиннов. Статный, с резкими чертами лица, с тёмными, почти чёрными глазами, в которых редко задерживался свет. Слухи о нём ходили самые разные, и все они сходились в одном: этот человек отрёкся от собственной семьи, от отца, от матери, от братьев и сестёр, когда узнал, что его отец — коммунист. Он сам пришёл к тем, кто должен был судить, и сам рассказал всё. Он пристрелил отца лично, на глазах у следователей, чтобы доказать свою преданность. После этого он основал новый род, взяв фамилию Устиннов, и с тех пор его имя произносили вполголоса — не из страха, а из уважения к той твёрдости, которая позволила ему сделать то, на что не решился бы почти никто. Второй — Власов. Внешность его была проще, лицо открытое, даже добродушное, но в глазах читалась острая, почти болезненная проницательность. Он умел говорить с солдатами так, что они слушали его, забывая о холоде и голоде. Он умел находить слова для каждого — для того, кто потерял брата на войне, для того, кто боялся идти в атаку, для того, кто сомневался в Императоре. Его не боялись — ему верили. И эта вера была опаснее любого приказа, потому что она рождалась не из страха, а из надежды, которую он умел зажигать в чужих душах. Он был агитатором, и его слова были его оружием. Третий — Орлов. Младший из братьев, тот, о ком говорили меньше, но чьё имя вызывало у людей более странное чувство, чем имена его соседей. Он был садистом, но не в том смысле, в котором это слово обычно понимают. Он не получал удовольствия от боли — он получал удовольствие от контроля. От чувства, что он знает, где болит, куда давить, когда остановиться. Он умел смотреть на человека так, что тот начинал рассказывать то, о чём не рассказывал даже себе. Слухи о нём были противоречивы: одни говорили, что он пытал пленных, другие — что он просто разговаривал с ними до тех пор, пока они сами не просили смерти. И те, и другие могли быть правы. Комната молчала. Шелест бумаги утих, чай на столе начал остывать, а свет лампы, отражаясь от стен, падал на лица трёх офицеров. Они были молоды, все трое, и их карьеры только начинались. Устиннов, Власов, Орлов — три фамилии, которые уже начинали звучать в коридорах власти. Они ещё не знали, что их ждёт впереди, но каждый из них чувствовал одно и то же — они нужны Империи. И Империя найдёт им применение. Вопрос Власова повис в воздухе, оседая между ними, как пыль в солнечном луче. — Шесть месяцев. — Он произнёс это негромко, почти задумчиво, но в голосе его слышалась лёгкая усмешка, будто он сам не верил, что они снова оказались в одной комнате. — Мы впервые за полгода собрались вместе. За одним столом. За чаем. Без докладов, без приказов, без срочных вызовов. Просто сидим и молчим. Он перевёл взгляд с одного на другого. Никто не ответил. — У каждого из нас. — продолжил Власов — Наверняка есть что рассказать. Где вы были, что делали, кого встретили, кого потеряли. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что последние месяцы не прошли бесследно ни для одного из нас. Орлов медленно, почти лениво, раскрыл глаза. Его взгляд — холодный, безразличный, ничего не выражающий — на мгновение остановился на Власове, и тот почувствовал на себе этот короткий, точный укол. Орлов ничего не сказал. Он просто смотрел, и в этом взгляде читалось одно: "Я слышу тебя. Я жду, когда ты перейдёшь к делу". Власов улыбнулся, принимая этот молчаливый вызов, и повернулся к Устиннову. — Ну что, Устиннов? Начнём с тебя. Где ты был всё это время? Устиннов отставил чашку. Чай в ней почти остыл, и он смотрел на тёмную поверхность, прежде чем поднять голову. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тень — не раздражения, а скорее усталости от вопроса, который он явно ожидал. — Отдыхал. — ответил он коротко. — В Швеции. Повисла пауза. — В Швеции? — переспросил Власов, приподнимая бровь. — И как там, в Швеции? Устиннов пожал плечами, будто речь шла о погоде. — Тихо. Спокойно. Много снега. Мало людей. Но это не отдых для души, скорее для тела. Долгие прогулки по лесу, тишина, иногда охота. А когда надоедает — можно сесть в поезд и через несколько часов оказаться в Стокгольме. Посмотреть на людей, послушать новости. Власов хмыкнул, и в этом звуке явно слышалась лёгкая насмешка. — Звучит