Глава первая

Утро в Дистрикте Двенадцать не обещало ничего хорошего. Оно никогда не обещало. Воздух тяжелый, пропитанный едким запахом угольной пыли, влажным торфом и неизбывной нищетой. Солнце, если его можно было так назвать, пробивалось сквозь завесу смога мутным, водянистым пятном, бессильное разогнать мрак, который давно въелся в стены наших домов и в наши души. Сгорбленные фигуры, лишь тени самих себя, уже потянулись к шахтам – месту, где смерть была такой же привычной, как и голод. Их шаги отдавались глухим, монотонным эхом по обшарпанным улицам, на которых не росло ни травинки, лишь грязь и обломки. Каждое лицо – словно отпечаток одной и той же печати: глаза потухшие, плечи поникшие, спины согнутые под бременем бытия. Смирение было выгравировано на них так же глубоко, как и прожитые годы лишений. Но Гермиона Грейнджер, никогда не принадлежала к ним. Ее ненависть к Капитолию не была медленным огнем, тлеющим под пеплом смирения; это был обжигающий клеймо, выжженное на ее душе, пульсирующее с каждым ударом сердца. Оно было у девушки в крови с детства, передавшись от отца, а может, и от гораздо более далеких предков, которые помнили, что такое свобода. Капитолий не просто унес у нее отца; он вырвал его из жизни Гермионы, а затем столкнул ее мать в бездну отчаяния, откуда она так и не выбралась. Девочке было десять лет, когда раздался тот грохот – не просто взрыв, а разрыв самой ткани бытия. Он разорвал не только шахту номер четыре, но и семью, и веру в случайности. Официальная версия, извергнутая хрипящими динамиками по всему Дистрикту, гласила о «трагической аварии», о «нестабильности породы». Но даже тогда, детским, но уже слишком острым умом, она чувствовала ложь, густую и липкую, как угольная смола. Отец Гермионы был не просто шахтером. Он был одним из тех немногих, кто смел шептать о несправедливости, кто собирал вокруг себя людей, чьи глаза загорались огнем надежды, когда он говорил о днях до восстания, о свободе. Капитолий не мог этого допустить. Шахта номер четыре была не просто шахтой; в тот роковой день там собрались люди, способные поднять волну восстания, способные напомнить Дистрикту Двенадцать, что он не просто склад угля, а дом людей, обладающих разумом и достоинством. Это не была авария. Это была зачистка. В двенадцать лет девочка стала главой семьи. Это не звучало громко, потому что «семья» состояла из призрака и малютки. Мать, некогда живая, смеющаяся женщина с искрящимися глазами, теперь была лишь тенью, бродящей по крошечному дому, ее взгляд блуждал в пустоте, а пальцы бесцельно перебирали края истертого одеяла. Горе связало ее по рукам и ногам, и никакие слова, никакие действия дочери, не могли вырвать ее из этой липкой паутины. Гермионе приходилось работать. И учиться. Учиться, чтобы выжить. Работать, чтобы прокормить сразу обеих, хотя зачастую еды хватало лишь на один скудный прием в день. Её спасением, ее убежищем и ее университетом стала небольшая книжная лавка мадам Малкин. Мадам Малкин была женщиной суровой, с лицом, изрезанным морщинами, и острым, пронзительным взглядом из-под старомодных очков. Она держала книжную лавку, единственную во всем Дистрикте, – пыльное, пропахшее старой бумагой и забытыми историями место. Изначально это был просто способ заработка – выметать пол, расставлять пожелтевшие тома, стирать пыль с обветшалых корешков. Но мадам Малкин, видимо, увидев в девочке что-то большее, чем просто бессловесную рабочую силу, позволяла ее читать. – Только если руки твои чисты, девчонка, – шипела она, указывая на вечно запачканные угольной пылью ногти, – и если ты возвращаешь книгу на место точно так же, как взяла. И чтобы ни единой складки. Ни единой помарки. Книги – это не уголь, их не выбрасывают. И она читала. Читала все, что попадалось под руку: древние истории Дистриктов до Темных Дней, философские трактаты, о которых в Капитолии, наверное, и слыхом не слыхивали, даже потрепанные учебники по механике и ботанике. Каждое слово было для Гермионы глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере Дистрикта Двенадцать. Каждый абзац – крохотным кирпичиком, строящим в ее голове не просто знание, а понимание. Понимание того, почему мы живем так, как живем. Понимание того, что Капитолий – это не непобедимая скала, а сложный механизм, который можно изучить. Книги были для девочки настоящим оружием. Оружием тихим, незаметным, но куда более опасным, чем любой топор или кирка. Они давали ей не только факты, но и надежду. Надежду на то, что знание – это первый шаг к изменению. И Гермиона не сомневалась, что этот путь, как и все пути в Дистрикте Двенадцать, будет вымощен болью и лишениями. Но она готова была идти по нему. Готова была бороться. Ради отца. Ради матери. Ради каждого, кто задыхался в угольной пыли и страхе.

