Глава 8: Законный повод

«ВЕСТНИК ИМПЕРИИ» № 47 (3134) Санкт-Петербург, 15 марта 1932 года. Цена — 3 копейки. --- ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР ПРОТИВ МАССОВЫХ РЕФОРМ Его Императорское Величество выступил перед Государственным Советом с решительной речью, в которой отверг предложения о коренном переустройстве сословной системы. --- Вчера, 14 марта, в Мариинском дворце состоялось экстренное заседание Государственного Совета, созванное по инициативе Его Императорского Величества. Согласно информации, полученной нашими корреспондентами из осведомлённых источников, поводом для созыва послужил пакет законопроектов, внесённых группой либерально настроенных членов Совета и касающихся пересмотра прав и обязанностей дворянского сословия. Государь Император Алексей Николаевич, принявший председательство на заседании, начал своё выступление с краткого, но весомого вступления. — Господа. — сказал он, обводя взглядом зал. — Я ознакомился с представленными документами. Я увидел в них стремление пересмотреть то, что было выстроено веками. Я не могу согласиться с этим путём. По словам присутствовавших, после этих слов в зале воцарилась тишина, какой давно не помнили стены Мариинского дворца. Государь подробно остановился на каждом из предложенных пунктов. Первым делом он отверг инициативу об уравнении в правах дворян и разночинцев в части землевладения. — Земля… — сказал Государь. — всегда была основой государства. И основа эта должна быть крепка. Размывать её посредством законодательных нововведений — значит ослаблять ту опору, на которой держится Империя. Дворянство несло и несёт ответственность за эти земли. Не только передо мной, но и перед теми, кто на этих землях живёт. Отнять у дворянина его землю — значит отнять у него смысл его служения. Отдельно Государь коснулся предложений о пересмотре порядка назначения на высшие государственные должности. Некоторые члены Совета выступили с инициативой ввести систему конкурсных экзаменов для кандидатов на посты губернаторов и министров, полагая, что это позволит привлечь на службу «наиболее достойных независимо от происхождения». На это Государь возразил: — Вы предлагаете мне выбирать губернаторов по итогам письменных испытаний. Я вас спрашиваю: можно ли измерить письменным испытанием верность? Можно ли определить преданность престолу и Отечеству посредством экзамена? Дворянин воспитывается с детства в сознании своего долга. Он знает, что служит не за жалованье и не ради чина, а по чести. И эту честь не заменит никакой экзамен. Наиболее остро Государь высказался о предложении ограничить наследственные права дворян в пользу государственного перераспределения имущества. — Я слышу здесь слова о «справедливости». — сказал он, и голос его, по свидетельству очевидцев, стал твёрже. — Но позвольте мне напомнить: справедливость начинается с уважения к тому, что было создано до нас. Имущество дворянского рода — это не только личное достояние, это память о предках, это возможность сохранить традиции, это независимость, которая позволяет дворянину служить государству, не задумываясь о хлебе насущном. Я не позволю отнять у дворян то, что принадлежит им по праву рождения и по праву службы. Государь подчеркнул, что не выступает против точечных и обдуманных изменений, однако категорически против массовых реформ, которые могут поколебать основы государственного устройства. — Я знаю, что время не стоит на месте. — завершил свою речь Государь. — Но осторожность в делах государственных — не трусость, а мудрость. Мы ведём войну на два фронта. Мы осваиваем земли за Вратами. Мы расширяем пределы Империи. И в такое время всякое поспешное решение, касающееся внутреннего устройства, может обернуться непоправимыми последствиями. Я не позволю раскачивать лодку, когда мы плывём по бурному морю. Прошу вас, господа, отнестись к этому с должным пониманием. Как стало известно, после выступления Государя группа инициаторов законопроекта отозвала свои предложения для «доработки». По неофициальным данным, дальнейшее рассмотрение вопроса отложено на неопределённый срок. --- КОММЕНТАРИЙ РЕДАКЦИИ Речь Его Императорского Величества, произнесённая вчера, стала событием, которое, без сомнения, войдёт в историю российского законодательства. Государь не просто высказал свою позицию — он обозначил границы, за которые реформаторским устремлениям переступать не позволено. В последние годы в обществе и в печати всё чаще раздавались голоса, требовавшие пересмотра сословных привилегий. Говорили о «новом времени», о «новых вызовах», о том, что старая система якобы не отвечает требованиям современности. Вчерашнее заседание показало: Его Императорское Величество слышит эти голоса, но не считает нужным идти у них на поводу. Речь Государя, по нашему глубокому убеждению, была продиктована не консервативным упрямством, а здравым государственным смыслом. Дворянство было и остаётся столпом Российской Империи. И в то время, когда наши солдаты сражаются на чужой земле, когда наши инженеры и рабочие строят новые заводы в новых губерниях, когда Империя расширяет свои границы — в это время особенно важно сохранить внутренний мир и устойчивость. Посягательство на дворянские права есть посягательство на сам уклад, на ту ткань, из которой соткано государство. Редакция «Вестника Империи» всецело разделяет позицию Государя. Опыт показывает: самые разрушительные реформы — те, что проводятся под лозунгами «уравнения» и «справедливости». За ними всегда стоит стремление ослабить власть, раздробить её и поставить под сомнение её священный характер. Мы уверены, что вчерашним выступлением Государь дал чёткий сигнал всем, кто питает иллюзии о возможности пошатнуть устои Империи. --- ДРУГИЕ НОВОСТИ Положение на Западном фронте. Согласно последним донесениям из действующей армии, наши войска продолжают закрепляться на занятых рубежах. Артиллерийские и миномётные расчёты ведут планомерную работу по нейтрализации опорных пунктов противника. Потери среди личного состава незначительны. Подробности — на стр. 4. Совещание по продовольственному вопросу. В Москве прошло совещание Министерства земледелия с участием представителей губернских земских управ. Обсуждались вопросы обеспечения армии и тыла в условиях затяжной кампании. Принято