почти как отпуск. — Почти. — согласился Устиннов. — Но в отпуске обычно не выслеживают врагов Империи, которые там прячутся. Он замолчал, давая своим словам осесть в воздухе. В комнате снова стало тихо. Власов повернулся к Орлову. Тот всё ещё сидел неподвижно, но его глаза были открыты и смотрели куда-то в пространство, словно он видел что-то за пределами этой комнаты. — А ты, Орлов? — спросил Власов. — Где ты был всё это время? Ты молчишь так, будто тебя вообще здесь нет. Орлов медленно опустил взгляд. Его лицо оставалось бесстрастным, но на мгновение в нём промелькнуло что-то — то ли усталость, то ли раздражение. — На Западе. — ответил он коротко. — На Западе? — переспросил Власов. — В Европе? Где именно? Орлов не ответил сразу. Он поднялся со своего места — плавно, без лишних движений, словно его тело действовало само по себе, без участия сознания. Подошёл к столу, на котором стоял чайник, налил себе чай. Его движения были медленными и тщательными, как будто он придавал значение даже тому, как он держит чашку. Только после того, как он сел за стол и сделал первый глоток, он произнёс: — Там, где нужно было быть. Власов усмехнулся. — Как всегда загадочно. — Просто там, где я был, не было места для красивых описаний. — ответил Орлов, не поднимая взгляда от чашки. — Там было холодно, грязно и страшно. Власов хотел что-то сказать, но Устиннов опередил его. — И что ты там делал? Орлов поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Устиннова, и в них читалось спокойствие — спокойствие человека, который не боится никакого вопроса, потому что знает, что ответ ему не повредит. — Следил за порядком. Устиннов и Власов переглянулись. Каждый из них знал, что эта фраза может означать всё что угодно — от простого патрулирования до выполнения особо важного задания, о котором лучше не спрашивать. Орлов не давал им повода для вопросов, и они не собирались их задавать. — Ну а ты, Власов? — спросил Орлов, отрывая взгляд от чашки. — Где ты пропадал всё это время? Власов откинулся на спинку стула и улыбнулся, но в улыбке его не было ни веселья, ни тепла. — В отличие от некоторых, я не получал приказов. Мог делать что хотел. Устиннов коротко хмыкнул. Орлов приподнял бровь. Тишина в комнате стала чуть плотнее, и Власов понял, что от ответа ему не уйти. — Матушка. — сказал он с нажимом, будто это слово всё объясняло. Устиннов понимающе кивнул. Орлов же чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнула тень любопытства. — Поместье. — продолжил Власов. — Требует внимания. Крыша в одном из флигелей прохудилась, в конюшне — пожар, скотину пришлось переводить. Поля в прошлом году засеяли плохо, урожай был слабым, и матушка решила, что я должен заняться хозяйством, пока она занимается моей личной жизнью. Он помолчал, давая своим словам осесть. — Я несколько раз пытался получить приказ. Писал, просил, доказывал, что нужен здесь, на службе, что мои обязанности как офицера важнее хозяйственных забот. Но каждый раз мне отвечали одно и то же. — Что именно? — спросил Устиннов. Власов поднял взгляд. — Что моя матушка уже обратилась к нужным людям. Что мой вопрос о переводе отложен до особого распоряжения. И что я должен... подождать. Орлов поставил чашку на стол. В его голосе появилась лёгкая насмешка. — Подождать? Или, может быть, тебе дали время на то, чтобы привести поместье в порядок перед тем, как ты встретишь свою будущую жену? В комнате повисла тишина. Власов медленно перевёл взгляд на Орлова. Сначала он хотел возразить, но слова застряли в горле. Орлов смотрел на него без выражения, но глаза его говорили больше, чем могли сказать слова. — Откуда ты знаешь? — спросил Власов. — Слухи. — ответил Орлов. — Они всегда есть. Ты, Власов, слишком известная фигура, чтобы о тебе не говорили. И твоя матушка, надо сказать, тоже не молчит. Власов усмехнулся, но смех его был сухим и горьким. — Матушка Власова. — повторил он. — Да, она умеет убеждать нужных людей. Особенно если речь идёт о моей личной жизни. Устиннов наконец улыбнулся. Улыбка его была короткой, но искренней. — Значит, ты женишься? — Не я. — поправил Власов. — Она. Матушка нашла мне невесту, и, судя по её словам, она уже обо всём договорилась. Орлов взял чайник, налил себе ещё