***

Звон разбитой керамики разорвал гнетущую тишину, словно выстрел. Утро в нашем крошечном доме в Двенадцатом Дистрикте никогда не было добрым, но сегодня оно началось с разбитой тарелки. Я опустилась на колени, проклиная себя, подгоревший комок овсянки в грязной кастрюле и весь мир, который превратил мою жизнь в бесконечную череду борьбы. Острые осколки кололи ладони, когда я собирала их с истертого линолеума, но боль была привычной, фоновой. Мать, сидящая за столом, словно мумия, не вздрогнула. Ее взгляд был прикован к пустому месту напротив, туда, где должен был сидеть отец, а ее губы еле слышно шептали его имя. Каждое утро – тот же балет отчаяния. Я принесла ей подгоревшую овсянку, но она лишь отмахнулась, словно от назойливой мухи. – Папа скоро придет, Гермиона. Он проголодается, – ее голос был тонким, как дымок, ускользающий из трубы шахты. – Он уже здесь, мама, – солгала я, прижимая ложку к ее губам. Это была старая, привычная ложь, та, которую мы обе жили каждый день. – Он хочет, чтобы ты поела. После долгих, мучительных уговоров, напоминающих сражение с ветряной мельницей, мне удалось заставить ее проглотить несколько ложек. Ненависть к Капитолию горела во мне новым, яростным пламенем. Они не просто забрали отца; они забрали у меня и мать, оставив лишь пустую оболочку. Часы на стене – единственный предмет роскоши, переживший все наши несчастья – безжалостно тикали. Я взглянула на них, и сердце сжалось. Без десяти девять. Опоздание к мадам Малкин было хуже, чем явиться с просроченной квитанцией на еду. Она не терпела ни малейшего нарушения порядка, а уж тем более опозданий. Ее разборки были тонкими, острыми, как лезвие, и могли стоить мне работы, – а работа для нас означала выживание. Я выскочила из дома, почти бегом, минуя серые, обшарпанные стены, запах угольной пыли, смешанный с запахом безысходности. В ушах шумела кровь, а в легких горело от ускорения. И тут она накрыла меня, как волна ледяной воды. Жатва. Это слово пронзило меня, как нож. Сегодня. Сегодня Жатва. Имя моей подруги, Лины, снова всплыло в памяти, обжигая старую рану. В прошлом году она стояла рядом со мной, такая же напуганная, но с той же искрой надежды в глазах, что и я. А потом назвали ее имя. Лина не вернулась. Ее имя теперь – лишь шепот ветра над могилами без крестов, ещё один повод ненавидеть Капитолий, который превратил ее смех в молчание. Мои ноги сами понесли меня к Площади Жатвы. Обычно самая светлая часть Дистрикта, единственное место, где Капитолий пытался создать иллюзию порядка и чистоты, сегодня она была пропитана какой-то неестественной, зловещей яркостью. Охранники в сияющей униформе Капитолия стояли по периметру, их шлемы блестели на тусклом солнце, словно насмешка. Люди выстраивались в очереди, тихие, словно тени, каждый со своей порцией страха, выгравированной на лице. Детей младше двенадцати лет гнали на задние ряды, а тех, кто старше, – к трибунам, где чиновники Дистрикта сканировали их идентификационные карточки. В толпе я видела знакомые лица – соседей, с которыми мы вместе копались в мусорных баках, ровесников, чьи глаза были так же пусты, как и мои. Некоторые мужчины, те, что уже потеряли всякую надежду, стояли поодаль, обмениваясь быстрыми, едва слышными словами, делая ставки. Я знала, о чем они шепчутся. Ставки на чужие, детские жизни. Ставки на то, чье имя будет вытянуто сегодня. Когда часы на башне Капитолия, единственные, что показывали точное время, пробили два, мэр Спраут, мужчина с лицом, словно высеченным из камня, но с постоянно подрагивающими губами, вышел к кафедре. Его голос, усиленный динамиками, разнесся по площади, разнося привычную ложь о мире, процветании и нашей бесконечной благодарности Капитолию за их «щедрость». Я сжимала кулаки, так что ногти впились в ладони. Кровь закипала в жилах. Каждый год Капитолий устраивал этот цирк, эту демонстрацию абсолютной власти, забирая наших детей, превращая их в гладиаторов, а нас – в зрителей. Мэр закончил свою речь, напомнив о Темных Днях и о Законе Жатвы. Правила были просты, как удар кирки в лицо: по одной жертве, юноше и девушке, от каждого Дистрикта. Нас заставят убивать друг друга, пока не останется один. И это, по их словам, – ради мира. «Это не просто напоминание о мятеже, – пронзила меня