Глава вторая

— Малфой Драко! — голос женщины прозвучал как выстрел, прорезав повисшую тишину. Гермиона, застывшая с закрытыми глазами, дёрнулась. Оглушительные, хотя и редкие, аплодисменты раздались среди мужских секций, смешиваясь с облегчёнными вздохами тех, чьи сыновья не были названы. Высокий, тонкий блондин, чьи волосы были почти белыми на фоне серости Дистрикта двенадцать, с небрежным высокомерием, словно ему было всё равно, вышел из толпы и взошёл на кафедру. Малфои. От одного этого имени у Гермионы внутри всё сжималось. Вот кого она ненавидела больше всего. Их особняк, возвышавшийся над всеми остальными домами, их одежда, которая всегда казалась слишком чистой, слишком новой для этого Дистрикта. Они олицетворяли всё то, что она терпеть не могла в людях: самовлюбленные до отвращения, излишне насмешливые, полные презрения к «простым» людям, к тем, кто пахал в шахтах и на складах, чтобы их, Малфоев, семьи могли жить чуть лучше. Элита. Те, перед кем все преклонялись, даже мэр, поклонялись их деньгам, их связям с Капитолием, их неписаной власти. Влиятельные. Богатые. Защищённые. Драко Малфой, стоявший сейчас на кафедре, был живым воплощением этой презренной гордыни. Его глаза, холодные и серые, скользнули по толпе, не задерживаясь ни на ком, словно он смотрел на насекомых. В его взгляде не было ни страха, ни даже удивления, только лёгкое раздражение от необходимости присутствовать здесь. На его лице играла едва заметная, высокомерная усмешка. «Так ему и надо», — подумала Гермиона, и это была чистая, неприкрытая, почти животная мысль, вырвавшаяся из глубин её раздражённой души. Холодное удовлетворение наполнило её, заглушая на мгновение страх. Пусть теперь он узнает, что такое настоящая боль, что такое настоящая борьба. Пусть его гладкие, холёные руки узнают, что такое грязь и кровь. Теперь можно выдохнуть, но только на несколько секунд. Это был лишь первый шаг в этом жестоком танце. Кто следующий? Чья жизнь будет брошена на алтарь Капитолия? Сердце снова заколотилось, требуя ответа. Эффи Бряк, чьё лицо, покрытое слоем белой пудры и румян, казалось застывшей маской, а губы были накрашены ярко-розовой помадой, подошла к другой, такой же блестящей склянке. Её пальцы, обтянутые перчатками, словно паучьи лапки, изящно вынули оттуда скомканную бумажку. Секунды растянулись в вечность. Гермиона чувствовала, как её собственное дыхание застряло где-то в груди, словно камень. Эффи вновь обратилась лицом к стоящим перед ней людям, на этот раз её взгляд, яркий и бессмысленный, скользнул по толпе девочек, что жались друг к другу, словно напуганные зайцы, в страхе быть выбранными. — Грейнджер Гермиона! — громкий, пронзительный голос Эффи оглушил её, пронзил насквозь, как ледяной клинок. Это было не просто имя, это был приговор, отрезавший все пути к отступлению. Грейнджер?! Это не она! Это ошибка! Мозг Гермионы лихорадочно перебирал варианты, пытаясь найти хоть какую-то логику, хоть какое-то объяснение. Или она? Нет, не может быть! Как она может быть трибутом?! У неё мама, которую некому будет кормить, которую некому будет вытаскивать из омута отчаяния. У неё работа в книжной лавке, которая была единственным способом выжить. У неё жизнь, хрупкая, но такая ценная. Толпа, до этого сжавшаяся в единое целое, начала толкать её вперед, к кафедре, к Эффи, к Малфою, к тому, что теперь казалось её неминуемой гибелью. Каждый толчок был словно удар, выбивающий из неё остатки воздуха, остатки надежды. Ей не нужно было поворачиваться, чтобы почувствовать тяжесть сотен взглядов — сочувствующих, любопытных, облегчённых. Гермиона шла, как сомнамбула, её ноги двигались сами по себе, не подчиняясь её воле, ступая по камням площади, которые теперь казались холоднее льда. Все мысли и чувства исчезли, остались лишь непонимание — простое, холодное, всеобъемлющее непонимание. Её острый, аналитический ум, который всегда находил ответы на самые сложные вопросы, теперь был пуст, обездвижен шоком. Не было страха, не было ненависти, не было даже печали. Только эта странная пустота, словно кто-то выдернул из неё сердце и мозг, оставив лишь оболочку. Она была выбрана. И это было лишь начало. Она стояла на сцене, рядом с надменным Малфоем и Эффи Бряк, чья фальшивая улыбка