чаю, затем сделал глоток, прежде чем сказать: — И когда это случится? — Через два месяца. Свадьба в Петербурге, затем мы уедем в поместье. Матушка уже заказала платье, выбрала цветы и даже договорилась с приглашёнными. Он замолчал, и в этом молчании слышалась не только усталость, но и странное чувство обречённости. Орлов откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Значит, ты не просто отдыхал. Ты готовился к тому, чтобы стать главой семьи, которая ждёт от тебя не только подвигов, но и наследников. Власов посмотрел на него. Его глаза были тёмными и пустыми. — Именно так. И матушка не собирается отпускать меня куда-либо до тех пор, пока поместье не будет приведено в порядок. Крыши, конюшни, поля, урожаи — всё это должно стать примером для всей губернии. Она хочет, чтобы невеста увидела, что я способен управлять землёй, а не только воевать. — И ты не будешь возражать? — спросил Устиннов. — А что я могу сделать? — ответил Власов. — Она уже договорилась с нужными людьми. Мне остаётся только согласиться. Орлов улыбнулся. В его улыбке было что-то холодное. — Значит, ты уступаешь матушке? — Я уступаю тому, что у меня нет выбора. — сказал Власов. — Кроме того, я ещё не знаю, кто она. Может быть, она окажется хорошей женой. Или, может быть, она будет такой же властной, как и моя мать. В любом случае, у меня есть ещё два месяца, чтобы подготовиться к этой встрече. Устиннов откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Звучит почти как приключение. — Почти. — согласился Власов. — Но, в отличие от тебя, я не могу уехать в Швецию или на Запад. Я должен остаться здесь, в этом поместье, заниматься хозяйством и готовиться к встрече с будущей женой. Орлов допил чай, поставил чашку на стол и откинулся на спинку стула. — Значит, через два месяца у нас будет ещё один женатый человек в наших рядах. И, возможно, новый глава семьи Власовых. Власов посмотрел на него. — Именно так. Орлов кивнул, и в этом жесте было что-то неуловимое — не насмешка, не сочувствие, а просто принятие факта. — Тогда пожелаем тебе удачи. — сказал он. — И пусть твоя будущая жена будет не такой властной, как твоя матушка. — Ну а ты, Орлов. — сказал Власов, наливая себе чаю. — Тебе, можно сказать, не повезло. Твоя жена, говорят, та ещё женщина. Орлов хмыкнул, но в этом звуке не было злости. Он откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на чашку. — Это у нас семейное. — сказал он. — Все женщины в роду Орловых были властными и опасными. Моя мать, моя бабка, даже тётки — все они умели управлять поместьями, людьми, судьбами. И они передавали это своим дочерям. Так что мой брак, если можно так сказать — это часть традиции. — Традиции? — переспросил Власов, приподнимая бровь. — Ты называешь это традицией? — А что ещё? — ответил Орлов, пожимая плечами. — Я с детства знал, что моя жена будет сильной женщиной. Иначе она не смогла бы выжить в нашем роду. Мы, Орловы, не привыкли к слабости. И если женщина соглашается стать частью нашей семьи, она должна быть готова к тому, что её будут проверять на прочность каждый день. Устиннов, всё это время молчавший, наконец вмешался. — Господа. — сказал он, ставя чашку на стол с лёгким звоном. — Давайте хотя бы в этот раз обойдёмся без обсуждения женщин. Помните, чем это закончилось в прошлый раз? Власов нахмурился, явно пытаясь вспомнить. — В прошлый раз? — переспросил он. — В прошлый раз… — повторил Устиннов — мы проснулись в одном из столичных клубов и не могли вспомнить, как туда попали. А когда официант принёс счёт, мы узнали, что оставили там тридцать семь рублей. Он сделал паузу, чтобы эта цифра осела в сознании его собеседников. — Тридцать семь рублей. — медленно произнёс Власов. — Это же... — Чуть больше месячного жалования штабс-капитана. — закончил Устиннов. — Именно так. Орлов усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти дружеское. — И ведь это были не мои деньги. — сказал он, переводя взгляд на Власова. — Ты тогда только получил жалование и решил, что мы должны отметить это событие. Власов вздохнул, и в его вздохе слышалась усталость человека, который уже не раз вспоминал эту историю. — Да, это были мои деньги. — признал он. — И я до сих пор не знаю, как мы потратили тридцать семь рублей