мысль, горячая, как раскаленный уголь, – это жертвоприношение. Ежегодное, кровавое жертвоприношение, чтобы мы никогда не забыли, кто здесь хозяин. Чтобы мы знали, что наша жизнь принадлежит им, Капитолию». И я знала. Я никогда не забывала. Тишина, нависшая над Площадью Жатвы, была осязаемой, тяжелой, как свинец. Она давила на легкие, высасывала воздух из пространства между нами, заставляя каждого в толпе затаить дыхание. Зловещая яркость дня, казавшаяся насмешкой, теперь обернулась холодной, пронзительной тревогой. Даже чиновники Капитолия, всегда такие надменные и безучастные, выглядели напряженными – хотя, конечно, их напряжение было вызвано скорее жарой в униформе, чем страхом. Мэр Спраут, сделав театральную паузу, призванную подчеркнуть важность момента, наконец произнес: – Это время раскаяния… и время радости! Раскаяния. За что? За то, что мы родились здесь, в Двенадцатом Дистрикте, обреченные на голод и угольную пыль? За то, что наши отцы гибли в шахтах, а матери – от отчаяния? И радости? Какой радости он ждал от нас? Радости от того, что кто-то из наших детей сегодня отправится на бойню? Лицемерная ложь, произнесенная таким ровным, отработанным тоном, что, казалось, она была впечатана в его ДНК. Затем мэр Спраут жестом указал на сцену. И тут появилась она – Эффи Тринкет. Ее появление всегда было похоже на вспышку болезненной экзотики в нашей серой жизни. Сегодня она была в ярко-розовом костюме, расшитом блестками, ее паричок, кажется, цвета фуксии, держался на голове, как нелепое гнездо. Губы, неестественно алые, растянулись в широкой, вымученной улыбке. Она помахала нам, словно мы были марионетками на ниточках, а не живыми, умирающими от страха людьми. – А теперь, – ее голос, высокий и писклявый, был усилен динамиками, – давайте узнаем, кто же удостоится чести представить наш дистрикт в этих… замечательных шестьдесят первых Голодных Играх! Я чувствовала, как кровь стучит в висках. Ноги, казалось, приросли к земле, а руки, сжатые в кулаки, вспотели. Над площадью повис дух смерти, холодный и неотвратимый, словно тот, что витает над шахтой после взрыва. Мой взгляд был прикован к двум стеклянным шарам на столе. Один – для девушек, другой – для юношей. В них мерцали тысячи маленьких свитков, каждый из которых содержал имя. Мое имя. Имя Лины. Имя каждой девушки, которая достигла двенадцатилетия. Эффи Тринкет подошла к шару с именами парней. Ее длинные, покрытые неестественными перстнями пальцы погрузились в гору свитков. Она помедлила, заставляя каждую из нас, а также наших матерей, отцов, братьев и сестер, пройти через пытку ожидания. Казалось, прошла вечность. Каждая секунда растягивалась, становилась тоньше, острее, как зазубренное лезвие. Мой взгляд метался по лицам вокруг. Молодые девушки, бледные, как полотно, с широко распахнутыми глазами, молились про себя, чтобы их имя не было названо. Некоторые матери прижимали своих дочерей так крепко, словно пытались укрыть их от невидимой руки, тянущейся из стеклянного шара. Некоторые старые женщины смотрели с безразличием, в их глазах отражалась глубокая усталость от того, что они видели это уже десятки раз. Мое сердце колотилось в груди, словно загнанная птица. Я чувствовала, как оно пропускает удары, как оно вот-вот выпрыгнет из клетки. Страх. Ненависть. Эти два чувства сплелись в плотный узел в моей душе. Страх за себя, за свою мать, за нашу и без того хрупкую жизнь. И ненависть – к Капитолию, который обрек нас на это. Жизнь, которую я знала, зависела от того, чье имя будет названо. Моя собственная, потому что если это буду я, то все, что я строила – работу, обучение, обещание отцу – рухнет в одночасье. Жизнь моей матери, потому что без меня она окончательно погрузится в мрак. Жизнь, которая, по сути, не была жизнью, а лишь существованием, полным борьбы. Но даже это существование было драгоценным. Эффи Тринкет вытащила один свиток. Она держала его в вытянутой руке, показывая толпе, прежде чем развернуть. На мгновение ее лицо стало серьезным, вся наигранная веселость исчезла. Она глубоко вдохнула, словно готовясь произнести приговор. – Итак, первым трибутом становится… Мир вокруг меня сузился до одной точки. Сердце замерло. Воздух застрял в легких. Я не могла дышать. Я ждала. Ждала, чтобы узнать, кому сегодня суждено умереть.