решение о дополнительных поставках муки и крупы в западные губернии. На стр. 2. Пожар в Смоленске. В ночь на 14 марта в пригороде Смоленска сгорел склад с сеном и овсом. Причина пожара устанавливается. По предварительным данным, жертв нет. На стр. 5. Театральные новости. В Александринском театре — премьера пьесы «Князь и солдат». Спектакль посвящён героическим страницам минувшей Европейской кампании. Главные роли исполняют артисты Мариинской труппы. Билеты разобраны за неделю вперёд. На стр. 6. Объявления. Потомственный дворянин, владелец имения в Саратовской губернии, продаёт породистых лошадей рысистой породы. Оплата — наличными или зерном. Адрес для справок — контора газеты. --- ИЗ ЗАЛА ЗАСЕДАНИЙ Наш корреспондент, присутствовавший на заседании, передаёт подробности. Когда Государь закончил свою речь, в зале несколько секунд стояла полная тишина. Затем раздались аплодисменты — сдержанные, но искренние. Особенно энергично хлопали те члены Совета, кто в последние дни открыто высказывался против предложенных реформ. Один из них, пожелавший остаться неназванным, сказал нашему корреспонденту: — Наконец-то. Наконец-то кто-то сказал это вслух. Мы устали от этих бесконечных разговоров о «новых веяниях». Есть вещи, которые не меняются со временем. И слава Богу, что Государь это понимает. Другой член Совета, напротив, выглядел расстроенным. — Я не ожидал такой резкости. — признался он. — Мне казалось, что мы можем обсудить эти вопросы спокойно, без крайностей. Но после сегодняшнего возвращаться к ним будет сложно. Возможно, даже невозможно. Государь покинул зал сразу после своего выступления, не оставаясь для обсуждения. Как отметили наблюдатели, это был жест, не оставляющий сомнений в твёрдости его позиции. ***** Снег падал крупными, пушистыми хлопьями, но не приносил облегчения. Он ложился на раскрытые глаза мёртвых солдат, покрывал их лица тонкой белой пеленой, засыпал рваные раны и пустые глазницы, словно пытался укрыть то, что уже нельзя было скрыть. Поле боя дышало холодом, паром поднимавшимся от ещё тёплых тел. Там, где несколько часов назад гремели выстрелы и стоял сплошной грохот, теперь стояла тишина — тягучая, вязкая, нарушаемая лишь далёким хрустом снега под ногами того, кто ещё двигался. Солдат лежал на спине, раскинув руки в стороны. Снег уже успел припорошить его шинель, смешиваясь с засохшей кровью в тёмное месиво. Левая рука заканчивалась рваным обрубком у самого плеча — ткань гимнастёрки была выдрана, края раны почернели от мороза и грязи. Дыра на месте правого глаза была запекшейся, тёмной, она не кровоточила — кровь уже вышла, оставив лишь тёмный след на щеке, застывший ледяной коркой. Из левого глаза всё ещё текла тонкая струйка алого, смешанная со слезой, застывающая на виске, прежде чем успеть скатиться вниз. Слёзный канал работал даже тогда, когда не работало ничто другое. Тело ещё помнило, что оно живое, даже если разум уже покинул его. Вокруг, насколько хватало взгляда, лежали тела. Они были повсюду — у разбитой техники, у подножия небольших каменных выступов, друг на друге, переплетённые руками и ногами. Кто-то из них сжимал в окоченевших пальцах винтовку, кто-то тянул руку в сторону, будто пытался дотянуться до товарища. У некоторых не было голов, у других — ног, третьи были разорваны почти пополам и внутренности их, уже застывшие и потемневшие, вываливались наружу, смешиваясь с землёй и снегом. Шинели, гимнастёрки, сапоги — всё это было покрыто чёрными пятнами, льдом, клочьями плоти. Взгляды мёртвых были устремлены вверх. Почти у каждого лицо было повёрнуто к небу, и глаза, даже вытекшие, смотрели в пустоту. Они смотрели на звёзды — холодные, безжизненные, чужие. Звёзды висели над полем, не мигая, и свет их был тусклым и ледяным. Они не грели, не дарили надежды, не напоминали о доме. Это было чужое небо, и даже звёзды здесь были чужими — они не складывались в знакомые созвездия, не указывали путь, не обещали ничего, кроме вечного холода и тишины. В некоторых местах тела были разорваны в клочья — от солдат остались лишь лохмотья шинелей и осколки костей. Внутренности лежали на снегу, расползаясь тёмными пятнами. Следы крови вели от каждого тела к какому-то общему направлению. Они были короткими, рваными, некоторые заканчивались у небольших воронок, некоторые терялись под снегом. Но один след был длинным, почти прямым. Он тянулся от центра поля к каменной стене, уходящей в землю, к чёрному провалу пещеры. Снег вокруг пещеры был растоптан, смешан с грязью и кровью. След был не один — множество следов вели внутрь, но обратно не выходило ни одного. Вход был тёмным, низким, со следами когтей на камнях по краям. Внутри было темно, и даже звёзды не могли осветить эту тьму. Оттуда доносился звук — хруст. Медленный, чавкающий, как будто кто-то пережёвывал что-то влажное и твёрдое. Иногда хруст прерывался, и тогда слышался стон — негромкий, протяжный, больше похожий на выдох, чем на человеческий крик. И снова хруст. Тело у входа лежало лицом вниз, руки сжимали пустой подсумок. Спина была разодрана, по ней ползла струйка тёмной крови, не замерзающей на ветру. Ноги были неестественно вывернуты — он полз, пока мог, и остановился уже мёртвым. Глаза его были открыты, и они тоже смотрели вверх, на звёзды, словно он успел увидеть их в последний миг, прежде чем тьма забрала его. Ветер стих и снег пошёл гуще. Он падал на плечи, на грудь, на разорванные тела и замерзающую кровь. Он укрывал поле, стирая следы, скрывая красное под белым. Звёзды всё так же висели в небе, холодные и равнодушные, не замечая того, что творилось внизу. Хруст из пещеры продолжался, ровный, неумолимый, и никто не знал, сколько ещё тел утащит эта тьма, прежде чем затихнет окончательно. Он не знал, что остался жив. Никто не сказал ему об этом. Его тело не слушалось, разум был залит чем-то тёмным и тягучим, а в груди не было никакого движения, только холод, пустота и тяжесть. Лежать было легко. Не думать, не чувствовать, не знать. Только смотреть вверх, в эту чужую, ледяную бесконечность. Потом всё изменилось. Резкий, глубокий вдох ворвался в лёгкие, разрывая их на части. Боль обожгла грудную клетку изнутри, заставив тело выгнуться дугой. Брызги крови хлынули из груди, заливая уже запёкшуюся корку на гимнастёрке и падая тёмными