за одну ночь. — Зато я помню. — сказал Орлов. — Ты купил лошадь. Власов замер. Его рука, держащая чашку, остановилась на полпути. — Лошадь? — переспросил он. — Какую лошадь? — Ту самую. — ответил Орлов, делая глоток чая. — Помнишь, мы сидели в клубе, и ты вдруг решил, что тебе нужна новая лошадь. Ты спросил у официанта, есть ли у него знакомые коннозаводчики. Он сказал, что есть. Через час ты уже стоял во дворе и смотрел на вороного жеребца, который, по словам продавца, был чемпионом местных скачек. Власов медленно опустил чашку. — Я совсем не помню этого. — Неудивительно. — сказал Орлов. — Ты был пьян. Но ты заплатил за лошадь и даже дал задаток. На следующее утро мы проснулись в клубе, лошади не было, а у тебя в кармане лежала записка с адресом конюшни и фамилией продавца. Устиннов усмехнулся, но промолчал. — И что я сделал с той лошадью? — спросил Власов. — Ты пытался её продать. — ответил Орлов. — Целую неделю ходил по конюшням, показывал её, хвалил её стать и породу. Но никто не хотел её брать. Говорили, что она слишком старая и нервная. Власов закрыл глаза и медленно выдохнул. — Начинаю припоминать…И что с ней стало? — А что могло стать? — пожал плечами Орлов. — Ты оставил её у продавца, сказав, что заедешь позже. Но ты так и не заехал. Она всё ещё там, ждёт тебя. Устиннов не выдержал и тихо рассмеялся. — Сколько же ты заплатил за неё? — Пятнадцать рублей, вроде… — ответил Власов, не открывая глаз. — Целое состояние, учитывая, что я мог бы купить хорошего скакуна за пять. — Но ты купил её… — сказал Устиннов. — Собираешься вернуть её? Власов открыл глаза и посмотрел на него с выражением, в котором смешались досада и смирение. — Пока нет. — сказал он. — У меня есть свои проблемы. Поместье, матушка, будущая жена... Лошадь подождёт. Орлов налил себе ещё чаю, затем сделал глоток. — Значит, её время ещё не настало? — Не настало. — подтвердил Власов. — И, судя по всему, не настанет в ближайшее время. Возможно, после свадьбы напишу конюху и уточню о состоянии лошади для её продажи. Но это будет потом. — Раз уж зашёл разговор о продаже. — сказал Устиннов, ставя чашку на стол и чуть подаваясь вперёд — то стоит уточнить одну вещь. У твоего рода, Орлов, сохранилось ещё старое поместье? То, что в Екатеринбургской губернии. Орлов задумался, почесал подбородок, затем пожал плечами. — Скорее всего. Но это нужно уточнить у матушки. Она всем заправляет. Поместьем, землями, конюшнями — всем. Я давно там не был, честно говоря. После того, как ушёл на службу, всё как-то не до того было. Власов усмехнулся и повернулся к Устиннову. — Значит, ты наконец-то решил купить поместье? А то дворянин без имения — жалкое зрелище. Согласись, как-то не солидно — служить Императору и при этом не иметь собственной земли. Устиннов кивнул. — Согласен, звучит не очень. Но я не рассматриваю поместье как символ статуса, если честно. Мне нужна земля для дела, а не для того, чтобы просто владеть ею. — А почему бы тебе тогда не купить поместье у меня? — спросил Власов, наливая себе ещё чаю. — У меня есть одно имение на Кубани. Небольшое, но с хорошими угодьями. Тебе бы подошло. Урожаи там отличные. Устиннов качнул головой и усмехнулся. — Кубань, Власов, это слишком далеко от того места, где я хочу быть. Я больше не интересуюсь сельским хозяйством. Там скучно, и я не вижу в этом будущего. Орлов поднял чашку, но не отпил, задержав её у губ. — Если ты всё-таки решил взять поместье, то тебе стоит посмотреть в сторону Азии. У тебя ведь там уже есть земля? — Есть. — ответил Устиннов. — Имение в Азии. Власов и Орлов переглянулись. Их взгляды встретились, и в них читалось общее удивление. — Подожди. — сказал Власов, отставляя чашку. — У тебя уже есть имение в Азии? И ты ищешь ещё одно? Устиннов пожал плечами. — Ищу. Потому что своё имение я собираюсь продать. Вместе с землёй. — Продать? — переспросил Орлов. — Зачем? Там же, насколько я знаю, неплохие угодья, поля, ресурсы. Какой смысл от всего этого отказываться? Устиннов вздохнул, словно готовился объяснять что-то долгое и сложное. — Там, где моё поместье, слишком сложно развивать промышленность. Земля хорошая, но людей мало. Дорог почти нет, до ближайшего города — несколько дней пути. А я хочу открыть пару фабрик. Не