казалась отвратительной маской. Кафедра под ногами казалась незыблемой, но весь мир вокруг Гермионы качался, словно утлая лодка в шторм. Пустота в голове начала медленно, мучительно заполняться. Вдруг, сквозь гул в собственных ушах, раздался женский вопль – резкий, пронзительный, полный такой невыносимой боли и отчаяния, что он надорвал и без того хрупкие струны души Гермионы. Мама. Это было единственное слово, единственная мысль, способная пробиться сквозь пелену шока. Она узнала этот голос, этот крик, который слышала так часто в ночной тишине после смерти отца. Женщина, её мать, выбежала к ограждению, окружающему площадку, её движения были неуклюжими, но полными безумной решимости. Она пыталась прорваться к дочке, к единственному, что у неё осталось. — Не она, только не она, умоляю! — кричала миссис Грейнджер, бросаясь на металлический барьер, её голос срывался на хрип. — Заберите меня, но не её! Но тут же, словно из ниоткуда, появились пара мужских рук миротворцев — грубых, сильных, обтянутых форменными перчатками. Они стали оттаскивать её назад, прочь от сцены. Мать Гермионы сопротивлялась, её тело, ослабленное горем и недоеданием, казалось на удивление крепким в этот момент отчаянной борьбы. Она пыталась вырваться, царапалась, брыкалась, но их было двое, и они были сильнее. Сзади её сильно ударили, куда-то в поясницу или по голове, и она рухнула на колени, согнувшись пополам, словно сломленная ветка. На её губах, искаженных болью, появилась улыбка, но она была полна горечи, понимания, принятия неизбежного. — Я и папа всегда любили тебя, доченька, — прохрипела мать, её голос был едва слышен, но Гермиона уловила каждое слово, словно оно было произнесено прямо в её ухо. — Прости, что была плохой матерью. И её унесли. Несли, как мешок с мусором, её тело обмякло, беспомощно свисая в руках миротворцев, которые безжалостно утащили её за пределы оцепления. — Нет, подождите! Пустите меня к ней! Мама! — Гермиона бросилась к краю сцены, её ноги наконец-то почувствовали боль, словно просыпаясь от оцепенения. Но она не успела сделать и пары шагов. Ей грубо схватили за локоть, железная хватка миротворца впилась в её плоть, и её куда-то повели, прочь от матери, прочь от всего, что она знала. — Пустите меня, отпустите! Мама, мамуля! — слова вырывались из её горла, раздирая его, но были лишь слабым писком в этом жестоком мире. Её грудь стиснули рыдания, дикие, неудержимые, словно внутри неё прорвалась плотина. Хотелось броситься к матери, вырвать волосы этим мужчинам, расцарапать им лица до крови, чтобы их гладкие, безразличные лица хоть что-то почувствовали. И кричать. Кричать до изнеможения, до хрипа, до разрыва связок, пока лёгкие не опустеют. И умереть. Просто умереть здесь, на этой проклятой площади, рядом с матерью, чтобы не видеть, не чувствовать, не помнить этого кошмара. Но даже это было ей не позволено. Девушка лягалась и пыталась вырваться, её ослабленные голодом и горем руки и ноги были поразительно сильны в этом приступе отчаяния, но ей этого не дали. Миротворцы, молчаливые, как тени, и крепкие, как сталь, тащили её по коридорам, что петляли за сценой. Наконец, её втолкнули в какую-то комнату и оставили одну. В замке тяжело, с металлическим щелчком провернулся ключ, отрезая её от внешнего мира, от матери, от всего. Она быстро огляделась. Все стены были обиты красным, давящим бархатом, который казался слишком роскошным, слишком вызывающим для Дистрикта двенадцать. Ковер и диван, стоявший посередине комнаты, были того же насыщенного, кроваво-красного цвета. Рухнув на диван, Гермиона закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этой навязчивой, кричащей роскоши. В этот момент нахлынули эмоции — море эмоний, которые до этого были заперты, подавлены шоком. Снова хотелось кричать до безумия, до боли в связках. Хотелось рвать этот бархат, которым была обита комната, раздирать его ногтями до тех пор, пока не покажется голая стена. Хотелось вырваться отсюда, сломать дверь, разыскать маму. Броситься к ней и обнять, уткнувшись в её плечо, как будто она маленькая девочка, как будто ничего этого не случилось. Казалось, что мир, который она знала, мир, который она так упорно пыталась сохранить, треснул пополам, а его