каплями на снег. Он закашлялся — и кашель вышел мокрым, хриплым, слышным даже сквозь звон в ушах. Каждый новый вздох был похож на удар ножом, каждый выдох — на попытку вытолкнуть из себя что-то липкое и чужое. Грудная клетка была обнажена. Шинель и гимнастёрка в этом месте превратились в лохмотья, пропитанные кровью, и теперь открывали страшную картину. Рёбра были сломаны, некоторые из них торчали наружу, оставляя в мышцах рваные раны. Кожа, ещё живая, натягивалась на костях с каждым вдохом, напрягаясь, сокращаясь и снова расслабляясь в такт биению сердца, которое колотилось где-то глубоко внутри. Лёгкие поднимались и опускались, и вместе с ними поднималась кровь, заливая открытые раны новой влагой. Холодный снег падал на это живое, трепещущее месиво, оседая на мышцах, касаясь костей, таял на горячей ещё плоти и смешивался с кровью, стекающей по бокам. Жгучая боль прошла по всему телу мгновенной волной. Она не давала времени на раздумья, не давала опомниться. Она просто ударила, заставив солдата резко сесть. Мышцы живота напряглись, рёбра скрипнули, и в глазах потемнело. Он замер, пытаясь удержать равновесие, не дать себе упасть обратно в снег. Руки дрожали. Тело не слушалось, будто оно было чужим, привязанным к нему непрочной нитью, которая вот-вот оборвётся. Он смотрел перед собой, но не видел. Взгляд скользил по полю, по телам, по разбитой технике и застывшим лицам, но мозг отказывался принимать эту картину. Где он? Что это? Почему так холодно, почему в ушах этот оглушительный звон, который мешает думать, мешает слышать, мешает даже дышать? Он видел товарищей, лежащих рядом, но не мог вспомнить их имён. Он смотрел на их лица, но не узнавал их. Всё было чужим — эта земля, это небо, эти звёзды, которые вчера были просто звёздами, а теперь казались холодными глазами, смотрящими на него с высоты. Чужие. Всё чужое. Минуты шли. Или часы. Он не знал. Звон постепенно стихал, превращаясь в глухой гул, а потом и в тишину — не полную, а ту, в которой слышно было, как снег падает на землю, как ветер трогает обрывки шинели, как где-то вдалеке стонет кто-то живой или умирающий. Или то был просто скрип снега под ногами мёртвых. Он поднял голову и увидел тех, кто лежал вокруг. Тела. Их было так много, что они перекрывали землю, как ковёр. Некоторые были целы, другие разорваны в клочья. Он смотрел на солдата, лежащего в двух шагах — у того не было нижней части лица, и снег забился в пустую челюсть, припорошил зубы, которые ещё торчали из дёсен. Рядом лежал парень, совсем молодой, сжимающий в руке винтовку, словно пытался выстрелить в последний миг, но не успел. Чуть дальше — офицер, лицо которого было повёрнуто к небу, а в груди зияла дыра размером с кулак. Он попытался встать. Первая попытка не удалась — ноги не держали, тело рухнуло обратно в снег, и от удара в груди что-то снова хрустнуло. Он замер на несколько секунд, прижимая руку к груди, чувствуя, как пальцы тонут в мокрой тёплой плоти. Кровь была липкой, горячей. Он смотрел на неё, и она казалась ему единственным тёплым, что осталось в этом мире. Вторая попытка была осторожнее. Он опёрся на левую руку — ту, что была цела — и медленно, очень медленно начал подниматься. Каждый сантиметр давался с болью. Рёбра скрипели, мышцы рвались, и ему казалось, что он развалится на части, если шевельнётся слишком резко. Но он поднялся. Встал на колени. Посидел так несколько мгновений, восстанавливая дыхание. Затем опёрся на винтовку, валявшуюся рядом — неизвестно чья, но целая, с прикладом, который не был разбит. И он поднялся. Ноги дрожали. Колени подгибались. Но он стоял. Стоял среди мёртвых, один, открытый всем ветрам и этой чужой ночи. Он смотрел на поле, на тела, на пещеру, из которой доносился хруст и стоны, и не мог понять, что ему делать. Куда идти. Зачем дышать. Почему он ещё здесь, когда все остальные ушли. И только боль — острая, живая, настоящая — напоминала ему, что он ещё не ушёл. Что он ещё цепляется. Что он ещё жив. ***** Блиндаж был вырыт наспех, стены укреплены досками, кое-где присыпанными землёй. В углу дымила железная печка, но тепла почти не давала — дрова были сырыми и огонь больше чадил, чем грел. Свет керосиновой лампы падал на стол, за которым сидели трое. Пятый стул пустовал. Четвёртый был занят телом, укрытым шинелью. Капитан, который лежал там, не говорил — только изредка издавал хриплый, мокрый звук, когда воздух проходил сквозь пробитое лёгкое. Его не выносили — некуда было нести, да и время не позволяло. Тишина была чересчур ощутима. Она не была пустой — она была плотной, жирной, она оседала на плечах, как мокрая шинель. В ней смешивались запахи — крови, пороха, сырой земли и чего-то ещё, сладковатого, что остаётся после разорванных тел. Эти запахи въелись в стены, в доски стола, в одежду сидящих. Они не исчезали, даже когда дверь открывали, чтобы выпустить дым. Первый капитан сидел у самого края стола, сжимая в пальцах остывшую кружку. Он был бледен, под глазами залегли тени, но голос звучал ровно, без надрыва. — 231-й и 311-й уничтожены. За сутки. Полностью. Первая линия обороны сметена, и я не говорю о том, что они просто прорвались — они её просто стёрли. Минные заграждения не сработали. Вообще. Ни одного взрыва. Или они их обезвредили, или они их просто не замечают. Я не знаю, как это возможно, но это факт. Он поставил кружку на стол, но не отпустил её, словно она была единственной опорой. — Мы должны отступать. Пока есть возможность. Пока нас ещё не перерезали по частям. Если мы останемся здесь — нас просто перемолотят, как тех. Мы не знаем, кто это. Мы не знаем, сколько их. Мы не знаем, что они умеют. А они уже уничтожили два полка за сутки. За сутки, господа. Мы не можем с этим справиться. Второй капитан сидел напротив, скрестив руки на груди. Он был старше, с сединой на висках, и в его взгляде читалась не столько усталость, сколько глухое, тягучее раздражение. — Отступать, говоришь. А куда? Ты знаешь, что там, за нами? У нас связь с соседней группировкой потеряна. Пять полков. Мы не слышим их уже вторые сутки. Может быть, они тоже уничтожены. Может быть, они просто молчат. Может быть, они отошли. А может быть, их уже нет. И если мы двинемся назад, мы можем упереться в то же самое, от чего бежим. Только с другой стороны. Он разжал руки и провёл ладонью по лицу. — Мы можем уже быть в кольце. И тогда отступление — это просто смерть с другой стороны. Ты предлагаешь бежать, не зная, куда. Я предлагаю подумать, прежде чем делать шаг. Первый капитан поднял голову. — А думать есть когда? Пока мы здесь сидим и рассуждаем, они могут быть уже у нас за спиной. 