деревенского хозяйства. Не скотоводства. А именно фабрик. И для этого мне нужно место, где есть дороги, вода, рабочие. Где лес и руда не лежат мёртвым грузом, а превращаются в инструменты и станки. Поэтому я продаю своё имение и перебираюсь ближе к городу. Там, где можно строить не просто дом, а завод. Власов поднял бровь. — И ты думаешь, что старое поместье Орловых подойдёт для этого? Устиннов коротко кивнул. — Я изучил карты. Ваше имение, Орлов, находится на реке. Недалеко от города, который в последнее время активно растёт. Там уже есть пути, есть станция, есть люди. И, что важнее, есть земля, которую можно использовать не только под поля и пастбища, но и под промышленные нужды. Орлов задумчиво посмотрел на него. Затем усмехнулся и покачал головой. — Ну дела. Я не знал, что ты так далеко зашёл в своих планах. — А зачем мне говорить о том, что ещё не готово? — ответил Устиннов. — У меня есть цель. И я к ней иду. Власов, улыбнувшись, откинулся на спинку стула. — Значит, твоя цель — не просто поместье, а фабрики. Ну что ж, тогда я понимаю, почему тебе неинтересна Кубань. — Именно. — подтвердил Устиннов. — Кубань — это сельское хозяйство, а я хочу промышленность. Орлов наконец сделал глоток чая, задержав взгляд на Устиннове. — И ты думаешь, что моё старое поместье подойдёт для того, чтобы открыть там фабрику? — Я знаю, что подойдёт. — ответил Устиннов. — Вопрос в другом. Согласишься ли ты его продать? Точнее, согласится ли твоя матушка? Потому что, судя по твоим словам, она сейчас всем заправляет. Орлов поставил чашку на стол. Он смотрел на Устиннова с лёгким любопытством, словно рассматривал его с новой стороны. — Ты хочешь купить поместье? — Хочу. Но я хочу купить его не как жилой дом, а как площадку для…. — Господа. — сказал Власов, поднимая чашку, словно собирался произнести тост. — Давайте уберём этот деловой тон. Мы не на торгах, мы не в присутственных местах. Мы сидим за одним столом впервые за полгода. И мы друзья. Старые товарищи, которые вместе прошли не одну кампанию. Негоже нам разговаривать так, будто мы чужие люди, которые обсуждают цену за пшеницу. Орлов усмехнулся. В его усмешке не было ни насмешки, ни раздражения — только тёплое согласие. — Ты прав. — сказал он. — Мы слишком долго были врозь, и теперь ведём себя как чужие. Простите меня, если я казался слишком официальным. Устиннов также кивнул, откидываясь на спинку стула. — Власов прав. — сказал он. — Мы не должны забывать, что мы товарищи. А товарищи не торгуются друг с другом. Они договариваются. — Тогда договоримся. — сказал Орлов, ставя чашку на стол. — Я поговорю с матушкой. Она, как я уже говорил, всем заправляет. Я узнаю, готова ли она продать поместье, и если да, то какую цену она захочет. Как только всё будет ясно, я пришлю тебе письмо. Устиннов слегка наклонил голову. — Хорошо, я буду ждать. Орлов поднял на него взгляд, в котором было только ясное понимание. — В письме я укажу цену и место, где мы сможем встретиться. Думаю, лучше всего будет встретиться в Петербурге. Там удобно для всех. Власов отсалютовал чашкой. — Ну что ж. Поздравляю вас с успешной продажей и покупкой. Теперь у нас будет ещё один землевладелец в наших рядах. Орлов усмехнулся. — Я бы не торопился с поздравлениями. Сначала нужно, чтобы матушка согласилась. А она, как я уже говорил, женщина с характером. Устиннов внимательно посмотрел на него. — Если она откажется, я пойму. Но я надеюсь на лучшее. — В любом случае… — продолжил Орлов. — спасибо, что предложил. И помни: если сделка состоится, плата будет чисто символической. Мы же друзья. Устиннов на мгновение задержал взгляд на нём. — Я ценю это. Честно. Власов, снова поднимая чашку, прервал их, возвращая к лёгкости. — Хватит уже о делах. Мы собрались выпить чаю, а не обсуждать земельные сделки. Давайте лучше поговорим о чём-нибудь более приятном. ***** Стук был одиноким. Коротким, сухим, без обычной для прислуги робости. Он прозвучал в тишине кабинета и заставил молодого господина замереть у стола, где он раскладывал бумаги, собирая их в стопку для подписи. Всего час назад он вернулся в поместье, скинул дорожную шинель на руки лакея, прошёл в кабинет и почти сразу отдал прислуге новые распоряжения — до следующего возвращения. Дом