острые, кровоточащие осколки вонзились в Гермиону, раня и убивая её изнутри. Неожиданно для самой себя, для своего обычно столь сдержанного и логичного характера, она закричала. Кричала, пока не почувствовала, как горло раздирается от боли, пока в лёгких не кончился весь воздух. Кричала, пока не поняла, что её крики тонут в этой бархатной тюрьме, не достигая ни одной живой души. — Тебя все равно никто не услышит, — раздался холодный, отстранённый голос сзади, заставив Гермиону вздрогнуть. Девушка резко обернулась и увидела молодую женщину, стоявшую в дверном проёме, ведущем, видимо, в другую часть комнаты. У неё были длинные, тёмные, как вороново крыло, волосы, собранные в тугой хвост, она была одета в простые брюки и блузку без излишеств — слишком просто для Капитолия, но слишком хорошо для Дистрикта каменщиков. В её взгляде не было ни сочувствия, ни упрёка, лишь странная, почти пугающая отстранённость. — Ты меня не узнаёшь? — усмехнулась та, её губы искривились в горькой, уставшей ухмылке, словно она уже видела подобное миллион раз. Разумеется, Гермиона её знала. Единственная победительница Дистрикта №12, чье имя было легендой, чье лицо было символом. О ней твердили постоянно; видео с её интервью, с её триумфальными моментами, пусть и давними, каждый день запускали в эфир, чтобы напомнить жителям Дистрикта о возможностях, которые дарили Игры. Вот только имя… имя вылетело из головы Гермионы, затерявшись в вихре паники и горя. Оно было на кончике языка, но не желало появляться. Перед ней стояла сама победительница голодные игры, звезда Капитолия. И эта мысль, наконец-то пробившаяся сквозь туман, была почти так же ошеломляющей, как и осознание собственной участи. — Кэтрин Монтегю, раз ты забыла, — с этими словами, произнесенными голосом, лишенным всякого тепла, она села рядом с Гермионой на бархатный диван. Её движения были изящны и отточены, но в них чувствовалась усталость, старая, вековая усталость, которая пропитывала весь мир вне Капитолия. — Как мама? — быстро, сбивчиво спросила Гермиона, её голос был хриплым после криков, словно она предчувствовала ответ, но отчаянно цеплялась за крохотную ниточку надежды. Кэтрин закрыла глаза. Это было единственное движение, которое выдавало в ней хоть какую-то эмоцию. Затем её веки дрогнули, и она посмотрела на Гермиону взглядом, полным горькой жалости, какой-то тихой скорби. — Она… умерла. Из Гермионы, как будто, весь дух вышибли. Мир не просто треснул, а рухнул, погребая её под своими руинами, оставляя лишь звенящую пустоту. Последняя ниточка, что связывала её с прежней жизнью, сгорела, исчезла, оставив лишь пепел. Её тело застыло, мышцы окаменели. Она не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть. Лёгкие, казалось, превратились в камень, горло сжалось, отказываясь пропускать воздух. Она вот-вот умрёт! Эта мысль, холодная и ясная, пронзила её. — Смотри на меня, смотри на меня. — Голос Кэтрин, резкий и властный, но в то же время удивительно спокойный, прорезал пелену нарастающего удушья, немного вернув Гермиону к действительности. Девушка сфокусировала на ней взгляд, её глаза были широко распахнуты, но ничего не видели, кроме неясных очертаний. — А теперь попытайся вдохнуть. Да-да, вот так. Глубоко. Постепенно, с трудом, лёгкие Гермионы начали подчиняться. Первый вдох был судорожным, болезненным, словно она пыталась вдохнуть огонь. Затем второй, третий. С каждым вдохом в голову поступал кислород, медленно, словно густой туман, проясняя сознание Грейнджер. Эмоции, этот дикий шквал горя и отчаяния, ушли, отступили, оставив после себя лишь холодную, острую, жгучую боль, которая теперь поселилась глубоко внутри, став её вечной спутницей. Мама умерла. Отец умер. Теперь она была одна. Совершенно одна в этом жестоком мире, где каждый новый день был борьбой за выживание. — Она… мучилась? — спросила Гермиона. Её голос был жестким, равнодушным, чужим, словно принадлежал не ей, а кому-то другому, кто потерял способность чувствовать. Она не хотела знать, но не могла не спросить. — Нет. Она не приходила в сознание, — жестко, отрывисто проговорила Монтегю, её глаза, казалось, видели слишком много таких трагедий. — Её последние слова были о тебе. Голос красавицы чуть смягчился, почти незаметно, словно