231-й и 311-й — это не просто цифры. Это люди. Тысячи людей, которых просто стёрли. Им даже не дали выстрелить как следует. И ты думаешь, что мы сможем сделать больше? — Я думаю, что мы можем попытаться не повторить их ошибку. — ответил второй. Третий капитан молчал. Он сидел чуть поодаль, у стены, откинувшись на спину. Фуражка лежала на коленях, лицо было серым, с землистым оттенком, который бывает у людей, потерявших слишком много за слишком короткое время. Он смотрел на столешницу, но казалось, что не видит её. Руки его лежали неподвижно, пальцы чуть подрагивали — беззвучно, почти незаметно. Он не вмешивался в разговор. Он не предлагал отступать или держаться. Он просто сидел и слушал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Первый капитан повернулся к нему. — Вы не скажете ничего, капитан? Тот медленно поднял глаза. — Мой полк уничтожен за час. — сказал он. Голос был сухим, без интонаций. — За час. От двенадцати тысяч человек осталось меньше трёхсот. И те — только потому, что вы успели подойти и прикрыть отход. Если бы не вы — меня бы здесь не было. Он замолчал, глядя на четвёртый стул, на котором лежал мёртвый капитан. — Я не знаю, что делать. — продолжил он. — Я знаю только, что я не хочу терять ещё людей. Я уже потерял почти всех. Я не хочу сидеть здесь и решать, чья смерть лучше — от пули спереди или от окружения сзади. Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, что мы можем сделать, чтобы выжить. Не победить. Выжить. Он снова замолчал и в блиндаже повисла та же плотная, липкая тишина, которая была здесь до их разговора. Первый капитан сжал кружку сильнее. Второй капитан смотрел на треснувшую доску стены, словно искал в ней ответ. Третий капитан снова опустил взгляд на свои руки. Снаружи не было слышно ни выстрелов, ни взрывов. Только ветер — низкий, ровный, завывающий в щелях блиндажа, и снег, который шуршал по брезенту, укрывающему вход. И в этом ветре, в этом снеге слышалось что-то ещё — то, чего нельзя было описать словами. То, что заставляло сидеть в тишине и не знать, что делать дальше. — Я больше не буду сидеть здесь и ждать, пока эта тьма сожрёт нас по одному. Голос первого капитана прозвучал резко, почти грубо, нарушив тишину блиндажа. Он отодвинул кружку в сторону, и та глухо стукнулась о доски стола. — Вы слышите себя? Слышите, что вы говорите? Мы получили приказ занять окрестности Стонхельма. Поселения, которого нет на картах. Которого никто из нас никогда не видел. Которое находится там, где даже местные твари боятся показываться. И вы сидите и рассуждаете, отступать или нет. А я вам скажу, что делать. Он поднялся, опёрся руками о стол, подавшись вперёд. Лицо его было бледным, но глаза горели — странным, лихорадочным светом. — Я не пойду туда. Я не поведу своих людей в пасть. Это не война. Это уже не война. Война — это когда есть враг, когда есть цель, когда есть хоть какая-то надежда. А здесь — ничего. Только снег, только тьма и твари, которые выходят из неё. Вы видели, что осталось от 231-го? От 311-го? Вы видели, как они умирали? Я видел. Я видел, как их разрывали на части, как они кричали, и никто не мог им помочь. И я не хочу, чтобы мои люди кричали так же. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Мы возвращаемся к Вратам. Я собираю свой полк и мы уходим. Прямо сейчас. Не завтра, не через час, а сейчас. Пока ещё есть кому уходить. Второй капитан поднял голову, и в его глазах мелькнула тревога. — Ты с ума сошёл? Отступление без приказа — это дезертирство. Военный трибунал. — Пусть. — ответил первый. — Пусть трибунал. Пусть расстреляют, как коммуниста. Лучше умереть от своей пули, чем быть сожранным заживо в этом аду. Я не боюсь трибунала. Я боюсь того, что ждёт нас там, на севере. Ты слышал, что говорят солдаты? Что там, за Стонхельмом, даже снег красный. Что там небо не светлеет, даже днём. Что там из-под земли доносится вой, и никто не знает, кто это воет. И ты хочешь, чтобы я вёл туда своих людей? Третий капитан поднял глаза и посмотрел на первого. — А что, если соседние группировки уже ушли? — спросил он. — Что, если мы остались одни? Первый капитан повернулся к нему. — Тогда тем более. Если они ушли — значит, они поняли то же, что и я. Значит, они не дураки. У них есть свои люди, и они не хотят, чтобы те умирали за то, что уже не имеет смысла. Север мёртв. Бог оставил это место. Здесь больше нет никого, кроме нас и демонов. И мы не сможем победить демонов пулями и штыками. Он замолчал, и в блиндаже повисла та самая тишина, которая была здесь до его слов. Первый капитан надел фуражку, поправил ремень. — Я ухожу. — сказал он. — Мой полк уже собирается. Если вы хотите уйти со мной — я не буду против. Если нет — это ваш выбор. Но я не останусь. Я не позволю, чтобы мои люди сгинули в этой проклятой земле. ***** Поселение, которое теперь называлось просто «Рудник-9», стояло на склоне невысокого холма. Когда-то у него было другое имя — красивое, звучное, на языке, который здесь уже никто не помнил. Говорили, что в нём было три слога, и каждый из них что-то значил — может быть, «дом», может быть, «защита», может быть, «свет». Но теперь это имя не произносил никто. Оно ушло вместе с теми, кто его носил, вместе с их детьми и стариками, вместе с их богами и песнями. Остались только развалины, перестроенные на новый лад, и новые хозяева, которые не спрашивали, как называлось это место раньше. Им было достаточно того, что здесь есть руда. Земля вокруг поселения была тёмной, почти чёрной, и пахла она не глиной и не камнем — она пахла железом. Тяжёлый, металлический запах поднимался от неё, смешиваясь с гарью и сыростью. Говорили, что за несколько месяцев здесь пролилось столько крови, что она пропитала землю на аршин вглубь. И теперь, даже когда снег таял, вода с холмов стекала красноватыми ручьями, будто сама земля всё ещё вымывала из себя то, что не могла переварить. Бывшие хозяева этого места не ушли добровольно. Они пытались защищать