должен был стоять закрытым и пустым, лишь с одним сторожем у ворот. Окна заколочены, мебель накрыта чехлами, даже часы в гостиной следовало остановить, чтобы тиканье не нарушало безмолвие пустых комнат. Он привык уезжать надолго, оставляя поместье в покое, и возвращался так же внезапно, как уезжал. Рядом с ним стоял солдат. Один из тех, кого в Империи знали немногие — "Пехтура". Броня его была цельнометаллической, матовой, без блеска, со следами сколов и царапин — память о том, что этот человек давно уже перестал быть просто солдатом. Ручной пулемёт висел на широком ремне, перекинутом через плечо, и его массивный ствол, казалось, весил ровно столько, сколько требовалось, чтобы держать его наготове. Он вопросительно посмотрел на своего господина, но тот не ответил — только отставил стопку бумаг в сторону и прислушался. Из-за двери раздался голос. Чужой, глухой, тоже из "Пехтуры". — Господин... Госпожа прибыла. Молодой господин замер. Бумаги в его руках снова опустились на стол. Он не обернулся, но его плечи чуть напряглись. — Госпожа? — переспросил он, и в голосе его не было ни удивления, ни радости — только уточнение. — Так точно, господин. — ответил голос из-за двери. — Госпожа изволила прибыть дабы проведать своего мужа спустя много месяцев разлуки. На мгновение в кабинете стало тихо. Солдат из "Пехтуры" перевёл взгляд на дверь, затем снова на своего господина. Он ждал приказа, и его пальцы уже начали медленно сжиматься на ремне пулемёта, готовые сорвать оружие с плеча в любой момент. Это был жест автоматический, почти рефлекторный — он не показывал враждебности, только готовность. Молодой господин отпустил бумаги, развернулся к двери и коротко кивнул. — Впусти. Дверь распахнулась, и в кабинет вошла она. Дева была высока, стройна, с бледной кожей и тёмными, почти чёрными волосами, уложенными в сложную причёску, которую она явно делала перед приездом. На ней было ночное одеяние — белое, с кружевными манжетами и глубоким вырезом, открывающим ключицы и верхнюю часть груди. Шёлк облегал её фигуру мягко, словно вторая кожа, и она двигалась плавно, с той уверенностью, какую дают годы привычки к тому, что её появление всегда замечают. Она остановилась на пороге, чуть склонила голову, придерживая ладонью кружевной воротник. — Приветствую тебя, муж мой. — произнесла она тихо, с лёгким акцентом, который не мог скрыть её немецкое происхождение. — Я так рада, что застала тебя дома. Молодой господин смотрел на неё, не двигаясь. Его лицо оставалось бесстрастным — ни улыбки, ни раздражения, ни удивления. Только спокойное принятие факта. — Ты вовремя. — сказал он ровно. — Я собирался уехать через час. Она сделала шаг вперёд, плавно, почти танцующе, и её взгляд скользнул по кабинету, задерживаясь на шкафах, картах и бумагах. Солдат из "Пехтуры" стоял неподвижно, но его взгляд, обращённый на неё, был тяжёлым и холодным. Презираемый. Он не скрывал этого. Молодой господин заметил это, но ничего не сказал. Он перевёл взгляд с солдата на жену и коротко приказал: — Выйди. Солдат молча кивнул. На мгновение его взгляд встретился с взглядом госпожи, и в этом взгляде читалось всё — от глубокой неприязни до почти открытой враждебности. Он не торопился, не хлопал дверью, не показывал эмоций. Он просто вышел, и дверь за ним закрылась с мягким стуком, оставив в кабинете только их двоих. — Я полагаю, ты помнишь наш уговор. — сказал господин, не повышая голоса. Его взгляд был холодным, как лёд, который годами лежит на реке и не тает даже летом. Он стоял у стола, опираясь на него ладонями, и смотрел на жену. — Зачатие наследника будет позже. Ты прекрасно об этом знаешь. Госпожа сделала шаг вперёд, её белое одеяние мягко скользнуло по паркету, и она остановилась в двух шагах от него. Её лицо сохраняло спокойствие, но в глазах мелькнула тень разочарования, которую она тут же погасила. — Я помню. — тихо сказала она, поправляя кружево у ворота. — Ты говорил об этом. Ты всегда говоришь об этом, когда я приезжаю. Господин выпрямился и сделал шаг назад, уступая ей пространство. — Тогда зачем ты приехала сейчас? Не для того ли, чтобы попытаться изменить моё решение? — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни насмешки, ни тепла. — Если ты