ледяной покров на мгновение истончился, но Гермиона не смогла это услышать. Стон, дикий, разорванный, вырвался из её горла, словно из раненого зверя. Она плакала, но не в три ручья, как ребёнок, а рваными, судорожными всхлипами, которые шли откуда-то из глубины груди, из самой её души, и каждое содрогание тела было подобно удару молота. Слезы жгли глаза, но не приносили облегчения. Спустя время, которое могло длиться минуты или часы, Гермиона немного успокоилась. Слёзы высохли, оставив на лице лишь соляные дорожки. Она была опустошена, но и в этой опустошенности появилось некое подобие ясности. — И кто я теперь? Что мне делать вообще? — поинтересовалась девушка, её голос снова был чужим, лишенным интонаций, словно она просто произносила слова, не вкладывая в них смысла. — Теперь ты трибут. А я твоя наставница, — ответила Кэтрин, и в этих простых словах заключалась вся суровая правда её нового, ужасного существования. Прежний мир рухнул. Последняя ниточка, связывающая с обыденностью, с привычной, пусть и нелёгкой, жизнью — мама — порвалась, перерезана безжалостной рукой судьбы. Если старая жизнь была не самой лучшей, наполненной лишениями и страхом, то новая ничего хорошего не обещала. Только голод, боль, предательство и смерть. Гермиона почувствовала, как темнота окутывает её, не физическая, а внутренняя, проникающая в каждую клетку. Грусть и безысходность заполнили её сердце, оставляя лишь пустоту, которая теперь казалась её единственной спутницей. Её жизнь превратилась в кошмар, из которого не было выхода. Она была всего лишь девочкой, оказавшейся в центре ужасной игры, где ставки были слишком высоки — её собственная жизнь и память о тех, кого она потеряла. Что она может сделать против системы, которая никогда не считалась с её мнением, с её чувствами, с её существованием? Системы, что сломила её отца, а теперь и мать. Гермиона вспомнила глаза своей матери, полные любви и заботы, которые она видела в последний раз, когда та умоляла за неё. Теперь эти глаза навсегда закрыты. Она была оставлена одна, как осиротевший птенец, выброшенный из гнезда в мир, полный хищников, без шанса на выживание. Но даже в этой кромешной тьме, где-то глубоко внутри, тлел уголёк, крошечная искра. Искра ненависти. Ненависти, которая могла либо сжечь её дотла, либо разжечь в ней огонь, способный противостоять всему Капитолию. — Ты сильная, — произнесла Кэтрин, её голос был низким и уверенным, словно читая её мысли, словно она уже видела этот слом сотни раз и знала, что за ним последует. — У тебя есть всё, чтобы справиться с этим. Но как? Как можно быть сильной, когда у тебя нет причин для борьбы? Когда всё, за что ты держалась, вырвано с корнем? Её мать, её работа, её будущее — всё исчезло в одночасье. Ради кого теперь сражаться? За что цепляться? Разве цель выживания ради самого выживания достаточно сильна? Эти мысли, острые, как осколки стекла, резали её изнутри. Слёзы снова навернулись на её глаза, горячие и горькие, и она не могла сдержаться. Эмоции захлестнули её, как буря, как цунами, унося с собой все надежды и мечты, оставляя лишь руины. Слёзы текли по её щекам, обжигая кожу, и каждый всхлип был ударом в грудь. Она была всего лишь человеком, и эта боль была слишком велика. — Я не знаю, смогу ли я, — прошептала она, её голос был едва слышен, полный такого глубокого отчаяния, что, казалось, оно пропитало весь бархат стен. — Мне незачем… — Ты сможешь, — уверенно ответила Кэтрин, и в этот раз в её голосе прозвучало что-то, чего Гермиона не ожидала. Нечто тёплое, почти человеческое. — И ты не одна. Гермиона подняла глаза, полные слёз и боли, и посмотрела на неё. В глазах Кэтрин, обычно холодных и отстранённых, она увидела нечто большее, чем просто жалость или формальное сочувствие. Она увидела искру надежды. Искру понимания. Словно Кэтрин видела в ней не просто очередного трибута, а что-то большее. Это была странная, незнакомая теплота, пробившаяся сквозь ледяную броню Капитолия. Но сможет ли она действительно встать на ноги после такого удара, когда весь её мир был разорван в клочья? Сможет ли эта искра надежды разжечь в ней огонь, который был нужен для Игр, для выживания? Или она погаснет, оставив Гермиону в полной темноте? Ей предстояло узнать.