свои дома, свои поля, свои маленькие храмы с резными крышами. Пони и грифоны выходили с копьями и луками против винтовок и пулемётов, и это было не сражением, а избиением. Их тела остались лежать на склонах холмов, и никто не собирал их — тогда, в первые дни, было не до того. Их кости ушли под снег, под грязь, под колёса грузовиков, которые возили руду к Вратам. И никто не знал, сколько их было. Сотни? Тысячи? Те, кто считал, давно перестали считать. На том месте, где стоял их главный дом, теперь размещалось административное здание. На месте их храма — склад с инструментом. На месте кладбища — стоянка для грузовых машин. Ничего не осталось от того, что было раньше, кроме нескольких камней, которые не успели разобрать. И этих камней, которые никто не трогал — они просто лежали у дороги, заросшие мхом и снегом, как памятники тому, чего уже нет. Но не все поселения постигла такая участь. Где-то западнее, за хребтом, всё было иначе. Там не возводили рудников и не строили бараков. Там просто жгли. Посёлки, которые попадались на пути колонн, сжигались дотла. Дома, амбары, даже колодцы — всё, что могло гореть, превращалось в пепел. А то, что не могло — разбивали, крушили, заливали бетоном или просто забрасывали землёй. Ничего не оставляли. Даже фундаментов. Через неделю после того, как колонна проходила через такое место, нельзя было понять, что здесь когда-то жили пони или грифоны. Только чёрные пятна на снегу и редкие обугленные брёвна, торчащие из-под сугробов, напоминали о том, что здесь был дом. Население этих поселений не расселяли по лагерям и не распределяли по рудникам. Их просто сгоняли в одно место — на пустырь, у дороги, где было удобно строить колонны. Их не кормили, не поили, не давали им тепла. Они стояли там до тех пор, пока не падали, а потом их убирали те, кто ещё мог стоять. И так повторялось до тех пор, пока пустырь не пустел. Тех же, кто выживал в таких сборах, отправляли дальше — в лагеря, где были нужны рабочие руки. Но их было мало. Слишком мало. Потому что большинство умирало по дороге — от холода, от голода, от ран. А оставшиеся прибывали в лагеря уже почти мёртвыми, и от них было мало толку. Но даже так они были нужны — как единицы учёта, как цифры в отчётах, как доказательство того, что работа ведётся. Рудник-9 был другим. Здесь пони и грифоны были нужны живыми. Они могли работать, могли таскать руду, могли обслуживать механизмы и чистить снег. И поэтому их берегли — ровно настолько, чтобы они могли работать. Им давали паёк, давали тёплые бараки, давали право на короткий сон. И они работали, пока не падали, а когда падали — их заменяли новыми. Кто-то называл это справедливостью. Кто-то — необходимостью. А кто-то просто молчал, глядя на красные ручьи, стекающие с холмов, и на чёрные пятна на снегу там, где когда-то были дома. Комендант Рудника-9 оказался на удивление молодым. Ему не было и тридцати, и в его облике не чувствовалось той тяжёлой, усталой жестокости, которая часто отличала людей на его должности. Он был подтянут, аккуратен, носил форму без единой складки, и на его лице почти всегда застыла лёгкая, доброжелательная полуулыбка. Он приветливо кивал проходившим мимо солдатам, иногда останавливался, чтобы спросить о здоровье или о том, как прошла смена. Голос у него был тихий, мягкий, и он никогда не повышал его, даже отдавая приказы. В первые дни его появления в лагере многие решили, что им повезло — такой командир не будет устраивать показательных порок и требовать лишней крови. Но это впечатление держалось недолго. Ровно до тех пор, пока кто-нибудь не начинал присматриваться к его распоряжениям. Они были отточены, продуманы и неизменно вели к одному и тому же результату. Поселение постепенно угасало. Жилы руды, ради которых здесь было построено всё, почти истощились. С каждым днём порода становилась беднее, куски руды всё мельче, и за смену удавалось добыть вдвое меньше, чем месяц назад. Комендант не скрывал, что лагерь доживает последние недели. Часть рабочих уже вывозили в другие поселения — целыми группами, по несколько десятков голов за раз. Их грузили в крытые машины и увозили на юг, к другим рудникам, где ещё была работа. Остальные ждали своей очереди, сбиваясь в кучки у бараков, глядя, как уходят соседи. Но не всех забирали. И когда выяснилось, что часть пленных не нужна новым лагерям — слишком слабы, слишком больны, слишком стары, чтобы приносить пользу — комендант не стал тратить на них патроны. Он поступил иначе. Он устраивал для своих солдат охоту. На рассвете, когда снег ещё не успел подтаять под солнцем, их выводили в открытое поле за ограждением. Бывших пленных, тех, кого отказались забирать, выпускали на свободу. Им давали фору — несколько минут, иногда больше. Затем комендант подавал знак, и солдаты начинали состязание. Кто-то из них предпочитал стрелять с места, тщательно прицеливаясь. Кто-то бежал вперёд, срезая угол. Кто-то делал ставки на то, сколько из выпущенных дойдёт до дальнего леса. Все это делалось под одобрительные взгляды коменданта, который стоял чуть поодаль, прислонившись к капоту бронемашины, иногда поправляя перчатку и не произнося ни слова. Он не стрелял сам, ему нравилось смотреть, как работают его люди. Он считал, что это полезно для солдат. Три года без нормальной жизни, без тепла, без женщин — это не проходит бесследно. Люди становятся злыми, раздражительными, перестают видеть цель. Охота давала им выход, позволяла сбросить напряжение, вернуть ощущение азарта. И когда они возвращались в лагерь, уставшие, но довольные, он встречал их ровно той же полуулыбкой и хвалил каждого, кто отличился. Разумеется, не все местные были в положении дичи. Некоторые из них сотрудничали с новой властью — они помогали переводить, объясняли устройство поселений, указывали, где находятся тайники с припасами. Они носили повязки на передних ногах и получали лучший паёк, чем их сородичи. Но такие были редки. Большинство не доверяли им, и когда комендант объявлял о новой охоте, те, кто носил повязки, отводили взгляды. И была ещё одна вещь, которую комендант сделал для своих солдат. В одном из бараков, неподалёку от административного здания, он разрешил устроить публичный дом. Местных обитательниц, отобранных по внешним признакам — молодых, здоровых, с правильными