думала соблазнить меня раньше срока, то ты ошиблась в расчётах. Ты ошиблась в том, что у тебя это получится. Госпожа опустила взгляд, её пальцы сжались на кружевной ткани. Но когда она подняла глаза, в них горело что-то твёрдое, почти вызывающее. — Я приехала не для этого. — ответила она. — Я приехала, потому что хочу понять, что происходит с нашим домом. Твоим и моим. Я слышала, что твой брат всё ещё не вернулся. Господин замер. Его лицо осталось неподвижным, но мышцы под глазами чуть напряглись. — Война закончилась три года назад. — продолжила она, не отводя взгляда. — Все вернулись. Все, кроме одного. Твоего брата. И это бросает тень на наш род, на твоё имя, на меня. Господин открыл рот, но она не дала ему прервать себя. — Думаешь, я не знаю, что говорят люди? Что он навлёк позор на свою семью? Что он сбежал? Предал? Я не знаю, что там на самом деле, но я знаю одно: это говорит о нашем роде не так, как должно говорить о роде Орловых. Она замолчала. Тишина в кабинете стала вязкой и тяжёлой. Господин стоял неподвижно. Его глаза смотрели на неё, но в них не было ни гнева, ни обиды — только ледяное спокойствие, которое могло обернуться чем угодно в любой момент. Он сделал шаг вперёд, и она, не успев отступить, почувствовала его руку на своей шее. Это произошло мгновенно. Господин схватил её за горло и с силой приподнял над полом. Её пальцы вцепились в его запястье, но он не ослабил хватку. Он держал её так, будто она ничего не весила. — Я запретил тебе говорить о моём брате. — сказал он, и голос его был низким и ровным. — Я запретил тебе упоминать его имя, обсуждать его прошлое, его дела, его решения. Я ясно сказал тебе об этом ещё в первую нашу встречу, и ты поклялась, что запомнила мой запрет. Госпожа хрипела, пытаясь вдохнуть. Её лицо покраснело, глаза расширились, и она забила руками по его руке, но он держал её крепко, почти механически. — Ты… — продолжил он, склонив голову к ней — думаешь, что можешь прийти в мой дом, в мой кабинет, в мою жизнь и говорить мне о моём брате, как будто ты имеешь на это право? Ты думаешь, я позволю тебе осквернять его имя своими словами? Она не могла ответить. Она только качала головой, пытаясь вырваться. — Я скажу тебе ещё раз, и это будет последний раз. — произнёс он почти шёпотом. — Ты никогда не произнесёшь ни одного слова о нём. Ни плохого, ни хорошего. Ты меня поняла? Она кивнула, насколько это было возможно при его хватке. Её глаза были полны слёз. — Я запомню. — прохрипела она. — Я запомню, Александр. Её голос был почти беззвучным, но она произнесла это отчётливо, чётко, как клятву. Он смотрел на неё ещё мгновение, затем разжал пальцы. Она упала на пол, ударившись коленями о паркет, и тут же вцепилась руками в горло, жадно хватая ртом воздух. Она дышала часто, прерывисто, и её плечи тряслись от судорожных вдохов. Господин стоял над ней. Его лицо оставалось бесстрастным. Рука, только что сжимавшая её горло, теперь висела вдоль тела, и он смотрел на неё без всякого выражения — ни сожаления, ни раскаяния, ни удовольствия. Только спокойное ожидание. — Я запомню. — повторила она тихо, проведя рукой по шее. — Я никогда не скажу о нём. Ни слова. Господин кивнул. Едва заметное движение головы, которое означало, что разговор подходит к завершению. Она всё ещё стояла на коленях, когда он заговорил снова. Её дыхание начало выравниваться — медленно, с хрипотцой, но уже без той судорожной рваности, что была мгновение назад. Рука, сжимавшая горло, опустилась, и она подняла на него глаза. — Знаешь, что я тебе скажу? — произнёс он, поправляя манжету. — Не русских, одиноких дворянок сейчас в Европе больше, чем ты можешь себе представить. Тех, кто потерял семьи, земли, состояние в войне. И все они мечтают об одном — связать себя узами брака с дворянином из Империи. Для них это единственный способ вернуть себе положение. Единственный способ забыть о том, что они потеряли. Он помолчал, давая её словам осесть в тишине кабинета. — Ты здесь, в моём доме, только потому, что приглянулась мне во времена, когда я ещё был помощником коменданта в одном небольшом городке в Рейнской губернии. Вспомни, как мы встретились. Вечер, тихий ресторан на окраине города, ты сидела за соседним столиком с подругой. Ты была