чертами морд — поселили там и выдали им лёгкую одежду. Солдаты могли приходить туда в свободное время, и за паёк или за мелкую монету получали то, чего были лишены долгие месяцы. Комендант лично следил, чтобы в бараке был порядок, чтобы девушки были чистыми и не выглядели больными. Один раз он даже приказал принести им тёплые одеяла, когда ударили морозы. Солдаты ценили это. Они не обсуждали его приказов, не роптали на долгие смены и скудные пайки. Они знали, что у них есть командир, который помнит о них, который думает о том, как им живётся. И они платили ему преданностью. Рудник-9 доживал последние дни. Через неделю или две здесь не останется ни одного пленного. Но пока ещё шла работа. Солдаты чистили оружие, готовились к очередному выходу в поле, а комендант стоял на крыльце административного здания, глядя на запад, и улыбался чему-то своему. Свет от лампы падал на его лицо, и в этом свете он казался почти добрым. Она стояла рядом с ним, чуть позади, как и положено тому, чьё место всегда на шаг ниже. Её рог был отрезан почти под самый череп, оставляя на лбу неровный, заживший шрам, скрытый повязкой из грубой ткани. Когда-то он был длинным, витым, с едва заметным свечением на кончике, но теперь от него осталась лишь ссадина, которая побаливала при резких движениях головы. Она привыкла к этой боли, как привыкают к постоянному ноющему звуку, который перестаёшь замечать, пока он не становится слишком громким. Повязка на её передней ноге была той же, что носили остальные — те, кто сотрудничал с новой властью. Она была её пропуском, её защитой, её клеткой. В последние месяцы она выполняла роль связующего звена между комендантом и повязочниками — теми, кто ещё надеялся выжить, кто согласился работать на чужаков, кто отворачивался, когда других уводили в открытое поле. Она носила им приказы, объясняла новые распоряжения, успокаивала тех, кто начинал паниковать. И каждый раз, когда она говорила, внутри неё поднималось что-то липкое и горькое, но она не позволяла этому вырваться наружу. Комендант стоял у перил, глядя на лагерь. Свет керосиновой лампы падал на его лицо, и оно казалось почти добрым. Он был спокоен, расслаблен, как человек, который только что плотно поужинал и теперь наслаждается вечерним воздухом. — Ну, что у нас сегодня? — спросил он, не оборачиваясь. Она подняла голову, и голос её зазвучал ровно, без лишних эмоций. — В третьем бараке четырнадцать голов готовы выйти на ночную смену. Ещё восемь в пятом. Все проверены, больных нет, слабых нет. Седьмой барак даёт двадцать три. Они просили дополнительный паёк — работают уже четвёртую смену подряд. Я сказала, что передам. — Передашь. — кивнул комендант. — Скажи им, что если они продолжат в том же духе, через неделю паёк увеличат. Пусть знают, что я вижу их старания. Она молчала, ожидая продолжения. Он повернулся к ней, опираясь спиной на перила, и посмотрел на неё с тем же спокойным, чуть задумчивым выражением. — Завтра с утра собери всех повязочников. Мне нужно, чтобы они переписали восьмой барак — кто остаётся, кто уезжает. Разбей их на две группы. Те, кто покрепче — в первую. Те, кто послабее — во вторую. И скажи им: если хорошо сделают, я оставлю их здесь до конца месяца. Может быть, даже отправлю на юг, там теплее и работы меньше. Она кивнула, запоминая. — Они будут рады это услышать. — сказала она. — Многие боятся, что их отправят туда же, куда увозят остальных. — Напрасно боятся. — ответил комендант. — Я же сказал: я ценю тех, кто работает хорошо. А они работают хорошо. Ты же знаешь, я всегда держу слово. Она промолчала. Он улыбнулся, коротко, почти по-дружески. — Ты передашь им это. А завтра вечером я хочу, чтобы ты проверила, как идёт уборка в четвёртом бараке. Там слишком грязно, солдаты жалуются. Найди пару голов, пусть приведут всё в порядок к утру. — Хорошо. — ответила она. — Я займусь этим. Он снова повернулся к лагерю. Ветер стих и в тишине стало слышно, как где-то вдалеке скрипят ворота. А потом оттуда, с той стороны, где стоял публичный дом, донёсся смех. Громкий, заливистый, мужской. К нему присоединился другой, потом третий. Смеялись долго, беззаботно, словно не было вокруг ни снега, ни темноты, ни этого проклятого мира. Она напряглась. Горло её сжалось и она нервно сглотнула, стараясь не выдать себя. Комендант прислушался, чуть склонив голову набок. — Весело у них. — заметил он. — Хорошо. Солдатам это нужно. Он помолчал, затем повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Взгляд его был всё таким же мягким, но что-то в нём изменилось — появилась та едва заметная твёрдость, которая всегда предшествовала неприятным поручениям. — Слушай. — сказал он. — Ты ведь знаешь всех местных? В том числе и тех, кто ещё не носит повязку? Она замешкалась, но ответила: — Большинство, да. — Вот и славно. Мне нужны ещё две-три особи. Для публичного дома. Те, что сейчас — они уже не справляются. Солдаты говорят, что местные дамы не могут их нормально обслужить. Не знаю, в чём там дело, может, привыкнуть не могут, может, устали. Но мне нужно, чтобы были новые лица. Молодые, здоровые. И чтобы не было проблем. Она смотрела перед собой, не поднимая глаз. — Ты ведь понимаешь, что я мог бы просто приказать. — добавил он, и голос его стал чуть мягче, почти доверительным. — Но я хочу, чтобы ты сама выбрала. Чтобы тебе было спокойно работать с ними. Ты умеешь выбирать, я знаю. Она молчала несколько секунд. Снег под её копытами начал подтаивать, превращаясь в чёрную кашицу. — Я найду. — сказала она. — Завтра я приведу их к вам. — Вот и отлично. — улыбнулся он. — Я знал, что на тебя можно положиться. Иди отдыхай. Завтра будет много дел. Она развернулась и пошла в сторону бараков, низко опустив голову. Смех из публичного дома затих, и в лагере снова стало тихо. Дверь административного здания открылась бесшумно — словно её смазывали каждый день, несмотря на мороз. Из проёма вышел офицер, и снег сразу же заметался у его сапог, поднимаясь белой пылью. Он был в кожаной куртке со стальными пластинами — форма ударной армии, которую здесь, в этом лагере, видели нечасто. За его спиной угадывался ствол пистолета-пулемёта, и на поясе висела пара гранат с маркировкой. Он остановился на мгновение, привыкая к темноте, затем направился к перилам, где стоял