молодой и, как мне тогда казалось, искренней. Ты носила синее платье и улыбалась так, будто мир для тебя был местом, где нет места печали. Я подошёл к тебе, мы поговорили. У тебя было хорошее произношение, ты не коверкала слова, и я подумал — это она. Госпожа встала, поправив одеяние, и прошла к креслу. Села, опершись руками о подлокотники, и посмотрела на него с лёгкой усмешкой, в которой не было ни вызова, ни насмешки — только усталое понимание. — Ты помнишь это лучше, чем я. — ответила она. — Возможно, потому что ты часто повторяешь эту историю, когда хочешь напомнить мне, как я должна быть благодарна. Благодарна тебе за то, что ты спас меня от одиночества и нищеты. За то, что ты дал мне дом. Но скажи мне, Александр, — она намеренно произнесла его имя, которое он только что слышал в её просьбе, — разве я хотя бы раз за всё это время дала тебе повод сомневаться во мне? Разве я изменила тебе? Он покачал головой. — Нет. — Тогда зачем ты говоришь мне о других женщинах? О тех, кто якобы ждёт твоего выбора? Он подошёл к столу и сел, напротив неё. Его взгляд был спокойным, почти отстранённым, но в словах чувствовалась сталь. — Я говорю это не для того, чтобы угрожать тебе. Я говорю это для того, чтобы ты помнила: твоё место в этом доме не случайно. Я выбрал тебя не потому, что не мог выбрать другую. Я выбрал тебя, потому что ты мне приглянулась. Но это не даёт тебе права забывать, что за дверями этого поместья есть те, кто с радостью займёт твоё место. Госпожа опустила взгляд, и в этом жесте было что-то смиренное. — Ты думаешь, я не знаю? — спросила она тихо. — Я знаю. Я вижу, как смотрят на меня люди твоей матушки, твои солдаты, твоя прислуга. Все они ненавидят мою немецкую кровь. Но я знаю своё место. Ты дал мне его, и я принимаю его. Он откинулся на спинку стула. — Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга. — Не совсем. — ответила она, и в голосе её впервые за этот вечер проскользнула тень мягкости. — Потому что я никогда не была такой, как матушка твоя. Она убивала других кандидаток на роль жены твоего отца, чтобы стать единственной. А я не убила никого. Ни одной женщины не было в моём пути к тебе. Ты же знаешь это. Он замер. Его пальцы, сжимавшие чашку, остановились, и он поднял на неё тяжёлый взгляд. — Ты права. — сказал он спустя долгое мгновение. — Ты не убивала. Но ты и не была в том положении, чтобы убивать, когда я встретил тебя. Она хотела что-то сказать, но он поднял руку, останавливая её. — Таков наш род. — сказал он холодно. — Мы выбираем жён, которые умеют бороться за своё место. Тех, кто готов идти до конца. Я выбрал тебя не потому, что ты была похожа на мою мать, а потому, что в тебе была та же искра, которую я когда-то видел в ней. Способность выживать. Госпожа улыбнулась. Эта улыбка была горькой, почти печальной. — Я не хочу быть как твоя мать, Александр. Я хочу быть той, кто будет рядом с тобой. Если ты позволишь мне. Взгляд господина упал на жену, и в этот момент она увидела в его глазах больше, чем видела за все предыдущие встречи. Холод был первым, что бросилось в глаза — ледяная пустота, в которой не оставалось места для тепла или сочувствия. Следом пришёл гнев, скрытый под этой ледяной коркой, но от этого не менее опасный. И наконец — безразличие. Полное, абсолютное, как у человека, который давно перестал видеть в других живых людей и воспринимает их лишь как фигуры на доске, которые можно двигать по своему усмотрению. Она знала этот взгляд. Она видела его раньше, но не у мужа — у его брата. Того, о ком в доме говорили шёпотом или не говорили вовсе. Тот человек был безумцем в военном смысле слова, и его глаза всегда смотрели так, будто он видел не мир, а поле боя, где каждый шаг мог стать последним. Госпожа не раз слышала рассказы о том, как брат мужа вёл свои полки через ад, не щадя ни себя, ни своих солдат. Ей говорили, что он был жесток, расчётлив и не знал страха. Она не удивилась бы, если бы ей сказали, что он до сих пор где-то убивает. Для такого человека война не заканчивается никогда. И сейчас она видела этот же взгляд у своего мужа. Она опустила глаза, не выдержав его тяжести. Её пальцы сжали кружево ночного одеяния, и она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.