комендант. — Ну что. — сказал офицер, подходя ближе. Голос у него был низким, с лёгкой хрипотцой. — Можно уже называть тебя скотоложцем? Комендант повернулся к нему и на его лице появилась та самая мягкая, чуть ленивая улыбка, которую солдаты видели каждый день. — Если я скотоложец… — ответил он. — то ты, стало быть, святой. Который снизошёл на этот свет, чтобы благословить нас своей праведной душой. Офицер хмыкнул и покачал головой. — Я бы на твоём месте не шутил так. Среди своих ты, конечно, можешь, но если кто-то из штаба услышит, придётся объяснять. — Штаб далеко. — ответил комендант. — А здесь только снег и мы. И гости, которые приходят ко мне по ночам. Они обменялись короткими рукопожатиями. Офицер сжал ладонь коменданта крепко, по-своему, словно проверяя, на месте ли тот, с кем говорил минуту назад. Комендант ответил тем же, но без напряжения, спокойно, как человек, который привык к таким встречам. — Гость прибыл. — сказал офицер, отпуская руку. — Ждёт тебя в кабинете. Сказал, что дело срочное. Не терпится. Комендант поднял брови, но удивления на его лице не появилось. — Неужели. Кто? — Не назвался. Сказал, что ты узнаешь. У него бумаги за подписью генерал-лейтенанта. Так что не тяни. Комендант кивнул, поправил воротник шинели. — Ладно. Пойду посмотрю, что там за гость. А ты как? — В столовую. — ответил офицер, кивнув в сторону низкого здания, из труб которого вился слабый дымок. — Перекушу перед дорогой. Через час уезжаю. Там, на юге, работы много, а здесь, кажется, всё заканчивается. — Заканчивается. — согласился комендант. — Рудник почти пустой. Ещё пара недель, и я сам уеду. Надеюсь, мы ещё увидимся. Офицер усмехнулся, и в его усмешке слышалась та же дружеская, почти братская нотка. — Если не убьют раньше. — сказал он. — Ну, бывай. Он развернулся и зашагал в сторону столовой, оставляя за собой цепочку следов на свежем снегу. Комендант проводил его взглядом, затем повернулся к двери административного здания. — И кстати… — обернулся офицер уже на ходу, повысив голос, чтобы быть услышанным. — твоя единорожка — она хороший работник. Только слишком старается. Если её не остановить, она перегорит. Комендант посмотрел на него и в его взгляде мелькнула тень интереса. — Я знаю. — ответил он. — Но пока она нужна. Я справлюсь. Офицер махнул рукой на прощание и скрылся из виду почти сразу. Комендант постоял ещё несколько секунд, глядя на тёмные силуэты бараков, затем толкнул дверь административного здания и шагнул внутрь. Путь от крыльца до кабинета занял всего пару минут. Комендант поднялся по скрипучей лестнице, миновал пустой коридор, где горела одна-единственная лампа, и остановился у двери с потёртой медной ручкой. Он не постучал — просто толкнул дверь и шагнул внутрь. В кабинете горел свет. Не керосиновый, а другой — мягкий, тёплый, исходивший от небольшого кристалла, который лежал на столе. Комендант не удивился, он уже знал, что у гостей есть свои способы освещать помещения. Лампа ему была не нужна, и он оставил её не зажжённой. Гостья стояла у окна, и даже не обернулась на звук шагов. Её силуэт был высоким, стройным, с длинной шеей и гривой, которая струилась по спине, чуть касаясь пола. В полумраке кабинета она казалась почти светящейся — не от кристалла, а от чего-то своего, внутреннего, что исходило от неё. Комендант знал, кто она. И знал, что она пришла не для того, чтобы говорить о погоде. — Проходите. — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, мелодичным, с той особенной глубиной, которая бывает у существ, привыкших к тому, что их слушают. — Я слышала, как вы поднимались. Дерево скрипит у вас очень громко. — Здесь всё старое. — ответил комендант, закрывая за собой дверь. — Или новое, построенное на старом. Разницы нет. Он прошёл к столу, сел в кресло, жестом указал гостье на стул напротив. Она не сразу приняла приглашение, но через мгновение шагнула от окна и грациозно опустилась на предложенное место. Теперь её морда была видна — высокий лоб, большие глаза, длинная грива, переливающаяся в свете кристалла всеми оттенками розового и фиолетового. Она смотрела на него спокойно, с лёгким любопытством, которое не переходило в настороженность. Комендант выдержал её взгляд, затем улыбнулся, разомкнув руки, лежавшие на столе. — Я надеюсь, дорога была не слишком утомительной. — сказал он. — У нас здесь не часто бывают гости из столицы, и уж тем более из вашего мира. Я отправил несколько коробок с угощениями, чтобы вы могли попробовать нашу кухню. Как вам пришлись сладости? Она чуть наклонила голову и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Сладости воистину прекрасны. — ответила она. — Я пробовала их вчера вечером, и признаюсь, они превзошли все мои ожидания. Ваши кондитеры знают толк в своём деле. Кантерлотским поварам ещё очень далеко до поваров... Она запнулась, словно слово застряло у неё в горле. Её брови слегка сошлись, и она повторила попытку, но снова остановилась. — До поваров... — она замолчала, и в тишине кабинета повисло короткое, но ощутимое замешательство. — Санкт-Петербурга. — подсказал комендант. Голос его был ровным, без намёка на насмешку. — Наши повара из Санкт-Петербурга славятся на всю Империю. Я рад, что вам понравилось. Она коротко кивнула, принимая подсказку, и в её взгляде мелькнула благодарность. — Санкт-Петербург. — повторила она, пробуя слово на вкус. — Красивое имя. Оно звучит как музыка. Я обязательно запомню его. Комендант позволил себе короткую паузу, затем продолжил: — Я думал, что вы предпочтёте что-то более привычное для себя, но ваше письмо было на удивление решительным. Честно говоря, я не ожидал, что вы лично приедете. Она посмотрела на него с тем же спокойным выражением, но в её глазах появилась тень, которую комендант заметил бы, даже если бы не был обучен читать людей. — Я не могла доверить такое дело посланникам. — сказала она. — То, о чём мы должны договориться, остаётся между нами. И я знаю, что вы человек, который понимает цену тайны. — Это моя работа. — ответил комендант. — Понимать цену. Она чуть наклонилась вперёд, опираясь передними копытами о край стола. Её грива мягко скользнула по плечу, и она посмотрела на него прямо, без уловок. — Я хочу сказать вам то, что, возможно, покажется вам странным. Но я надеюсь, что вы воспримете это как жест доброй воли. Когда ваши войска уничтожили Новую Грифонию — я не стала препятствовать этому. Я могла бы, но я не стала. Комендант не изменил выражения лица. Он ждал продолжения. — Вы знаете, что грифоны всегда были для нас проблемой. — продолжила она. — Они создавали напряжение на границах, подстрекали соседей к конфликтам. Их колония была постоянной головной болью для меня. И когда ваша армия решила эту проблему, я... я почувствовала облегчение. Возможно, это звучит жестоко, но это правда. Она сделала короткую паузу, затем добавила: — И в качестве благодарности за то, что вы сделали, я предлагаю вам нечто большее, чем просто слова. Я сама разберусь с Империей Грифонов на другом континенте. Они не должны узнать о том, что случилось с их колонией. Если они прознают об этом, они начнут готовить ответные действия, и тогда нам будет гораздо сложнее сохранить то спокойствие, которое я хочу установить. Комендант молчал несколько секунд, обдумывая услышанное. Затем он медленно кивнул и откинулся на спинку кресла, не сводя с неё глаз. — Это щедрое предложение. — сказал он. — Я передам ваши слова моему руководству. Уверен, они оценят вашу готовность к сотрудничеству. Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то древнее, что-то, что видело сотни лет и не раз сталкивалось с такими разговорами. — Я знаю, что вы сомневаетесь. — сказала она. — Я вижу это по вашим глазам. Но поверьте мне: я не предлагаю то, что не могу выполнить. Я всегда держу слово. Комендант скрестил руки на столе и посмотрел на неё в ответ. Тишина между ними длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы каждая из сторон поняла: они оба здесь не для пустых разговоров. — Тогда давайте продолжим. — сказал он, и в голосе его не было той мягкой любезности, которая звучала минуту назад. Теперь он говорил как человек, который знает, что время — это единственное, чего здесь не хватает. Она не отвела взгляда. На её морде всё ещё держалась лёгкая улыбка, но в глазах появилась та сосредоточенность, которая бывает у существ, привыкших считать каждый шаг. — Я должна сказать вам одну вещь. — начала она, и голос её стал чуть тише, словно она делилась чем-то личным. — Вы, должно быть, знаете, что в самом начале нашего знакомства мы приняли человека, которого вы отправили в Кантерлот. Молодой человек, поручик. Он произвёл на меня неоднозначное впечатление. Комендант не изменился в лице. Он лишь чуть приподнял бровь, давая понять, что слушает. — Я внимательно наблюдала за ним. — продолжила она. — Он был вежлив, осторожен, но в нём чувствовалась та настороженность, которая бывает у людей, которые не знают, что их ждёт. Я не могла понять, что он из себя представляет. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он был лишь пешкой. Той, которую можно было легко пожертвовать, если бы возникла необходимость. Она замолчала, и в тишине кабинета стало слышно, как где-то внизу, на первом этаже, скрипнула половица. — Это было разумное решение. — сказал комендант, и в его голосе не было ни сожаления, ни оправдания. — Мы не могли отправить кого-то слишком важного или слишком посвящённого. Вы сами понимаете, что это за риск. Пешка, если с ней обращаться умело, может принести больше пользы, чем фигура, которая знает слишком много. Она медленно кивнула, обдумывая его слова. — Я согласна. — сказала она. — Это было разумно. Но есть одна вещь, которую я заметила и которая меня заинтересовала. Она наклонила голову и её взгляд стал чуть мягче, почти задумчивым. — У того поручика и у вас есть общие черты. Не внешние, разумеется, а что-то другое. Какая-то внутренняя манера, способность смотреть на мир так, словно вы всегда на шаг впереди. Я заметила это почти сразу, как только вы начали говорить. Это было странно, потому что вы, как мне казалось, совершенно разные люди. Комендант позволил себе короткую усмешку — не ту, которую он показывал солдатам, а другую, чуть более сдержанную. — Совпадение. — сказал он, отмахнувшись. — Люди часто похожи друг на друга. Особенно те, кто прошёл через одни и те же обстоятельства. Война, служба, долг — это делает нас похожими, даже если мы никогда не встречались. Не ищите в этом большего смысла. Она не отвела взгляда, и в её глазах мелькнула тень сомнения. — Вы так уверены в этом? — Я уверен в том, что люди склонны искать связи там, где их нет. — ответил комендант. — Это человеческая природа. Мы видим лица в облаках, слышим голоса в шуме ветра. Это не значит, что облака и ветер говорят с нами. Это просто наша привычка искать смысл там, где его нет. Она чуть прищурилась, но спорить не стала. Вместо этого она перевела взгляд на кристалл, лежащий на столе, и сказала: — Возможно, вы правы. Возможно, это просто совпадение. Но я, знаете ли, живу достаточно долго, чтобы понимать, что совпадений почти не бывает. Они всегда что-то значат. Просто не всегда мы можем это прочитать. Комендант не ответил. Он взял со стола небольшой карандаш и начал крутить его в пальцах, глядя на гостью с тем же выражением, с которым смотрел на солдат, когда те приносили донесения о работе. — Если это и было совпадение. — сказал он. — То оно уже сыграло свою роль. Поручик выполнил свою задачу. Вы пришли сюда. Мы разговариваем. Всё остальное не имеет значения. Она медленно, почти лениво кивнула, принимая его слова, но в её взгляде читалось нечто большее, чем простое согласие. Она смотрела на него так, будто видела нечто, что он сам не замечал или не хотел замечать. — Хорошо. — сказала она. — Пусть будет так. Я не буду настаивать. Но я запомню эту странную схожесть. Может быть, когда-нибудь она мне пригодится. Комендант пожал плечами, не удостоив её слов ответом. Затем он положил карандаш на стол, поправил воротник шинели и поднялся с кресла, давая понять, что разговор подходит к концу. — У нас ещё много дел. — сказал он. — Если вы хотите обсудить детали нашего соглашения, я готов вас выслушать. Но если вы пришли сюда только для того, чтобы говорить о поручиках и совпадениях, то, боюсь, я не смогу уделить вам достаточно времени. Она улыбнулась, и на этот раз в её улыбке появилась лёгкая насмешка, будто она услышала что-то давно знакомое. — Нет. — ответила она, поднимаясь с места. — Я пришла не для этого. Давайте вернёмся к делу. Времени у нас немного.